Такимъ образомъ съ понятіемъ о гайдамакѣ никакъ нельзя соединить понятія объ удаломъ добромъ молодцѣ понизовой вольницы.

Если между гайдамаками и были разбойники и воры въ полномъ значеніи этого слова, то это только исключенія, но въ отношеніи къ полякамъ н евреямъ даже и эти послѣдніе не считались ни ворами, ни разбойниками.

Изъ этого само собою явствуетъ, что мѣры, въ которымъ прибѣгали поляки для удержанія южно-русскаго народа отъ гайдамачества, какъ-то втыканье на волъ гайдамацкихъ головъ и разсылка по городамъ и селамъ отрубленныхъ у гайдамаковъ рукъ и ногъ, не только нѳ удерживали этотъ народъ отъ походовъ на Польшу, но еще болѣе разжигали въ немъ чувство мести въ панамъ, прибѣгавшимъ въ такимъ позорнымъ мѣрамъ. Г. Овальвовсвій говоритъ даже, будто поляки нарисовали ту картину, изображающую казака съ бандурою, о которой

на говорили и на которой, дла устрашенія народа, нарисованъ былъ повѣшенный на деревѣ гайдамакъ, съ отрубленными ногами и руками— изображеніе участи, ожидающей будто бы въ Польшѣ всякаго гайдамака. Эту картину будто бы поляки старались распространить въ странѣ и тѣмъ удержать народъ отъ гайдамачества, но, какъ видно, всѣ усилія ихъ остались тщетными, потому что народъ совершенно иначе, чѣмъ поляки, смотрѣлъ на подвиги своихъ добрыхъ молодцовъ, что и выразилъ въ своихъ пѣсняхъ и преданіяхъ о главныхъ дѣятеляхъ гайдамачины.

При всемъ томъ, такое странное явленіе, какъ постоянные походы украинскихъ гультаевъ на Польшу, должно жѳ было наконецъ пону- \\ дить оба сосѣднія государства, и Россію, и Речь Посполитую, принять I болѣе рѣшительныя мѣры противъ гайдамачины, хотя мѣры ѳти, во 1 всякомъ случаѣ, могли быть только паліативными средствами противъ болѣзни, глубоко коренившейся въ организмѣ котораго-либо изъ двухъ I сосѣдственныхъ государствъ.

Въ перной половинѣ XYlll вѣка Малороссія, а вмѣстѣ съ нею н Запорожье, по возвращеніи изъ крымскаго подданства въ подданство русское, управлялись изъ Петербурга. Хотя въ этой нѣкогда независимой странѣ были и свои гетманы, и свои кошевые, но рядомъ съ ними правили страною и русскіе генералъ-губернаторы. Хотя тяжко было южно-русскому народу подъ управленіемъ своихъ гетмановъ, сотниковъ, кошевыхъ и разныхъ пановъ, какъ мы сказали выше, но къ этой тяжести прибавилось давленіе и изъ Петербурга, гдѣ существовала особая малороссійекая коллегія или министерская канцелярія. O неб архіепископъ Еонисскій .въ своей исто* ріи говоритъ, что, по преданію „общему и достовѣрному, канцелярія эта такъ упилась кровію южной Россіи, что ежели бы перстомъ руки божіей изрыть частицу земли на мѣстѣ томъ, гдѣ была министерская

канцелярія, то ударила бн изъ него фонтаномъ кровь человѣческая, пролитая министерскою канцеляріею*. Ho архіепископъ не договариваетъ того, сколько крови южно-русскаго народа пролито бало и ! мѣстными правителями, сотниками, писарями, панами и такимигероямм, какъ Полуботки и подобные имъ украинскіе дѣятели, которыхъ близорукая исторія чуть-чуть не канонизировала. Какъ бы то ни было, . но и петербургское управленіе тяжко отдавалось на южно-русскомъ народѣ. Еще большею тяжестью оно ложилось на Запорожье и на ѳго вольности, изживавшія свой вѣкъ. Линія крѣпостей и шанцовъ, протянутая между южною Россіею и землями польскими и татарскими, все уже и уже сдавливала эти вольности.

