Народное преданіе разсказываетъ, что этой страшной рѣзнѣ предшествовали торжественныя похороны, которыя гайдамаки велѣли своимъ жертвамъ справить по себѣ еще при жизни.

Это опять-таки было то 8Лое глумленіе надъ несчастными, которое гайдамаки дѣлали въ Черкасахъ надъ двѣнадцатью еврейками, а въ Лисянкѣ надъ ксенд- зомъ и евреемъ, повѣшенными на одну балку съ собакой.

— Hy что, паны-отцы? Мы васъ слушаемся: послушайтесь же вы наеъ хоть одинъ різъ, и мн васъ наградимъ.

— Что прикажете, вельможные паны? говорятъ базиліяне, дрожа отъ страху.

— Возьмите вы кресты, пройдите по улицамъ и справьте похороны.

Базиліяне взяли кресты и пошли по улицамъ, отправляя свои похороны. Народъ плачетъ по всему городу. И базиліяне. отправляя похороны, плачутъ.

Когда кончилась похоронная процессія,атаманъ наградилъ базі- ліянъ червонцами и обратился къ гайдамакамъ: \'

— Hy что, молодцы, видите какіе хорошіе жупаны на панахъ? ] A у васъ, бѣдныхъ, иной разъ и рубашки нѣтъ. A нуте-ка, принимайтесь 8a дѣло.

Тогда уже и началась рѣзня *)•

Сахъ Гонта съ другими сотниками и цѣлою толпою казаковъ подошелъ къ базиліянскому монастырю, гдѣ скрывался Младановичъ и другіе, ожидавшіе смерти католики. Остановясь у церковныхъ дверей, Гонта приказалъ, чтобы Младановичъ и подскарбій Рогашевскій явились къ нему. У Младановича была жена, 84-лѣтняя мать, четыре сестры, два шурина, трое дѣтей, въ томъ числѣ Вероника, разсказомъ которой мы теперь пользуемся, и нѣсколько племянниковъ. Рогашев- скій имѣлъ жену и четырехъ дѣтей. Прежде вызвали Младановича²). Онъ вышелъ на церковную паперть и вмѣстѣ съ женою и дѣтьми подошелъ въ Гонтѣ. Вероника была около отца и хорошо слышала, что онъ говорилъ Гонтѣ:

— Пане Гонто! (сказалъ онъ).

He знаю, что отвѣчалъ Гонта —замѣчаетъ дочь Младановича— но я помню свирѣпое выраженіе лица его.

Говорятъ, что Гонта, указавъ Младановичу на убійцъ и на бывшій лагерь у Грекова, сказалъ:

— Дивись, панъ подстолій, якъ гуляють.

Тогда Младановичъ, обращаясь въ другому уманскому сотнику, изъ села Хващеватой, Ереміи Панку, сказалъ въ полголоса:

— Пане Еремо, спасай насъ.

— Нехай васъ Богъ ратуе, а я уже васъ не обороню, отвѣчалъ тотъ со слезами.

Младановичъ, услышавъ это, обратился въ Веронивѣ, какъ въ старшей дочери, имѣвшей 18 лѣтъ, и, возлагая на нее снятую съ себя небольшую икону Божіей Матери, сказалъ: „Это наслѣдіе моихъ предковъ. Пусть Пресвятая Дѣва, здѣсь изображенная, защйтитъ тебя. Если переживешь наше бѣдствіе, то храни свято послѣдній даръмой*. Потомъ, вынувъ кошелекъ и положивъ его въ карманъ Вероники, присовокупилъ: „Вотъ все, что тебѣ могу оставить*. Это былъ ко-

\') Кулишъ, Записк. о Южной Руси.

^а) Липоманъ говоритъ только, что въ костелѣ «dal ei§ stysczeC glos ja- kiegos z tycb zb6jc6w naezelnika, izby wyszedt z kosdola do Gonty komisarz і kassyer z cal^ rodzin^.

шелекъ съ золотымиденьгами. Ho тутъ Гонта крикнулъ, чтобъ оба семейства, и Младановичѳй, и Рогашевскихъ, увели прочь.

