Какъ во всѣхъ народныхъ смутахъ, гайдамаками овладѣло какое-то опьяненіе и они злорадствовали надъ своими жертвами, находя вреия забавляться надъ умирающими и издѣваться надъ трупами.

Въ Каневѣ съ евреями посадили рядомъ двѣнадцать евреекъ и, зайдя съ Ґову, стрѣляли по нимъ изъ пистолетовъ, какъ въ цѣль. Всѣ быля убиты. Осталась одна, которую миновали нули.

XIV.

Хотя гайдамачина, какъ и всѣ народные мятежи, представляетъ слишкомъ много доказательствъ совершенно по видимому безсмысленнаго ожесточенія, не оправдываемаго никакою логическою цѣлью, однако самыя возмутительныя безобразія разнузданнаго и какъ бы одурѣвшаго отъ крови народа, въ данномъ случаѣ, имѣли основаніемъ какую-то идею, правда, весьма смутно сознаваемую народомъ.

Сажая евреевъ и поляковъ на пики, набивая свои карманы золотомъ, высыпаннымъ изъ кармановъ убитыхъ и сожженныхъ жертвъ своихъ, мѣняя свою ободранную кожушину на богатый кафтанъ, который снимался съ плечъ убитаго, а иногда и недобитаго пана, украинскій повстанецъ видѣлъ въ своей жертвѣ не только католика или еврея, но и конфедерата, новаго врага, который, по мнѣнію возстав

шихъ, грозилъ Украинѣ новыми, какими-то невѣдомыми бѣдами. Слово „конфедерація* успѣло быстро облетѣть всю польскую Украину ) и крѣпко засѣло въ головѣ народа. Онъ даже хорошенько нѳ пони- \\ малъ, что это за слово и какая идея съ нимъ соединена, но оно пугало \' его. Это было что-то хуже и страшнѣе уніи, и народъ окрестилъ это ¹ непонятное слово по-своему. Для него это была не „конфедерація*, а „кондирація,⁴⁴ нѣчто въ родѣ сдиранія шкуры съ народа, дранье У и по спинѣ, и по карману, и по душѣ. И въ народѣ создалась уже страшная пѣсня объ этой новой бѣдѣ, и онъ поетъ въ этой пѣснѣ:

Теперичка ляхи щось начинаютъ,

Кондирацію и панківъ собі сбирають.

Ходімо до Потоцького мосці,

До ёго графськоі вельможносці.

Bce тотъ жѳ Потоцкій, у котораго „ровумъ жіноцький* и который „запропастивъ Польшу и всю Украину*, и его конфедерація засѣла у всѣхъ въ головѣ, и вотъ въ безсмысленномъ повидимому ожесточеніи массъ проглядываетъ цѣль и въ этой цѣли идутъ массы,

по крови ипожарамъ. Объ ѳтоиъ гайдамаки разсуждаютъ ужѳ въ Бо- гуславѣ и нѣсколько времени остаются въ нерѣшимости, куда имъ идти, противъ кого обрушить свое озлобленіе. Главные совѣтники Желѣзняка раздѣлились, на военномъ совѣтѣ, на голоса, и мнѣнія подавались различныя: имъ ие хотѣлось пропускать и Бѣлую Церковь, имѣнія одного изъ заклятыхъ враговъ гайдамачѳства и казацкой вольности — князя Яюбоиирскаго, ио въ то жѳ время ихъ сильно тянула къ себѣ богатая Умань, средоточіе и польской силы, и польскаго богатства во всей польской Украинѣ.

Шило—одинъ изъ главныхъдѣйствующихъ лицъ уманскойрѣзнм. Онъ былъ тоже запорожецъ. Находился ли онъ съ гайдамаками въ мотронинскихъ лѣсахъ, или теперь только вступилъ въ гайдамацкое ополченіе, объ этомъ нѣтъ прямыхъ указаній, хотя, какъ мы видѣли вше, Липоманъ и говоритъ, что Шило былъ уже между гайдамаками передъ началомъ ихъ возстанія и еще въ мотронинскомъ таборѣ застрѣлилъ своего товарища Швачку. Вѣроятно до соединенія съ Желѣзнякомъ или съ главными силами ополченія, Шило предводительствовалъ отдѣльною шайкою, на что мы и имѣемъ указанія. Какъ въ пугачевщину, отдѣльныепугачѳвскіеатаманы, полковники или просто эмисары, „служители Петра III-ro," какъ они величали себя, вербовали по деревнямъ народъ во имя мнимаго императора и весьма часто дѣйствовали какъ самостоятельные коноводы народныхъ массъ, такъ и товарищи Желѣзняка: Неживнй, Шидо и другіе иногда дѣйствовали совокупно съ Желѣзнякомъ,иногда отдѣльно. Мы знаемъ, что у Нѳживаго была своя партія, у Швачки своя, у Шила тоже имѣлось свое ополченіе. Еще до разрушенія Черкасъ главными силами гайдамаковъ, Шило нѣсколько разъ вторгался въ этотъ городъ. Однажды онъ нагрянулъ туда съ своимъ отрядомъ, человѣкъ во сто,

тьогда губернаторъ ещѳ нѳ успѣлъ бѣжать на лѣвую сторону Днѣпра, эюдъ защитуруескіхъ. Замковыя ворота были заперты, я гайдамаки тя въ замкѣ было нѳ мало народу, который могъ бы отбить нападеніе, одиако губернаторъ побоялся оказать сопротивленіе, н ворота были отперты.

— Встань, панъ. Что это ты дѣлаешь передъ негодяемъ? He слушайте ихъ—это гайдамаки. Перестрѣляемъ ихъ, вражьихъ дѣтей!

Губернаторъ всталъ . Тогда Шило, озадаченный такой неожиданностью и дерзостью, обратился кь Оудденкѣ.