8*

россіяне скоро избрали способъ какъ тотъ мѣшокъ завязать, особенно съ помощью нѣмцевъ. Каваки обращались съ своими просьбами къ правительству, а правительство посылало къ нимъ такихъ людей, какъ бригадиръ Муравьевъ, который на просьбы депутатовъ объ указѣ относительно заселенія земель, отвѣчалъ имъ: „я самъ указъ".

Пришла очередь „убрать въ мѣшокъ* и гайдамачину. Н&нрав- ляясь къ польской границѣ, чтобы погулять на счетъ польскаго и еврейскагодобра,добрыемолодцн,кромѣсвоихъ часовыхъ на границѣ, | встрѣчали непріязненныя имъ лица въ строгомъ нѣмецкомъ начальствѣ, въ гусарской и пандурской стражѣ, а равно въ русскомъ солдатѣ. Тѣ именно мѣста, откуда они обыкновенно пробирались въ польскую веилю, находились уже подъ надзоромъ часовыхъ, тянувшихъ \' руку за московскими порядками. Притомъ же и своя собственная старшина етала относиться суровѣе къ добрымъ молодцамъ, которыхъ называли уже „самосбройцами* (негодяями), „шаЛостниками*, „пакостниками*, ворами и „проклятыми" гайдамаками. Старшину, съ своей стороны, сильно прижимало московское начальство, и оттого старшина такъ сурово начала относиться къ шалостямъ своихъ гультаевъ. Прежде запорожскіе старшины, на обвиненія запоржцевъ въ гайдама- чествѣ и въ нападеніи, кромѣ Польши, на владѣнія татаръ, отстаивали своихъ молодцовъ, говоря, что татарамъ обиды не запорожскіе казаки причиняютъ, но такіе люди, кои ни въ Малой Россіи, ни въ войскѣ запорожскомъ не служатъ, но что „уповательно, подъ прѳтекстомъ запорожскихъ казаковъ, сіе чинятъ польскіе гайдамаки и гультаи, шатающіеся по степямъ, и кромѣ степи, никакого пристанища себѣ не имѣютъ", и что такимъ образомъ „на запорожскихъ казаковъ только слова и напрасное нареканіѳ слѣдуетъ". По теперь настали нѳтѣвре- иена: приходилось уже думать нѳ о гайдамакахъ, а о томъ, устоитъ ли даже войско запорожское съ его стародавними вольностями, съ его безграничными степями и со всѣми его войсковыми клейнотами, ибо московское начальство такъ принялось за это дѣло, что добра ожидать нельзя было.

Запорожское войско видѣло, что конецъ его приближался, и чтобъ нераздражать „россіянъ*, стало душить гайдамачину.

Въ это самое время гайдамачина доходила до апогея своей силы.

У нея были уже свои територіи, свои крѣпости, какъ бы свое соб-

8

яа рѣкѣ Громоклеѣ и село Вербовое около Елисаветграда.

ственное государство, подобно Сѣчи. Россійское давленіе на малороссійскіе и запорожскіе порядки, въ сущности не современные и дикіе, сдѣлало то, что разнузданному казачеству, не ^ привыкшему къ стѣсненію, стало трудно дышать и въ Запорожьѣ. Сѣчь, подъ россійскимъ „недреманнымъ окомъ", становилась уже не Сѣчью,ачѣмъ-товъродѣ конногвардейскихъ казармъ въПетербургѣ, такъ что свободолюбивому казаку нельзя было и въ Сѣчи спрятаться. За всякую провинность, по указанію русскаго начальства, казаковъ бкли кіями у столба. Ни въ Польшѣ погулять, ни татаръ облупить^ нельзя было,—и вотъ казачество стало подумывать о заложеніиnoBoiJ Сѣчи, гайдамацкой. Это были послѣднія судорожныя движенія издыхавшаго казачества. Самые непокорные и наиболѣе провинившіеся изъ казаковъ ушли еще далѣе на югъ, и основали укрѣпленія на рѣкѣ Бугѣ, защищаемыя засѣками и пушками. Притоны ихъ были также !