Бнли причины, по которымъ Гонта такъ ожесточенъ бнлъ противъ Младановича. Потоцкій, увнавъ о волненіяхъ на Украинѣ н желая обезопасить свои имѣнія, особенно Умань, за нѣсколько недѣй до взятія этого города гайдамаками, написалъ Гонтѣ очень ласковое письмо O и обѣщалъ ему подарить въ полную собственность хутора (foiwarki), которыми уже владѣлъ Гоита, а двѣ деревни оставить ему въ пожизненное владѣніе, если онъ въ охраненіи Уманщизнн, и въ особенности Умани, останется ,вѣрнымъ я старательнымъ ²).

— „Зрадца! измѣнникъ! почему ты не пова8алъ мнѣ этогодись- ма? Что ты выигралъ, утаивъ его? Ты далъ поводъ во всѣмъ зтшгь жестокостямъ! Тн (показывая на трупы) причина разлитія этой крови!*—и ударилъ, его саблею по открытой головѣ.

Окровавленный Младановичъ упалъ у ногъ Гонты и тутъ же изрубленъ былъ въ куски казаками. Его жена и остальное семейство, за исключеніемъ дочери Вероники и маленькихъ сыновей, не смотря на просьбы и горькія слезы, были раздѣты до нага и среди безствд- ныхъ ругательствъ и насмѣшекъ исколоты пиками. Тутъ жѳ раэбоі- никн привели эконома умансваго замка, Скаржинсваго, босаго и одѣтаго въ рубище, и не смотря на то, что Гонта хотѣлъ защитить его, крестьяне, которыхъ онъ по своей должности иногда наказывалъ, требовали, чтобъ онъ бнлъ убитъ. Q онъ былъ убитъ ружейнымъ выстрѣломъ (г Uumu zazartego posp6lstwa).

Вероника Кребсъ говоритъ, что когда ѳе увели отъ отца, он» почти безъ памяти прошла на церковный дворъ. Ho тутъ кто-то уда-

*) .... „реІеп laskawych wyraz6w Iiet^u. *) .... „wiernym, czulym i Starannym^u.

рилъ ее пикою и она упала. Ударившій поднялъ еѳ за волосы, чтобы отнять отцовскія деньги. „Я. думала—говоритъ она—что уже пришелъ мой послѣцній часъ, что онъ убьетъ меня, но толстый на косточкахъ корсетъ, который тогда носили, спасъ меня отъ смерти: пика причинила мнѣ только легкую рану[49].

Вскорѣ пригнали въ нимъ еще большую толпу людей, и они всѣ, посреди мертвыхъ тѣлъ, брошенныхъ на улицахъ, добрались до »во- жнсарни*, которая была огорожена палисадомъ на подобіе з&мка.

Тогда началось крещеніе католиковъ и евреевъ. Крещеніе это происходило при колокольномъ ввонѣ, среди священныхъ хоругвей. Священникъ дрожалъ отъ страху, совершая ѳто странное крещеніе,— и нельзя было не дрожать: другой священникъ, который отказался совершать этотъ обрядъ, былъ убитъ. Кумовьями были тѣже самые гайдамаки, которые согнали въ церковь толпу православныхъ по неволѣ. Когда начали крестить дѣтей Младановича, старикъ-священникъ, совершавшій этотъ обрядъ, съ горькими слезами спросилъ: „Гдѣ же воспріемники отъ вупели?* Толпа казаковъ закричала: „христить! хрнстить! Желѣзнякъ и Гонта куин!“

Послѣ церемоніи всѣхъ перекрещенцевъ погнали въ казармы, гдѣ прежде еодержались преступники. Туда они шля буквально по тру-

паиъ. Въ казармахъ было уже такое множество народа и такая тѣснота, что даже стоять свободно нельзя было. Крики убійцъ, вопли и стоны убиваемыхъ раздавалисьбезпрестанно. Уже смеркалось, когда Вероника увидѣла, что какой-то молодой казакъ пробивался въ толпѣ и громко спрашивалъ: „Есть тутъ діти Младановича?[50] Когда онъ приблизился, Вероника узнала въ немъ старшаго сына Рогашѳвскаго, бывшаго казначея, который уже былъ убитъ въ этотъ день.