— Ты что за человѣкъ? \'

— A тебѣ кого нужно? въ свою очередь спросилъ Судденко.

— Ты вѣрноСудденко?

— Такъ, Суддвнко.

A потокъ, обратясь къ своимъ вазавамъ, Оудденко скавадъ: „Переволемъихъ, пановѳ!^а

Шило понялъ, что дѣло ихъ можетъ бять совсѣмъ промграно, тавъ вавъ его предупреждали, что ему погибнуть отъ пули Оудденва, и потому отвѣчалъ:

— Что-жъ, панове, вавой въ томъ провъ, что вн насъ пѳрѳво- лете! Иасъ много—переволютъ и васъ.

Эти слова подѣйствовали на городовыхъ казаковъ. Они подумали—и выпустили гайдамава изъ замва. Шило, вавъ видно изъ его словъ, дѣйствительно считалъ себя „посланнымъ отъ вого-то,* и если онъ не исполнилъ возложеннаго на нѳго „кѣмъ-то* порученія, то долженъ былъ отвѣчать за зто. И вотъ онъ, оставивъ замовъ и расположивъ свою шайву въ городѣ, послалъ въ замовъ вазава съ запискою просить губернатора для тайныхъ переговоровъ. Губернаторъ вышелъ безъ ору&ія, но при немъ находился вазавъ съ пистолетами. И Шило тоже вышелъ безъ оружія, но и при немъ находился вазавъ съ пистолетами. Послѣдній тавъ сказалъ губернатору: -

— He знаю что исвазать мнѣ своемустаршему!.. Уѣзжай изъ Червасъ, а я сважу что дома не засталъ.

Губернаторъ не замедлилъ воспользоваться этимъ дозволеніемъ н скрылся изъ Червасъ, а гайдамави разбили бочви съ водвой, перепились, заграбили что могли и отправились на новые подвиги.

Раньше этого гайдамави дѣлали нѣсколько набѣговъ на Чѳрвасн, но это не былъ повальный грабежъ, а мелкія хищничества. Одинъ разъ гайдамави явилиеь въ Червасы тайно, ночью, и но повазанію одного „наймита⁰, поступившаго въ гайдамави, ужасными жестовостямк вывудили бывшаго хозяина этого наймита отдать имъ деньги. Разбойники посыпали спину несчастнаго порохомъ, потомъ зажгли этотъ норохъ, а чтобъ муви были невыносимѣе—драли спину скребницей, чтобъ порохъ еще мучительнѣе жегъ и разъѣдалъ тѣло. Ho былъ ли въ этой ночной экспедиціи Шило—это неизвѣстно.

Когда Шило соединилъ свою шайву съ общими силами гайдамаковъ, предводительствуемыми Желѣзнякомъ, рѣшено было идти на

Ухань, главное нольское гнѣздо x мѣето пребыванія барскихъ конфе- j дератовъ.

Что хе дѣлалось въ ото врехя въ остальной польской Украинѣ, худа еще не достигло зарево noxapa, распущеннаго[41] Желѣзнякомъ и разбрасываемаго въ разныя мѣста, въ видѣ горящихъ головней, дру- гями шайками гайдамаковъ?

„Въ то время, когда Желѣзнякъ—говорятъ поляки, очевидцы этого похара—двигался все далѣе и далѣе, грабя и совершая убійства, когда въ цѣлой польской Украйнѣ народъ помолъ на бунты, на грабежъ и разбои, когда Желѣзнякъ, подвигаясь ?внѳредъ, обливалъ кровью путь своего шествія и когда потоки зтой крови лились ухе и по сторонамъ этогопути^в—всѣ, угрожаемые этимъ страшнымъ несча- стіемъ, надѣялись найти убѣжище въ мѣстахъ внолнѣ обозопашенныхъ „отъ такой сволочи* *), какъ гайдамаки, именно въ Лисднкѣ, Умани и Бѣлой Церквц.

Время показало, на сколько были\' недоступны для „такой своло- чи“, какъ гайдамаки, Лисянка и Умань.

Поворотивъ изъ Богуслава на Умань, гайдамаки должнн бнли на 1 У пути своемъ встрѣтить прежде всего Лисянку. Лисянка представляла ДЛЯ НИХЪ хорошую добычу. Это было наслѣдственное имѣніе КНЯ8Я j , Яблоновскаго, воеводы новгородскаго. Въ Лисянкѣ былъ каменный замокъ съ .флигеляхи, которые, вмѣстѣ съ главнымъ зданіемъ, составляли четыреугольиикъ. Въ самой серединѣ замокъ имѣлъ два этажа, одни ворота м два бастіона, возвышавшіеся на горахъ. Бастіоны съ желѣзными гаковимцами (родъ пушекъ) могли оборонять всѣ стороны замка, потому что выстрѣлы съ бастіоновъ могли достигать оченьда- леко. Еромѣ того, замокъ былъ обнесенъ высокимъ дубовымъ палисадомъ и имѣлъ другія деревянныя ворота, также приспособленныя для охраненія замка. Въ заикѣ, для защиты его отъ непріятеля, имѣлось значительное число пѣшихъ кававоць и достаточное количество амуниціи. Въ это время находисля тамъ, прибывшій изъ волынскихъ имѣній князя Яблоновскаго, комисаръ Хичевскій, который пріѣхалъ для u обозрѣнія лисянской волости. Волость эта была въ то время очень обширна и заключала въ себѣ, по произведенному тогда исчисленію,