Ha зто-то новое гайдамацкое государство—послѣдній отпрыскъ рыцарскихъ безженннхъ орденовъ—слѣдовало кошу обратить свои силы, чтобъ суровая кара русбкаго правительства за гайдамачину не упала на голову Запорожья, и безъ того низко опущенную. Новооснованная гайдамацкая республпка была очень сильна, если для покоренія ея потребовалоеь нѣсколько лѣтъ со стороны цѣлаго Зопорожья или такъ называемаго „добраго товариства", въ\' противоположность „проклятымъ гультаямъ". Эта война запорожскаго коша противъ гайдамаковъ началась съ 1755 года, со времени избранія кошевымъ Григорія Федорова Лантуха. Йзъ боязни ли русскаго правитель- ства илиизъ желанія выслужиться пѳредънииъ, Лантухъ открылъ рядъ походовъ противъ гайдамацкаго государства. Ему дѣятельно помогалъ въ зтомъ войсковой есаулъ Петръ Еалнишевскій, или Кал- нишъ, бывшій впослѣдствіи тоже кошевымъ.

Jd by

Ta казавъ еси, Калнишъ кошовий, що у січі мудро: Oft якъ вийшли изъ січеньки, на серденьку нудно. Ta казавъ еси, Калнишъ кошовий, что у січі гречі: Ой якъ вийшли изъ січеньки, оббивъ ворогъ плечі:

Я\'

Ой у січі на 6a8&pi побито колочкі—

Идутъ наші запорожці та н безъ сорочки.

Ta у січі на базарі загачена гребля:

Ой якъ вийшли изъ січенькн, побивъ ворогъ ребра.

Лантухъ и Калнишъ прежде всего старались сойдтись съ гайда- маками дружелюбно, и потому употребляли все свое усиліе я вліяніе, чтобы склонить ихъ къ переходу въ Сѣчь и къ прекращенію свонхъ походовъ на Польшу. Дѣйствительно, нѣкоторые изъ гайдамаковъ, или какъ говорится въ бумагахъ того времени, „шатающіеся въ положеніи сѣчевомъ гайдамаки* (т. e. принадлежащіе къ запорожскому войску) начали сноситься письменно съ Лантухомъ, какъ бы имъ воротиться въ Сѣчь, если только сѣчевое начальство приметъ ихъ. Въ противоположномъ же случаѣ, писали гайдамаки, _якогда-де приняты не будутъ, то могутъ разойтись въ чужіе краи“. При этомъ гайдамаки увѣряли Лантуха, что они-де впредь станутъ жить ,

въ чемъи присягти имѣютъ*. Выраженіе жить „постоянно*—весьма многозначительно въ устахъ гайдамака и запорожца: это значитъ— жить добропорядочно, спокойно, не шатаясь, не гуляя по чужимъ краямъ съ мечемъ и огнемъ. Гайдамаки обѣщали даже, что если „отъ кого-бъ могли быть до нихъ претензіи, обовязывали себе тѣхъ довольствовать*. Запорожцы, получивъ это проеительное письмо отъ гайдамаковъ и опасаясь, что эти гультаи, если ихъ не принять въ Сѣчь, „въ чужіе край разойдутся, и не неприключили-бъ тѣмъ войску запорожскому знатной, въ отчаяніи душъ своихъизлобства, притчинн*, т. e. вреда, рѣшились принять ихъ въ свое товариство и привести къ присягѣ. Тогда къ этимъ гайдамакамъ отъ коша отправлены.бнли четыре атамана: Шкурый, Затковскій, Ядутъ и Косапъ, „съ напоминаніемъ имъ, гайдамакамъ, чтобы они въ чужую сторону отнюдь не выходили." Съ этими атаманами гайдамаки прибыли въ Сѣчь и каждый явился въ тотъ курень, къ которому принадлежалъ прежде, когда не поступалъ въ гайдамацкую общину. Начальникъ сѣчѳвыхъ церквей Ѳеодоритъ Рудкевичъ привелъ раскаявшихся къ присягѣ „о постоянномъ ихъвпрѳдь житіи*.