Липоманъ говоритъ, что не одинъ Рогашевскій спасся подобнымъ образомъ. Злоба гайдамаковъ направлена была на поляковъ и на евреевъ, а потому, чтобы спастись, надо было скрыть свое польское или еврейское происхожденіе и своЙ шляхетскій или еврейскій обликъ M выговоръ. Въ пугачевщину такимъ образомъ спасались отъ смертк дворяне, одѣваясь въ крестьянское платье и пачкая себѣ лице и руки, чтобъ они казались загрубѣлыии, мужицкими. Такъ и поляки дѣлали | въ Уиани. Иные изъ шляхтичеЙ, не успѣвшіе спастись бѣгствомъ, oeo- \' бенно знавшіе нѣкоторыя православныя молитвы и умѣвшіе пѣть pye- , скія пѣсни, выдавали себя за крестьянъ, и такимъ образомъ избѣжали смерти. Липоманъ прибавляетъ, что особенно спасительнымъ въ этомъ

случаѣ оказывалось пѣніе илн нолитва о святомъ Николаѣ \'). Были случаи, что гайдамаки и уманскіе казаки, присутствовавшіе при крещеніи шляхтяновъ и евреевъ, выбирали еебѣ тѣхъ, воторня имъ нравились, и женились на нихъ; другіе же брали себѣ знакомыхъ мужчинъ и посредствомъ крещенья старались избавить ихъ отъ смерти; третьи же просто изъ жалости заступались за незнакомыхъ, крестили ихъ и потомъ выпускали на свободу.

Go самыя страшныя жестокости ожидали базиліянъ, спрятавшихся въ своеиъ костелѣ, и евреевъ, вапершихся въ синагогѣ. Тучапсвій, какимъ-то чудомъ спасшійся отъ смерти, такъ описываетъ нападеніе гайдамаковъ на католическія церкви: „Когда уже пе осталось никакого сопротивленія, гайдамаки бросились какъ бѣшеные—одни въ ба- зиліянсвую, а другіе въ приходскую католическую церковь (koscioI jarny). Въ сей послѣдней одинъ изъ атамановъ вбѣжалъ на амвонъ, и тамъ, ругая безстыднымъ обравомъ присутствующихъ дворянъ, осмѣи- вая святне обряды и литургію, богохульствуя, ругаясьдаже надъ святыми тайнами, иконами и вѣрою латинскою, закрнчалъ на своихъ: „Ну-жъ, братці, убивайте!"—гайдамаки ринулись на самыхъ важнѣйшихъ и почетнѣйшихъ людей. Настоятель церкви, отецъ Вадовсвій, приколотъ копьями у самаго алтаря. Дворянъ—однихъ обнажали и топорами рубили, другихъ пиками, ножами, дубинами емерти предавали. Сѣдовласыхъ старцевъ за волосы вытаскивали, женщинъ (deli- katne damy) публично безчестили и убивали. Дѣтей въ куски раздирали. To же происходило въ церкви базиліянсвой (kaplica ks. bazylia- nOw). Ранивъ ружейными выстрѣлами отца ректора Еостецваго, когда онъ, не смотря на свои мученія, разбросанные по землѣ для поруганія святые дары (hostiae) собиралъ и съѣдалъ, пиками добцди и въ канаву бросили. Другихъ базиліянсвихъ монаховъ, вице-ректора Яна Левиц- каго, Илію Магеровича, Епифанія Кахоцкаго, Либерія Очаскаго и Маевскаго, извлекши ияъ церкви и раздѣвъ, жестоко били, требуя,

*) ...„umiejgcy dobrze pacierze i spiewa Гайданаки Стіни розвалили;

Розвалили—объ каміння Бсендзівь розбивали,

A школярівь у криниці Живнхъ поховали.