Ихъ впустили въ замокъ. Лица эти, составлявшія какъ бы депутацію отъ мѣстечка, представляли Хичевскому, что всѣмъ находящимся въ; замкѣ будетъ дарована жизнь и оставлено ихъ имущество, если замовъ добровольно сдастся. Впрочемъ, добавляли они, во вслвонъ случаѣ\' сопротивленіе будетъ не только безполезно, но и опасно, потому что весь этотъ край долженъ бать вскорѣна тѣхъ же правахъ, накакяхъ! бадъ во время гетманщина. Сами гайдамаки представлялись нѳ какъ • простве нападатели на замовъ илм бунтовщики, а какъ войско запорожское, творившее ие свою собственную волю, а волю иославшаго ихъ. Страхъ или мнимые довода депутаціи, или, наконецъ, сомнѣніе въ _v благопріятности всхода предстоящей борьба, такъ подѣйствовали на Хичевсваго, что онъ приказалъ отворить ворота бунтовщикамъ. Гайдамаки ворвалисьвъ замовъ и началисвои неистовства (rzez i okruciens-1 twa). Тутъ произошла оргія, страшнѣе и безобразнѣе всѣхъ, доселѣ совершённыхъ гайдамаками оргій: неистовства, прои8ведеяныявъ Сми- лой, Черкасахъ, Медвѣдовкѣ и Каневѣ, бнлиничто въ сравненіи съ бѣшеною гульней въ Лисяакѣ.

Ha Хичевскаго надѣли сѣдло, ѣздили на немъ какъ на вонѣ, м потомъ закололи копьями. Инне несчастные прятались на крышахъ,

- гдѣ ихъ хватали и сбрасывали на острыя пики. Цѣлая толпа жертвъ бросилась было спасаться въ каменный повой при поварнѣ, но ихъ я тамъ всѣхъ „до ноги выкололи* и „разными желѣзными оружіями повырѣзали*. Въ этомъ повоѣ столько было пролито крови и этой кровью такъ смочены стѣны, что еще въ 1779 году ее не могли забѣлить по самыя окна. Bo второмъ ярусѣ замКа, который нотомъ былъ снесенъ, дри самомъ входѣ въ залу, около дверей вся стѣна была избрызгана кровью. Видно было, что убѣгавшіе отъ разбойниковъ были тамъ перехвачены и копьями заколоты,—всѣ эти кровавыеслѣ- ды долго напоминали объ участи, постигшей Хисянву. Такимъ образомъ всѣ спасавшіеся въ замкѣ погибли ужасною смертью. Спаслось только нѣсколько человѣкъ, которые, одѣвшись „по хлопску*, успѣли бѣжать гь арестантами, которыхъ гайдамаки тотчасъ же вынустили изъ острога, лишь только ворвались въ замокъ. Тоже дѣлали всегда и пугачевцы, лишь только самозванецъ входилъ въ городъ — общая черта, говорящая и объ одинаковости мотивовъ, которыми руководилось то и другое народное движеніе и объ одинаковости средствъ, въ

которнжъ народъ прибѣгалъ и танъ н здѣсь. Спаслось также еще нѣсколько дворянъ, которымъ удалось укрыться неждутрупажя. Ночью, когда унявшіеся гаідаіакн спали, въ увѣренности, что не осталось га одного ляха, зтн укрывшіеся между трупами снустились со второго яруса, случайно отыскавши веревки, и совершенно нагіе, раздѣтые гаі- дажакаия, которые обдирали трупы и приняли этихъ тоже за мертвецовъ, всѣ въ крови, успѣли убѣжать къ знакомымъ поселянакь (do wiesniak&w). Большая чаеть изъ пихъ успѣли скрыться въ деревгі Сидоровкѣ, миляхъ въ трехъ отъ Лисянки, и тамъ ихъ припряталі добрые люди. Басса и все что было цѣннаго вь замкѣ разграблено.

Ho и этимъ нѳ удовольствовалось неистойство гайдамаковъ. Имъ нужпо было еще надругаться, натѣшиться надъ жертвами, какъ ora это дѣлали и въ Черкасахъ, сдѣлавъ мишенью для своихъ выстрѣловъ двѣнадцать евреевъ. Здѣсь они оказались столь изобрѣтательны въ своихъ надруганьяхъ надъ жертвами, что, при входѣ въ костелъ фран[42] цискановъ, повѣсили на балкѣ рядомъ ксендза, еврея и собаку, а какой-то находившійся между ними гайдамакъ-литераторъ сочинилъ такую надъ этой картиной надпись:

Ляхъ, жидъ и ,

Bce вгра однак(¹).

Такая, нечеловѣческая жестокость могла быть вызываема только самымъ страстнымъ чувствомъ мести. Это дѣйствительно и была месть, потому что гайдамаки ве удовлетворялись даже однию смертью своихъ жертвъ, а иногда выказывали желаніе дать каждому истязаемому ими нѣсколько смертей разомъ, и оттого „перемучивали" трупы, вѣшали и душили мертвыхъ, „чтобъ не повставали”. Междутѣмъ, гдѣ чувство мести не руководило ими, гайдамаки выказывали чувство человѣчности и благодарности. He всякій „наймитъ” велъ гайдамаковъ на своего бывшаго хозяина, а были случаи, когда добрый хозяинъ илн