Ho такихъ смирившихся гайдамаковъ было немного. Ha Бугѣ и Громоклеѣ оставалась еще цѣлая община непокорныхъ, которые не хотѣли гнуть шею ни передъ паномъ-ляхоиъ, ни передъ москалемъ,

ни даже передъ своими батьками-атаманами. Царство ихъ еще не бніо разрушено, и вотъ противъ этого-то разбойничьяго царства объявлена была война со стороны Лантуха и всего добраго товариства. Война была продолжительна и упорна. Генеральной стычви не было, но зато запорожцы губили гайдаиаковъ небольшими партіями и въ одиночку. Пощады не было непокорнымъ: захваченныхъ въ плѣнъ гультаевъ вѣшали въ Сѣчи, по большимъ дорогамъ и вездѣ, гдѣ представлялся удобный случай. He пощажены были и ихъ укрѣпленія: защищаемыя пушками засѣки на островѣ Буга, притоны на Громоклѳѣ, село Вербовое—все было взято и разорено, такъ что у гайдамаковъ нѳ оставалось уже ихъ неприступнаго гнѣзда, въ которомъ они могли укрыться отъ поляковъ и татаръ. Тѣ, которымъ надоѣла кочевая и опасная жизнь, приходили въ Сѣчь съ повинною, а потомъ явилась цѣлая шайка, въ сто чоловѣкъ, прося пощады и забвенія прошлаго. Шайка отдала Запорожью своихъ лошадей, оружіе, деньги.

Слава Лантуха, какъ истребителя гайдамаковъ, прошла по всѣмъ окрестностямъ, которыя наиболѣе страдали отъ ихъ набѣговъ.

Ho гайдамачину не легко было задушить даже и болѣе жестокими мѣрами. Зло, вызвавшее ее, оставалось, и гайдамачина, потерявшая нѣсколько сотъ изъ своихъ членовъ, перешедшихъ въ Сѣчь илиповѣ- шаяннхъ при большихъ дорогахъ, пополнялась новыми притоками этихъ бродячихъ силъ. Гайдамаки стали только осторожнѣе, покинули свои прежнія становища, не попадались на глаза запорожскимъ сыскнымъ командамъ, но зато забирались дальше въ глубь владѣній Речи Посполитой, перенесли свои притоны на Волынь, на Подолье, и продолжали свое кровавое дѣло, подобно Чупринѣ и Чортоусу. Это уже были такъ сказать отпѣтые люди, все покончившіе съ міромъ, и міръ этотъ не могъ ихъ принять, потому что они въ немъ не могли ужитьея. Это были своего рода монахи и служители религіи войны и крови, да иначе на нихъ и смотрѣть нельзя, какъ на монаховъ, отшельниковъ извѣстнаго гражданскаго общества. Всякая идея имѣетъ своихъ подвижниковъ, и таковы были монахи, подвижники идеи христіанства, таковы были рыцари-монахи всѣхъ орденовъ, тоже подвижники идем христіанства, только не словомъ и жизнью подвизавшіеся sa эту идею, аиечомъиубійствами и таковы были въ свое время монахи-запорожцы, удалившіеся отъ міра холостяки и служившіе идеѣ православія и идеѣ

борьбы съ бусурманами, а потомъ съ католиками, запорожцы съ XYIII вѣка выродившіеся въ гайдамаковъ. Всякая идея имѣетъ своихъ крайнихъ поклонниковъ, эксцентриковъ и фанатиковъ. Когда запорожца погнулись въ своей стойкости подъ укладистою и тяжелою рукою россійскою и начали допускать то, съ чѣмъ 4e могла помириться самая идея казачества, изъ Запорожья вышли эксцентрики, для которыхъ идеи современности были какъ-бы обиднымъ вторженіемъ въ ихъ заколдованный кругъ и которые не хотѣли и не могли погнуться подъ новыми идеями, подъ новыми порядками. Это были люди отсталые по тому времени, обломки стараго общественнаго строя, и для нихъ ие было другой жизни, крохѣ войны съ ляхами и со всякими бусурманами. Этихъ монаховъ не тянуло даже на родину, въ міръ, въ гетманщину, подобно тому, какъ ѳиваидскихъ пустынниковъ не тянула къ себѣ жизнь того общества, изъ котораго они вышли. Какъ тѣхъ, такъ и другихъ отшельниковъ отреченіе отъ міра было полное. Бъ подписи подъ портретомъ кроваваго схимника выражена тоска монаха—„воло- цюги* no своей молодости. Онъ вспоминаетъ, что за сила была у него въ молодости, такая сила, что ляховъ ’„нещадно бьючи*, ни разу и рука не сомлѣла, а теперь казакъ только день побьется, ногти и плечи болятъ. Онъ тоскуетъ, что не долга жизнь человѣческая—скоро цвѣтетъ, скоро и вянетъ, какъ въ полѣ былинка. He страшно ему умирать въ степи, жаль только, что некому будетъ похоронить: татаринъ чуждается его, ляхъ боится приступить, развѣ звѣрь какой за ногу у буеракъ потащитъ. A все мила ему эта степь одинокая, какъ ѳиваид- скому отшельнику мила дикая дебря ѳиваидская, какъ раскольнику- скитнику мила „матьпрекрасная пустыня*. И не хочетъ онъидтивъ міръ, на родину, „на Русь*, развѣ ужъ соетарѣвшись воротится къ людямъ, то можетъ быть и „отпоминаютъ попы его душу^а. Ho опять- таки ему кажется, что „негоже* умирать „на лавкѣ* дома, потому что все еще беретъ его охота съ ляхами погулять. Хотя уже онъ не мало и захирѣлъ, осунулся, а все таки чуютъ плечи, что боролся бн еще съ ляхами порядкомъ: кому нибудь, иди жиду, или ляху надо еще утереть носъ. Хочется ему прогнать польскую хоругвь за Вислу. И потомъ опять вспоминаетъ онъ, какъ не разъ доводилось ему „варить ниво⁴ въ степи, и этопиво пилъ турчинъ, пилъ татаринъ, пилъ и жяхъ жа-диво. Много и теперь лежитъ съ похмѣлья мертвыхъ головъ и cy-