He схотря на то, что колодезь этотъ (криница) былъ глубиною до двухъ сотъ сажень, онъ весь наполненъ былъ трупами. Дѣтеб же своихъ Гонта, розысвавъ ночью хежду грудахх убитыхъ, вынесъ тайно за городъ и похоронилъ. Неудивительно, что когда всѣ гайданаки пировали по совершеніи своего страшнаго дѣла, одинъ Гонта, говорятъ польскіе писатели, тосковалъ и далеко не былъ счастливъ торжествомъ своихъ товарищей.

Болѣе сутокъ провели гайдамаки въ этомъ опьяненіи. По свидѣтельству однихъ писателей, ~полегло въ Умани до 18,000 убитыхъ ж замученныхъ всякими муками жертвъ народнаго ожесточенія *) По другимъ—въ уманской рѣзнѣ погибло до двадцати тысячъ²). Только подъ конецъ, утомившись жестокостями, гайдамаки „ начали смиряться и, желая пощадить остальныхъ жителей, постановили окрестить илж обратить ихъ въ православіе посредствомъ прежде употреблявшагося обряда троекратнаго погруженія въ святой купели". Подобная пощада оказана былаидѣтямъ Младановича, которыхъ даже позволили увезтж изъ Умани. „10 числа передъ полуднемъ — говоритъ Вероника Кребсъ—услыхалн мы (въ казармахъ) голоса казаковъ, говорящихъ, что Желѣзнякъ и Гонта прибыли къ казармамъ и приказали отыскать дѣтей Младановича. Я почти радовалась этой участи, думая, что мой послѣдній часъ насталъ... Когда мы вышли на улицу, тоувидѣлж

O ... Tnczap.

*) Lip.

Гонту, сидящаго на лошади, а подлѣ нѳго какого-то старика поселянина, низко кланяющагося и усердно цѣловавшаго его ноги. Гонта, увидя насъ, скавалъ ему: „Отъ тобі собакъ двое—бери ихъ“. Желѣзнякъ, стоявшій немного додальше, тоже верхомъ, приказалъ подвести насъ въ себѣ. Долго глядѣлъ онъ на насъ молча, и я могла замѣтить, что онъбылъ русоволосый, большого росту, хорошей наружности u одѣтъ въ богатое польское платье. Тотъ же старивъ поселянинъ подошелъ въ нему и, цѣлуя въ ногу, что-то говорилъ. Желѣзнякъ сказалъ кротко, обращаясь къ Гонтѣ: „тось, пане воеводо, подаровавъ тіі діти?" Гонта отвѣчалъ: „нехай до чорта беруть", и, обратившись къ старику, сказалъ: „беріть ихъ собі, бо ипанъ Желѣзнякъ просить, щобъ ихъ вамъ подаровати". Услышавъ это, старивъ еще разъ поклонился, взялъ насъ за рукии,пробираясь чрезъ груды труповъ, довелъ до своей телѣги, въ которой сидѣлъ другой старикъ, немного помоложе перваго. Насъ усадили на телѣгѣ, которая и поѣхала довольно скоро. Когда мы выбралиеь въ поле, нашъ путеводитель сказалъ: „моі бідні діти, Богъ зъ вами, не лякайтесь—я осадчій зъ Оситни, а то ніб братъ". Такъ цасъ привезли въ Оситну, гдѣ и переодѣли въ крестьянское платье. Днемъ съ поселянами ходили мн въ поле какъ бы для работы, а ночью прятались въ камышахъ. Добрые избавители напга боялись еще поселянъ, которыхъ часть пристала къ гайдамакамъ. Дня два спустя, пришелъ туда молодой учитель брата моего Павла, Хмѣлевичъ, спасшійся тѣмъ, что, переодѣтый казакомъ, рыскалъ по городу еъ гайдамаками, и потому невольно былъ свидѣтелемъ всѣхъ ужасовъ. Онъ мнѣ разсказывалъ, что видѣлъ, какъ много мертвыхъ тѣлъ бросали въ упомянутый выше колодезь, передъ ратушею, и что тамъ жѳ погребены тѣла несчастннхъ налихъ родителей".