господинъ былъ епаеаеіъ отъ ехѳртя слугою-гайдйиакоиъ, иіи оаии гайдамаки наказывали своихъ товарищей 8a бв8цѣльную жестокость, хотя бн въ отношеніи къ панаиъ. Богда одинъ гайдамакъ убилъ изъ ружья черкасскаго губернатора, другіе его товарищи бросились на убійцу и закололи его, говоря: „4! вражій сынъ, добраго пана сгубилъ⁴. Богда гайдамаки подходили къ Черкаску и одинъ зажиточный поселянинъ, у котораго „наймгшъ* пошлъ въ гайдамаки, рѣшился бѣжать съ своимъ семействомъ ва Днѣпръ, подъ защиту русскихъ, то, переѣзжая на лодкѣ черезъ Днѣпръ, онъ бросилъ на берегу своего маленькаго сына, который плакалъ и не хотѣлъ садиться въ лодку, боясь опрокинуться въ воду. Богда этотъ ребенокъ игралъ лотомъ на берегу Днѣпра, на него наткнулся ихъ прежній найиитъ, ставшій уже гайдаиакомъ. Узнавъ отъ ребенка, что отецъ его бѣжалъ за Днѣпрѵгайдаиакъ обдѣлилъ ѳтого ребенка деньгами и отправился дальше. Другой оборвншъ-гайдаиакъ, вабравшнсь на пасику, нашелъ танъ старива-пасичника и предложилъ ему помѣняться платьемъ. Еспуганный старивъ снялъ съ себя все и отдалъ гайгамаву; Гайда- • макъ же съ своей стороны отдалъ старику свое платье, въ которомъ ничего не было кромѣ лохмотьевъ, затѣмъ попросилъ иеду и, удовлетворившись предложеннымъ угощеніемъ, въ благодарцость за гостепріимство указалъ старику мѣсто, гдѣ спрятанъ былъ улей, наполненный иѣдною монетою.Впрочехъ вообще гайдаиави не трогали ни бѣдныхъ людей, ни женщинъ, ни дѣтей, исключая, конечно, евреевъ и поляковъ, которыхъ истребляли безъ различія состояній, пола и возраста. Щадили жи8нь только «добрыхъ панамъ".

Покончивъ неистовства въ лисянсвоиъ 8аивѣ, гайдаиави ринулись далѣе въ Умани. Отдѣлившаяся отъ общей массы толпа бунтовщиковъ направилась въ Бѣлой Церкви, которая не иенѣѳ Дисянки представляла 8аманчивую добычу.

Мѣстечко Бѣлоцервовь стоитъ надъ рѣкою Росью. Въ то время находился тамъ зановъ, расположенный на горѣ и окруженный валами. По валахъ ваиокъ укрѣпленъ былъ палисадоиъ и защищался пущвахи я гарнизономъ. Брѣпостная артиллерія могла оборонЯть своими выстрѣлами не только заиовъ, но и самое мѣстечко, которое лежало ниже банка и также обведено было палисадоиъ.

Бдва гайдамаки приблизились въ Бѣлой Церкви на разстояніе

пушечнаго выстрѣла, какъ изъ заика былъ открытъ so винъ огонь, который и ие дозволялъ инъ подойдти къ строеніямъ. Ho когда ядра» перелетая черезъ весь городъ, стали дОстигать до того мѣста, гдѣ стояли гайдамаки, они нѳ осмѣливались оставаться подъ пушечнымъ огнемъ и удалились. Бѣлоцерковь такимъ образомъ спаслась отъ угрожавшей ей опасности, которая, впрочемъ, перенесена была на болѣе ненавистное гайдамакамъ мѣсто — на Умань. При всемъ томъ Бѣлая Церковь могла бать обязана своямъ спасеніемъ не столько стрѣльбѣ изъ орудій замка, сколько другому болѣе цѣнному для гайдамаковъ обстоятельству. Бѣлая Церковь предалась покровительству Россіи. Монетъ быть, гайдамаки приняли во вниманіе это важное для нихъ обстоятельство и. нѳ желая раздражать русское правительство, именемъ котораго они, по видимому, сильно злоупотребляли, оставили Бѣду# Церковь неразграбленною.

Трагическая участь, постигшая Диеянву, навела паническій страхъ на все польское и еврейское населеніе западной Украины. Въ . особенности же ужасъ овладѣлъ послѣднимъ населеніемъ. Поляки еде могли скорѣе снасть, чѣмъ евреи, потому что поляки паходидн больше защиты и въ своихъ замкахъ, н въ своемъ вооруженномъ дворянствѣ н, наконецъ, въ городовой милиціи, въ которой начальнмкамк были поляки. Ba то евреи оставались совершенно беззащитными, а на ⁴ нихъ особенно, кажется, и было обращено свирѣнство гайдамаковъ. Много уже уснѣло погибнуть евреевъ, пока гайдамаки двигали свож нестройныя массы отъ Смилой до Лисянки, Бдали представлялись еще большіе ужасы и поголовная смерть всену еврейскому населенію* Въ ихъ памяти воскресали ужасныя воспоминанія и нѳредъ ними вставали кровавыя р&снравы съ евреями временъ Морозенка, Нѳчая, Павлюка и Кривоноса, когда въ одномъ Барѣ предано было смерти, пыткаѵь и всевозможнымъ истязаніямъ болѣе 15,000 евреевъ, да столько же въ Немировѣ да въ Бѳрдичѳвѣ, Погребищахъ, Тульчинѣ, Уяани i въ трехъ стахъ другихъ городахъ Укр&ины, Пододіи i Волыни, когда убивали саннмъ ужаснымъ образомъвсе что только носило жия илц обликъ еврейскій. Къ довершенію ужаса, въ эти самые дни, въ концѣ мая, когда гайдамацкая рѣзня разгаралась все болѣе и болѣе, * евреи должны были исполнять такъ назнваѳиый *постъ помилованія* д девольно припоминать всѣ ужасы, обрушившіеся на ихъ племя въ