хихъ костей послѣ той свадьбы. Есть у него надежда—это мушкегь- сжротинка, да и сабдд, сваха его, еще не заржавѣла, хотя не разъ умывалась кровью, а какъ разлютуется, то еще не одинъ католнкъ ляжетъ, плашмя ляжетъ, а покусится убѣгать, такъ на копьѣ застрянетъ. Есть у него лукъ—какъ натянетъ его да брязнетъ тетивою— убѣжитъ самъ крымскій ханъ съ ордою. И вотъ степной отшельникъ обращается къ стенямъ, какъ раскольникъ обращался къ пустынѣ: „Горите, степи, пожарами! Пришла пора мѣнять съ ляхами кожухъ на жупанъ*.

Естественно у такихъ людей ничего не оставалооь въ жизни, кромѣ нескончаемой, домогильной борьбы съ ляхами. Это были мономаны, такіе-же жалкіе"и такъ же честно заблуждавшіеся, кайъ Донъ-Кихотъ, воевавшій съ мельницами, принимая ихъ за вѳликаш>въ, и поражавшій стадо овецъ, воображая въ нихъ видѣть непріятельское войско. Они были на столько же разбойниками и убійцами, на сколько можно назвать самоубійцами тѣхъ, которые нѣкогда во имя идеи зарывали себя по грудь въ землю и умирали, или тѣхъ изъ фанатиковъ, которые co- жигали себя въ религіозномъ экстазѣ. Они были разбойниками и преступниками потому собственно, что съ дѣтства всосали въ себя гіонятія, которыя прямо граничатъ съ преступленіемъ и плодомъ которыхъ неизбѣжно являются убійство и грабежъ.

Такихъ людей не могло, слѣдовательно, истребить и запорожское войско, потому что оно само жѳ ихъ такъ скавать нарождало. При всемъ томъ войско, понуждаемое, какъ оно внражалоЬь, „высокими велѣніями, довольно въ кошъ насланными*, должно было во что бы то ни стало вытравить гайдамачество съ корнемъ, хотя, какъ оказалось впослѣдствіи, вмѣсто десятковъ повѣшенныхъ гультаевъ, являлись ихъ преемники цѣлыми сотнями, и если гайдамацкая вербовка стала менѣе успѣшна въ Запорожьѣ, гдѣ завелись россійскія строгости, то она продолжалась въ русской и польской Украинѣ, потому что тамъ оставались старыя неблагопріятныя условія жизни народа въ прежней силѣ—съ одной стороны, въ русской части Украины, нагнетеніе сильнаго на слабаго и богатаго на бѣднаго, съ другой, въ польской половинѣ, историческая нелюбовь крестьянина къ пану-поляку, хотя бы онъ былъ добрымъ паномъ. По зтому кошевому Лантуху и войсковому