Въ исторіи пугачевщины представляется тотъ замѣчательный фактъ, что крестьяне весьма рѣдко спасали своихъ господъ отъ мще- нія пугачевцевъ: такъ были случаи, что крестьяне изъ любви ижало- сти въ „доброму барину" укрывали или его самого или его дѣтей, наряжая въ креетьяисвое платье, иногда крестьяне пачкали барча- таиъ лицеирукн, чтобъ они болѣе походили на врестьянсвихъдѣтей. Ho эти случаи, повторяемъ, были весьма рѣдки, тогда какъ случав противоположнаго свойства представляются на важдоиъ шагу: то госпожу, которая давала мало соли своимъ дворовымъ, сѣкли до крови и

Г&Кдям&чинэ> ДЄ ллгїІл

Digitized by ѴлООУІС

по избитымъ мѣстамъ посыпали солью; то выдавливали у беременныхъ> дворянокъ „дворянское отродье*; то вѣшали помѣщиковъ за члены, съ помощью которыхъ они особенно злоупотребляли своею властью. Такихъ возмутительныхъ примѣровъ пугаяевщила представляетъ такъ много, что перечисленіе ихъ и утомительно, и оскорбительно для нравственнаго чувства человѣка. Эта же возмутительная сторона весьма ярко выступаетъ и въ исторіи гайдамачины, а въ особенности въ уман- ской рѣзнѣ. Ho послѣдняя представляетъ особенное явленіе, отличающее ее отъ пугачевщины.

Въ пугачевщину, русскій человѣкъ, вовлеченный въ общее народное движеніе, является только какъ крестьянинъ по отношенію къ помѣщику, и потому на помѣщикѣ, какъ и на всякомъ представителѣ власти, вымещаетъ всѣ свои жизненныя невзгоды. Движеніемъ южно- русскаго народа во время уманской рѣзни руководили болѣе сложные нравственные мотивы: южно-русскій народъ ставилъ себя не только въ положеніе крестьянина по отношенію къ помѣщику, HO и въ положе віе русскаго по отношенію къ поляку. Вотъ почему въ исторіи гайДа- мачввы насъ поражаетъ слѣдующее явленіе, котораго мы не занѣтилк въ исторіи пугачевщины. Вогдя украинецъ сталкивался съ полякомъ, какъ съ полякомъ и латинцемъ, или съ евреемъ, какъ съ христопродавцемъ, онъ былъ неумолимъ и ожесточеніе его являлось какъ бы безсмысленнымъ. Тутъ шло выдавливаніе дѣтей изъ материнскихъ утробъ, битье младенцевъ объ камни, бросанье юныхъ студентовъ ба- зиліянской школы живьемъ въ глубокій колодезь, вѣшанье поляка, еврея и собаки на одной балкѣ. Противъ поляка и еврея шли поэтожу и женщины съ xonaTaMHHcepnaMH(zozogann,nozami,rydlami,serpami).

Eo когда украинецъ сталкивался съ полякомъ какъ съ помѣщикомъ, іъ былъ милостивѣе къ нему, чѣмъ великорусскій крестьянинъ къ юему барину въ пугачевщину. Фактъ зтотъ стоитъ вниманія. Въ f XVllI вѣкѣ полякъ, какъ помѣшикъ, былъ добръ въ своему крестья- ¹ нину и—какъ мн сказали въ своемъ мѣстѣ—несравненно добрѣе, чѣмъ украинскій панъ и старшина къ своему брату украинскону крестьяниву. Въ первомъ случаѣ являлось чисто національное и историческое, хотя, можетъ быть, не вполнѣ логическое озлоблеиіе. Оттого гайдамакъ, не будучи крестьявиномъ, а изображая изъ себя нѣчто въ родѣ казака, былъ неумолимѣе въ поляку, чѣмъ крестьянинъ, подня>

тнй въ гайдамачину обшимъ движеніемъ. Гайдамакъ имѣлъ дѣло только съ полякомъ, тогда какъ крестьянинъ—и съ полякомъ, и съ , помѣщикомъ, и какъ помѣщика онъ щадилъ поляка и при возможно- і сти спасалъ его, что казалось бн совершёМно негармонирующимъ съ \