Украинѣ за восемьдесятъ лѣтъ до этого. Въ „постѣ помилованія* евреи должны были дѣть, „съ воплеуь я завываніями", во всѣхъ свопъ синагогахъ, молитву, сочиненную въ память избіенія евреевъ украинскими казаками. Постъ этотъ установленъ навѣчно, и каждый годъ еврем въ молитвенныхъ домахъ евоихъ должны пѣть потрясающій душу гимнъ, который пѣли они и въ тѣ самые часы, когда гайдамаки уже рѣ8али ихъ единовѣрцевъ по окрестнымъ ееламъ и на распутьяхъ. Вотъ этотъ гимнъ: „Господи всемилосердный, сущій въ небесахъ, пригаси души мучениковъ, дай имъ насладиться миромъ хотя послѣ смерти. Это души праведныхъ учителей и пастырей твоего иэбраннаго народа, И вотъ они теперь закланы, какъ стадо звѣрей безсловесныхъ. Орда проклятыхъ нападаетъ на нихъ, завладѣваетъ иии и заставляетъ ихъ испить всю чашу злополучія. Сердца наши раздралиеь отъ торести, узнавъ, что въ эти несчастные дни, въ эти злопамятныя ночи, погибли отъ меча убійцъ величайшіе изъ нашихъ книжниковъ, толкователей священнаго закона. Тѣ, которые день и ночь изучали священный завѣтъ Твой, пролили ру_лчьи своей крови. Множеетво учащагося юношества и дѣтей пало отъ ударовъ истребителей. Ихъ стяжанія сдѣлались добычею пламени. Преклонные лѣтами старцы, младенцы у грудей матерей своихъ напрасныии воплями нанолняли воз*- духъ. Господь отмститъ sa неправду. Священная книга, божественный законъ осквернены руками нечестивыхъ. 0, пѣтъ! они попраны ихъ ногами. „Гдѣ вашъ Богъ?—говорили эти варвары, эти страшилища,— пусть защититъ онъ васъ*. О, Господа! взгляии на насъ горѣ и всѣ нечестивые разсѣятея и падутъ какъ плевела изъ колосьевъ. 0, заповѣди! О, святой завѣтъ! прикройтееьрубящемъ, посыпьте шву вашу пеплоиъ! Кто теперь будетъ читать васъ, кто в^съ истолкуетъ намъ? Излей, милосердный Отче, Твои милости на этихъ муче- ніковъ, да пріютятся они подъ сѣнію Твоихъ крыльевъ и да насладятся миромъ, хотя послѣ смерти*.

И евреи должны были пѣть эту раздирательную молитву, потому что то, что нъ ней упоминалось, повторилось вновь на ихъ глазахъ.

Другая молитва, тоже сочиненная въ память истребленія евреевъ во время войнъ казаковъ съ поляками, не менѣе поразительна по содержанію; „Господи милосердный, сущій въ небесахъ (говоритъ эта молитва), успокой души мучениковъ Немирова, Бердичева, Погре-

бнщъ, Тульчина, Пулинъ, Бара, Уиани, Краснаго и 800 другихъ городовъ Руси (галнцвой), Увраины, Подоліи, Литвн и Волони. Эти иесчастння жертвы были веливіѳ учители, писатели, просвѣщенные служители божества, отличные проповѣдники, посвятившіе всю свою жизнь изученію вакона (слѣдуютъ ииена однихъ погибшихъ р&ви- новъ). Мужчины, жены, дѣвицы, иладеицы—всѣ были унерщвлени. Охъ вровь текла ручьями въ зтоиъ злосчастномъ году. Эти мученики нѳ хотѣли измѣнять своему 8aBony: „Богъ есть единъ"! восклицали они и пали подъ ножами убійцъ. Разбойники пе пощадили ни пом, ни возраста. Земля была усѣяна убіенными. Ихъ кровь днжилась какъ еіаиіаиъ предъ алтаренъ всемогущаго. О, Господи милосердный! успокой души мучениковъ сихъ, иагради ихъ 8a ихъ испытан> ныя добродѣтели" [43])

Такимъ образокъ положеніе евреевъ было гораздо хуже, чѣмъ положеніе самихъ поляковъ. Обреиеяеиные большею частью огромными семействами, особенно бѣднѣйшіе И8Ъ нихъ, эти несчастные, которыхъ во всѣ вреиена такъ бевчеловѣчно преслѣдовали всѣ европейскіе народы, не ихѣли даже возможности убѣжать куда-либо, какъ бѣжали ноляки, потому что саиыиъ бѣднымъ изъ нихъ нѳ на что было подняться, а многочисленность семейства не всякоиу позволяла даже епрятаться гдѣ нибудь въ лѣсу, въ болотѣ или въ оврагѣ, к онъ долженъ былъ нѣть ужасную иолитву, какъ бы совершая панихиду надъ санииъ собой. Даже гайдамацкія пѣсни говорятъ, что разбойникамъ легче было справляться съ евреями, чѣиъ съ поляками, и гайдамаки пряио грозятъ, что они всѣмъ имъ снимутъ головы, начиная „отъ Нухина* и кончая „Борохомъ". Одна такая нѣсня говоритъ:

Ой, полковнику Желізняку!

Ходімъ же ми палити,

Кого сперщу начнеиъ бити,

A кого будемъ полонити, *

Ляхівъ будемъ бити,

A жидівъ шаблями іриститк Ляшина превража дитина,

A жидовинъ зайцеві дружина.

Изъ жидокъ усе втнешь,

Куди треба, то fi пошлешь.

A не хоче, то й обдерешь,

A вражого ляха того ие вжуешь.

Ой, братці, годиночка дорога,

Троба жъ намъ начийати,

Отъ Нухима до Бороха Beim голови стинати.

ТѢ изъ евреевъ, которые ииѣли возможность бѣжать, бѣжали въ Россію, за Днѣпръ; инне спѣшпли укрыться въ Умани; наконецъ тѣ, которые не счнтали и Умань безопасною отъ нападенія гай-. дамаковъ, поспѣшали на Болынь и даже перебирались въ Галицію.

. ХУ .