есаулу Калнишевскому . приходилось продолжать усердствовать для истребленія га&дамачѳства. *

Съ самой ранней веснн 1758 года, Лантухъ „съ старшиною ж товариществомъ* отправилъ въ Гардъ, нѣкогда раворвнный Савою Чалымъ и вновь возстановленный запорожцами, особую команду, которой спеціальное назначеніе было истребленіе гайдамаковъ. Начальникомъ команды назначался „панъ полковникъ* Дмитро Стягайло, писаремъ при пемъ находилсяЯковъ Донъ, а есаулъ Харько Ведерка. Командѣ дана особая инструкція, какія обыкновенно давались разъѣзднымъ командамъ на Волгѣ, высылаемымъ комендантами и воеводами приволжскихъ крѣпостей и городовъ для истребленія шаекъ понизовой вольница. „Понеже, говорилось въ инструкціи, войско запорожское низовое ч^езъ единыхъ умножийшихся бродягъ, вчиненными имм сосѣдственнымъ заграничнымъ людежъ грабительствомъ, воровствомъ и смертоубійствомъ такъ весьма въ великое безславіе и въ окружноеть платежа разореніемъ прійшло, что беяъ нужды и донынѣ не оставалось, пачежь, приведя во исполненіе, въ силѣ монаршихъ указовъ, великія велѣнія, довольно въ кошъ насланныя,—опрѳдѣдено въ кошѣ войска запорожскаго низоваго, ко всекрайнѣйшему ихъ, воровъ, злаго намѣренія истребленію поставить въ| пристойномъ мѣстѣ при Бугу рѣкѣ двухсотную команду, выбравъ съ каждаго куреня на то по 5 человѣкъ добросовѣстныхъ*.

Ивъ этого введенія въ инструкцію видно, что, не смотря на жестокую войну противъ гайдамаковъ всего Запорожья, гайдамаки не уменьшались, но умножались. Войско боялось, что гайдамаки ѳтм ме только привели его въ великое безславіе, но и въ разореніе. Ho тутъ же признается, что болѣе всего понуждаютъ войско къ истребленію воровъ „высокія велѣнія, довольно въ кошъ насланныя*.

Такимъ образомъ, по инструкціи, полковнику Стягайлу слѣдовало тотчасъ же отправиться прямо въ Гардъ съ своею командою н тамъ распредѣлить ее на нѣсколько „чатей* (пикетовъ), отправивъ потомъ эти чаты въ опредѣленныя мѣста. Далѣе повелѣвалось, прибывъ въ Гардъ и расположась на тѣхъ мѣстахъ, на крторыхъ прежде бывшіе полковники стоялй лагерями, сдѣлать всей находящейся при Стягайлѣ командѣ перепись, внклцкая опредѣленныхъ отъ каждаго куреня атамановъ, м если изъ какого куреня полнаго чнсла казаковъ яе явится,

то нѳмедлѳнно прислать о томъ вѣдомость. Въ Гардѣ, кромѣ самаго начальства команды, никому нѳ дозволялось заниматься („бадаться") торговыми нромыслами, а особливо шинкарствомъ; но казакамъ и другимъ людямъ позволялоеь *для пропитанія добычъ имѣть рыбную, въ рѣкѣ Byry^e. Повелѣвалось затѣмъ командѣ, по зимовникамъ въ Ингульдѣ и въ Великомъ Ингулѣ всѣ казачьи зимовники объѣхать и сколько въ какомъ зимовникѣ у хозяевъ служнтелеі, и\' кто они по именамъ ж прозваніямъ, а также сколько у кого скота рогатаго и лоша- деІ, все это записать и велѣть всѣмъ имѣть отъ коша годовые пас- порты. Предполагалось, конечно, что подъ мнимо-рабочими людьми чаСто скрываются самые опасные гайдамаки, которые только и могутъ утаить свое званіе и свою славу подъ одеждой наймита иди батрака.

Для наблюденія за проходящими тайно гайдамацкими партіями, Гардъ долженъ былъ почаще высылать, отдѣльными отрядами „при добрыхъ приставахъ, порознь, пристойное чиело команды", аесли гдѣ либо „проищутся" гайдамаки, то нри взятіи ихъ, если будутъ ,*оборонно удаляться", поступать какъ съ непріятелемъ и все, что при нихъ находится, отбивать, а ихъ самихъ „переловливать" и .подъ карауломъ присылать въ кошъ. Далѣе въ инструкціи находится весьма странный пунктъ, который, впрочемъ, достаточно рисуетъ и то время и тѣхъ людей. „Довольствоваться вамъ, полковнику, съ старшиною тѣмъ, ежели что самими вами у воровъ ихъ собственное отбито будетъ (говоритъ этотъ пунктъ), а что съ командою—то на общество". Ho если у гайдамаковъ будутъ отбиты угнанныя ими лошади или рогатый скотъ, или воровскія вещи—татарскія или другія какія-либо, то все это присылать въ кошъ, для отдачи обиднмой сторонѣ. Слѣдовательно, начальство могло отнимать у гайдамаковъ то, что лично принадлежало гайдамакамъ, и могло этою гайдамацкою собственностью пользоваться. Ho у гаЙдамака не легко было разсортировать такимъ образомъ имущество: у него могло быть все пограбленное, и лошадь, и ружье, и пика, даже рубашка—и все это команда брала себѣ, чѣмъ не гнушались и сами полковники. Если гардовская команда увѣдаетъ, что гайдамаки гдѣ-либо собираются нартіѳю и имѣютъ злое намѣреніе, за тѣми слѣдовать секретно особою командою, держась по ихъ слѣдамъ, хотя-бы н на далекое разстояніе, „и ихъ собираемыя чаты разбивать и ловить, и къ тому ихъ 8лому намѣренію отнюдь не допу-

свать; и все что при нихъ находится отбивать*. Ho если, „по мало- сильству воманды, гайдамацкой шайки разбить будетъ нельзя, то объ втомъ тотчасъ давать знать въ вошъ, и тогда "прислана будетъ сворая помощь*. Командѣ строго запрещалось „выѣздить* или „входить* заграницу, т. e. за Бугъ и за Синюху. Вмѣстѣ съ тѣмъ велѣно было ловить всѣхъ безпаспортныхъ, „волочугъ* и „праздношатающихъ*, допрашивать вавъ воровъ и присылать въ вошъ. Походной бугогардовсвой церкви велѣно было быть съ священнивомъ тамъ, гдѣ будутъ стоять лагери, а нѳ на островѣ, „и вамъ—добавлялось въ инструвціи—дьячка и пономаря ничѣмъ не обижать* . Зимой команду и походную цервовь переносить въ Вѳливій Ингулъ и тамъ на зиму заготовлять сѣно, но и тамъ „живущимъ зимовнивамъ угрожать и понуждать, чтобъ иивого изъ воровъ и волочугъ не держали*.

Въ заключеніе инструкція повелѣвала: „И сіе порученіе вамъ, полковнику, съ старшиною и всею командою исправлять вѣрно и рачительно, нѳ чиня ни малѣйшей ворамъ потачки и въ томъ въ все- врайнѣйшему искорененію неотмѣнное чинить исполненіе, опасаясь за неисправву и потачку, за сыскомъ въ кошъ, нашего войсвоваго, жесточайшаго штрафа и истяэанія. He въ порученное же дѣло отнюдь не вступать и безвинно добрыхъ и невинныхъ казаковъ, таво-жъ и ватажанъ (обозчиковъ), съ хлѣбомъ, съ рыбою и съ горѣлвою иду- чихъ, и мало не обижать, крѣпко того смотрѣть. Атаманамъ, отъ куреней опредѣленнымъ, со всѣми казаками, полковника и старшину должно почитать и во всемъ что поручатъ слушаться, и команду воздерживать отъ всѣхъ худостей, дравъ, ссоръ и пьянства; старшину отъ воша, на сходвѣ опредѣленную, ни за что самимъ и командѣ отставлять или обижать, хотя мало чѣмъ; а кто сіе почнетъ дѣлать, то за сыскомъ въ вошь, до смерти віями битъ и у столба привязанъ, а худоба (имущество) отобрана будетъ, да и куреню всему за него, изъ чьего то сдѣлается, вина и поруганіе учиняться*.