Желѣзнякъ, говорятъ, скучалъ этими кровавыми подвигами ево- ихъ шаекъ, считая ихъ для себя слишкомъ мелкими. Онъ мечталъ о болѣе крупномъ дѣлѣ, которое бы прославило его имя. Ему хотѣлось помѣряться силами съ Потоцкими, о которцхъ вообще такъ жного говорили на Украинѣ, и не всегда эта народная молва щадила Потоцкихъ. Такъ по всей Украинѣ ходило много толковъ о Потоцкомъ, извѣстномъ подъ именемъ „пана Каневскаго", и о той исторіи, которую онъ имѣлъ въ Луцкѣ съ красавицей Бондаровной, которую Потоцкій убилъ изъ ружья за ея непреклонность, а потомъ хоронилъ съ музыкой и выкинулънастолъ сто червонцевъ „за черныя брови" покойницы. Много толковали и о другихъ Потоцкихъ, и слава ихъ имени привлекала честолюбиваго Желѣзняка столкнуться съ ними съ оружіемъ въ рукахъ. \'

Вотъ почему Желѣзнякъ повернулъ свои толпы отъ Лисянки по направленію въ Умани, главному городу обширной и цвѣтущей въ то время „уманбвой области", которая представляла какъ бы средоточіе польскаго элемента всей польской Украины. Историческій очеркъ уманской волости покажетъ намъ, какую роль играла она въ исторіипольсвой Украины второй половины XYII вѣкаипервой половины XYIII, въ какія столкновенія входила она съ остальной Украиной, съ Запорожьемъ и со всѣмъ казацкимъ и украинскимъ элементомъ.

Co времени возсоединенія восточной половина Украина съ Poe- , сіею до caiaro раздѣла Польши, & слѣдовательно и до уманской рѣзи, на границахъ русскаго государства, на юго-занадѣ, и на смежныхъ съ этою частью Россіи юго-восточныхъ границахъ Польши, 8& которою оетавалась занадная половина Украины, лежало широкое пространство земли, ровное и почти никѣмъ не заселенное, и только изрѣдка пѳрерѣзнваемоѳ небольшими рѣками Бугомъ, Синюхою і другими. Это была безграничная стень, которую такъ любили запорожцы и на которой они прежде сталкивались съ татарами, & потоп съ поляками. Гдѣ оканчивалась эта степь, тамъ границы Россіи i Польгаисоставлялъ Днѣпръ. Границы эти были вновь тщательнообо- значены особымъ трактатомъ между двумя государствами около пятидесятыхъ годовъ прошлаго столѣтія, когда* только что начало обуздываться своевольство запорожскаго казачества и вмѣсто него выступило на сцену и наводнило степь гультайство гайдамацкое. Для наблюденія за казацкою вольницею, и впослѣдствіи за гайдамаками сь давнихъ поръ въ пограничныхъ польскихъ мѣстностяхъ, по старниъ конституціямъ (p0rz3dek strony nizowc6w i Ukrainy), существовали особые польскіе правительственные „дозорцы“, которые должны был наблюдать за границами со стороны преимуществеИно этихъ „ниров- цовъ“ и украинцовъ. Дозорцы зависѣли отъ великихъ коронныхъ гетмановъ и обязанность ихъ состояла въ томъ, что они, подобно русскимъ разъѣзднымъ командамъ, должны были недреманнымъ окомъ смотрѣть за границей, доносить немедленно правительству о серьезныхъ нападеніяхъ со стороны сосѣдей, а противъ мелкихъ набѣговъ и своѳвольствъ принимать мѣры и укрощать виновныхъ. Послѣднимъ J изъ этихъ доэорцевъ былъ уманскій полковникъ Ортынскій, о которомъ мы уже говорили прежде, злѣйшій врагъ га^амачѳства и прн томъ такой ревностный блюститель польскихъ интересовъ, что, какъ жаловались запорожцы, онъ „съ злодѣйскою партіею своею безпрестанно наѣзжалъ на запорожскія земли и найденныхъ тамъ казаковъ, скотарей и табунщиковъ убивалъ, кололъ, захватывалъ въ плѣнъ, а стада ихъ и особенно табуны лошадей уводилъ съ собою въ Польшу*. Другіе дозорцы или ничего не дѣлали, или скорѣе были похожи на правительственныхъ гайдамаковъ Рѣчи Посполитой, чѣмъ на блюстителей норядва. Бромѣ того воеводы кіевскій (въ польской части кі-

ѳвской области) и брацлавекій наблюдали за охраненіемъ лравиль- носни и безопасности пограничныхъ сношеній Польши съ Россіѳю. Gb русской стороны зтинъ дѣломъ ванятъ былъ кіевскій военный губернаторъ, который управлялъ также и частью Малороссіи, кронѣ самаго города Біева. Ho зтихъ трехъ лицъ было недостаточно для охраненія такой границы, какъ степь, и притомъ въ виду такихъ сосѣдей, какъ запорожцы и татары, а потомъ гайдамаки, и съ русской и съ польской стороны.Границы, можно сказать, при такомъ слабомъ надзорѣ, кипѣли и крупными и мелкими разбоями, а Польша между тѣмъ, тратя огромныя суммы на свое довольство, на роскошь двора, на бѳвобразную расточітельность магнатовъ, не имѣла ни войска для защиты своей страны, ни денегъ для содержанія его.