\' Этими-то строгими распоряженіями Лантухъ, за время своего управленія Запорожьемъ, пріобрѣлъ славу жестоваго гонителя и истребителя гайдамаковъ, хотя до вонечнаго истребленія ихъ было еще слишкомъ далѳво, какъ ѳто они и докавали уиансвою рѣзнею. За это усердіе, вѣроятно, Лантухъ и пользовался особою милостію россіянъ, которые, лаская Лантуха, „убирали" и его въ тотъ мѣшокъ, въ во-

торнй тогда-же начинали уже завязывать нѳ только Запорожье, но и Крымъ. Усердіе Лантуха послужило къ тому, что когда зтотъ „московскій попихачь* не былъ избранъ кошевымъ, графъ Румянцевъ представилъ его въ кошевые и онъ былъ утвержденъ въ своемъ званіи, нѳ смотря на то, что представленіемъ графа Румянцева избиратель- ныл права занорожскаго войска „въ грявь потоптаны были россійскою нятою*.

Въ мартѣ 1758 года Лантухъ дѣлалъ вышеупомянутыя распоряженія относительно прѳелѣдованІА гайдамаковъ, а въ слѣдующіе затѣмъ выборы въ кошевые онъ не былъ избранъ въ ѳту должность президента казацкой республики. Преемникомъ его поставленъ былъ Бѣлицкій.

Слѣдуя по пятамъ своего предмѣстника, Бѣлицкій, также подъ страхомъ строгихъ россійскихъ внушеній, обратилъ свое преслѣдованіе на гайдамаковъ, хотя съ меньшею ревностью. Впрочемъ, гайдамаки должны были вы8вать неудовольствіе войска, потому что нѣкоторые изъ нихъ, вѣроятно стѣсняемые въ своихъ переходахъ за польскую границу 8апорожскими и русскими пикетами съ строгими нѣмецкими начальниками, обратили свое хищничество на своихъ 8емляковъ. Въ кошѣ сдѣлалось „довольно извѣстно* и частыя жалобы стали приходить къ войску, „что проклятые гайдамаки идущую изъМалой Россіи йъ Запорожскую Сѣчь ватагу (обовы) начали опять обдирать и деньги отнимаютъ и ватажанъ бьютъ„ и тѣмъ причиняютъ кошу „частыя хлопоты*, а зимовникамъ, лежащимъ по малороссійской дорогѣ, „порокъ наносятъ*.

Вслѣдствіе этого Бѣлицкій отправилъ къ казакамъ, жившимъ въ Солоной, Базавлукѣ и Саксагани, войскового пушкаря съ „крѣпкимъ приказомъ* и предписывалъ зтимъ казакамъ: „начавъ отъ устья Солоной до вершинъ Базавлука и Саксаганѣ, съ каждаго зимовника самому хозяину итить съ нимъ, пушкаремъ, въ партію н къ сыску и въ нередовлѳніѳ таковыхъ пакосниковъ (гайдамаковъ) приложить такое прилежное стараніе, какъ и прошлаго году базавлучане такихъ пакос- никовъ переловили, и вы имѣете, очищая свои зимовники, неотмѣнно причиняющихъ ватажанамъ пакостя воровъ словить, а въ елучаѣ поступать съ ниии, въ силѣ многихъ нашихъ приказовъ, какъ съ непріятелями*. Особенно же велѣно было, „кто тѣхъ воровъпридержуетъ, доискавсь,

шоступать съ ними такъ, какъ и съ сущими ворами*. Кромѣ того казакамъ вмѣнено было въ обязанность,—„найпаче пристани таковыхъ воровъ доискиваться въ тамошнихъ шинкахъ м шинкарей допрашивать: нѳ приѣздятъ ли къ нимъ таковые недобрые люди горѣлки пить?—ибо то ихъ по шинкамъ первая пристань, и кто таковыя пакости дѣлаетъ, шинкари могутъ знать*. Въ заключеніе крѣпкій приказъ говоритъ, что съ пушкаремъ кошъ потому не посылаетъ особой партіи, чтобы отъ этого ие послѣдовало зимовникамъ налоговъ; „но вн сами—добавдено—имѣете вышеписанныхъ шалостниковъ нѳотжѣнно искоренять и во всемъ поступать съ ними и съ прѳдержателяии ихъ такъ, какъ выше объявлено».

X.