При ѳтомъ надо принять во вниманіе еще слѣдующія обстоятельства. Россія, которая, какъ выражались современники, желала убрать въ мѣшокъ не только Запорожье, но имногихъ изъ своихъ сосѣдей, на юго-западныхъ окраинахъ своихъ возводила укрѣпленія и зорко слѣдила за своими сосѣдями, тогда какъ сосѣди эти продолжали оставаться въ спокойномъ невѣдѣніи того, что вокругъ нихъ дѣлалось. Бромѣ Баменецъ-Подольска и Крылова, Польша, на пространствѣ всѣхъ южныхъ границъ своихъ, не имѣла ни одного укрѣпленія. Ёя земли не только со стороны Запорожья, но и со стороны Бессарабіи были открыты для вторженій. Мы видѣли, какъ гайдамаки (шайкп Чуприны и Чортоуся), боясь показаться въ виду русскихъ шанцовъ на границѣ, уходили изъ польской украинн черезъ Волынь и возвращались домой съ юга. Польша потому такъ была безсильна на югѣ, что по всей южной границѣ не имѣла ни одного морга казенной земли. Bce что ѳй принадлежало тамъ и что она и нѳ хотѣла и не могла\\ оберегать, она раздарила евоему дворянству, которое и должно было \\ само защищать свою собственность. Другими словами, южная Польша н большая часть западной Украипы не принадлежали Польшѣ, а составляли вотчины князей Любомирскихъ, Сангушковъ, Радзивилловъ, Яблоновскихъ и Чарторійскихъ, а также пановъ Потоцкихъ, Bpa- ницкихъ, Миишковъ и Ржевускихъ. Это были, если можно такъ выразиться, турецкіе, неограниченно владѣеиые пашами, пашалыки иъ республиканскомъ государствѣ. Паши эти были или благодѣтельные Гарунъ-аль-Рашиды въ отношеніи къ своимъ подданнымъ, дѣлали кре-

стьянъ своими помѣщиками, какъ Потоцкій Гонту, или, сиотря по ка* призу, убивали изъ ружей своихъ подданныхъ, какъ Потоцкій же убилъ Бондаровну. Магнаты въ зтихъ пашалыкахъ должны были со*

I держать на свой счетъ войска, такъ называемые регииенты или xo- їругви, иѳтиии хоругвямиоберегать государство,т. е.свои собственныя помѣстья. Это была панская гвардія*, а впослѣдствіи милиція или городовые казаки. Въ гвардію шло мелкое дворянство, составлявшее собственно дворню магнатовъ, авъказаки набирались ратники изъ поселянъ. Идворянеиказакислужили, впрочемъ, больше для увеселенія господъ, чѣмъ для защиты страны, какъмя это и видѣли выше при описаніи увеселеній у князейЛюбомярсвнхъ, которымъ за обѣдоиъ, вмѣстѣ съ лакеями, должны были прислуживать я войска, стрѣляя по воздуху изъ пушекъ и играя въ трубы и другіе военные инструменты. A такъ какъ магнаты рѣдко жили въ своихъ южныхъ имѣніяхъ, а наѣзжали туда только поохотиться за вепрями или за гайдамаками, то вмѣсто себя оставляли въ своихъ вотчинахъ губернаторовъ, и такіе губернаторы были во время гайдамачины, какъ мы видѣли, въ Смилой, въ Ли* сянкѣ, въ Черкасахъ, въ Корсуни, въ Чигиринѣ, въ Умани и въ другихъ городахъ и мѣстечкахъ. Эти-то губернаторы, вмѣстѣ съ городовыми казаками, оберегали страну, въ случаѣ надобности, укрываясь въ укрѣпленныхъ замкахъ, которые находились въ каждомъ изъ упомянутыхъ городовъ. Эти городовые казаки, нѣчто въ родѣ нашихъ инвалидныхъ командъ, имѣли своихъ полковниковъ, сотниковъ и атамановъ, изъ которыхъ первыми были большею частью поляки, а послѣдними выборные изъ казаковъ. Казаки имѣли свои мундиры— нѣчто въ родѣ ливрей того пана, которому принадлежалъ городъ, и ливреи эти соблюдали цвѣта (барвы) своихъ господъ или своего герба, да и на знаменахъ ихъ всегда изображались гербы или шифры господскіе. Вообще все это было нѣчто въ родѣ барскихъ гайдуковъ, которыхъ у инаго барина, какъ у Потоцкаго, напримѣръ, было по нѣскольку полковъ.

Когда не случалось никакой тревоги отъ гайдамаковъ и ни отъ ногайцевъ, казаки почтиничего недѣлали илижеслужили своимъ господамъ, какъ напримѣръ гусары Потоцкаго, пана каневскаго, которые съ голыми саблями ловили для него украинскихъ красавицъ илі сФрѣляли вмѣСтѣ съ нимъ дикихъ кабановъ.

Въ Умани особенно было правильно устроено это казацкое войско, на помощь котораго и разсчитывалъ Желѣзнякъ, направляя свои толпы къ Умани. Умань же была, какъ мы сказали, средоточіемъ польскаго, католическаго и отчасти ѳврейекаго элемента польской Украины.

Разсмотримъ теперь, какимъ образомъ образовался и укрѣпился тамъ польскій элементъ.

До XYll вѣка земли въ уманской волости жалованн были великими князьями литовскими русскимъ людямъ, въ родѣ Семена Кошки и другимъ „землянинамъ*. Они владѣли этими землями, тогда еще довольно слабо васеленными, на правахъ помѣщиковъ. Потомъ земли эти, которыя назывались „уманскою пустынею (pustynia humariska), пожалованы были Валентину Александру Калиновскому, старостѣ винницкому и брацлавскому, и при этомъ королевскіе комисары разрѳже- вали эту землю и сдѣлали ей законный „обводъ*. Сообразно этому обводу, уманская волость захватила огромное пространство земель, которыя главнымъ образомъ соприкасались съ тѣми пунктами, гдѣ обыкновенно проходили прежде татары, дѣлая набѣги на Польшу и Малороссію, и гдѣ потомъ подвизались каяаки и гайдамаки. Уианскля волость упиралась въ рѣку Синюху—а тутъ-то и лежитъ знаменитый „Черный шляхъ* или „татарская дорога*. Изъ-за Синюхи выходьлп также всегда и гайдамаки на Польшу. Далѣе уманская волость ушт- ралась въ рѣчку Удычь, которая впадаетъ въ Бугъ, а потомъ волость эта тянется до Брацлава. Такимъ образомъ Умань лежала почти на распутьѣ татарскихъ набѣговъ, которые въ половинѣ XYIll вѣка замѣнились набѣгами гайдамацкими, и отъ Умани вообще не далеко было^ пробраться до татарскихъ дорогъ, изъ которыхъ одна называлась „криво-саровскою*, или „криво-сарайскою*, а другая „удычскою*.

Прежніе владѣльцы Умани, Калиновскіе, постоянно воевали съ казаками. Сынъ Валентина Калиновскаго, Мартынъ, воевода черниговскій и гетмайъ польскій коронный, былъ разбитъ казаками подъ Корсуномъ и взятъ ими въ плѣнъ. Подъ Уманью же польскія войска сражались съ русскими при Алексѣѣ Михайловичѣ. Бъ 1762 году Умань съ частью Украины была захвачена турками, а потомъ отбита у нихъ гетманомъ Собѣсскимъ, впослѣдствіи королемъ Іоанномъ Ш. Въ 1726 году Умань, въ числѣ другихъ сорока городовъ, перешла во владѣніе Потоцкихъ. Bo время гайдамачины, Францъ Салезій По-

тоцкій, воевода кіевскій, иіѣлъ въ кіевской и подольской УкрАинахъ до 50,000 семействъ крестьянъ, неизмѣримыя пространства земель н лѣсовъ.

„Черный шляхъ“, проходившій не далеко отъ Умани, былъ причиною того, что городъ этотъ во всѣ времена подвергался частымъ нападеніямъ или со стороны ногайскихъ татаръ, или со стороны гайдамаковъ. Эти нападенія, всегда соединявшіяся съ пожарами, которыми заканчивали обыкновенно своя внезапные штурмы гайдамаки, сдѣлали то, что за девять лѣтъ до ужанской рѣзни городъ этотъ, собственно хе укрѣпленная часть его, представлялъ однѣ развалины. Ha этомъ- то „древнемъ пепелищѣ⁶⁴, какъ выражаются объ Умани офиціальныя бумаги того времени, въ 1761 году былъ заложенъ новый городъ, и къ \\768 году онъ представлялъ уже богатое, цвѣтущее и многолюдное поселеніе, съ замкомъ, сильно укрѣпленнымъ, съ костеломъ, синагогою и училищемъ базиліанъ, которое имѣло до 400 студентовъ.

Чтобы ближе видѣть, почему Умань считалась лестнымъ пріобрѣтеніемъ для Желѣзняка, вовьмеяъ современное описаніе этого города, оборонительныя силы, которыми онъ располагалъ и, по возможности, - самое экономическое его состояніе.

Городъ этотъ обведенъ былъ высокимъ дубовымъ палисадомъ съ двумя башнями, чрезъ которыя въѣзжали въ саМый городъ- Каждая башня вмѣла по двѣ пушки съ принадлежностями н съ ящиками для картечъ. Стража, оберегавшая башни, принадлежала къ шляхетству. Такъ какъ городъ самъ по себѣ лежалъ на значительномъ воввышеніи я со стороны предмѣстій огражденъ былъ буераками, да кромѣ того съ тѣхъ сторонъ, которыя были открыты, его ограждали ваЛъ, острогъ и ровъ, то въ отношеніи безопасности онъ былъ довольно хорошо^ обезпеченъ. Въ центрѣ города находился замокъ, съ большимъ каменнымъ j жашиномъ и службами. Эдѣсь было новое укрѣпленіе—другой валъ j и другіе палисады. Ha верхнемъ ярусѣ магазина находилась башня съ бойницами. Городъ могъ располагать цѣлымъ коннымъ полкежъ, состоящимъ изъ 2000 каваковъ, набранныхъ въ имѣніяхъ Потоцкаго. Кромѣ этого у Потоцкаго было еще 500 человѣкъ пѣхоты, предводителемъ которыхъ былъ Майоръ *). Впрочемъ, большая часть этой пѣ-

) ...,,od rz%du krajowego patentowany^u. Lip.

хотн стояла въ Могилевѣ на Днѣстрѣ, тоже принадлежавшемъ Потоцкому. Пѣхота была тамъ для огражденія границъ. Часть етой пѣхоты находилась въ гарнивонѣ города Тульчина, тоже принадлежавшаго Потоцкому. Шестьдесятъ человѣкъ пѣхотн находилось въ Умани [44]). Пѣхота эта, называвшаяся „надворною*, состояла подъ начальствомъ капитана Леяарда и должна была содержать въ городѣ караулы, а также стеречь арестантовъ, число которыхъ иногда доходило до ста человѣкъ „ преимущественно изъ за^юрожцевъ^и, выбѣгающихъ на

грабежъ (гайдамаки) и захватываемыхъ уманскими каваками. Наконецъ въ Умани было двѣсти конфедератовъ. Бромѣ значительнаго числа пушекъ, городъ располагалъ большихъ запасомъ ручного оружія, имѣлъ много пороху, пуль, картечи.

Бъ числу средствъ обороны слѣдуетъ прибавить еще такъ называемый ,экономическій домъ* (dom ekonomiczny), который былъ укрѣпленъ на подобіе цитадели, обведенъ палисадомъ и защищенъ четырьмя бастіонами. Эта цитадель неоднократно обороняла городъ отъ нападеній гаЙдамавовъ.

Между многолюднымъ населеніемъ Умани находилось много купцовъ—русскихъ (ro8syan), греческихъ, армянъ и евреевъ. Въ лавкахъ имѣлось много товаровъ. Сверхъ того было болѣе двадцати дворовъ (dwork6w), въ которыхъ жили нѣкоторые изъ посесоровъ, укрывавшіеся въ Уиани для безопасности отъ нападеній гайдамаковъ. Такихъ посесоровъ было до шеетидѳсяти семействъ, которыя съ позволенія Потоцкаго жили тамъ безъ всякой платы.

Правителемъ или комисаромъ уманской волости былъ Младано- вичъ. Оставшись сиротой, онъ былъ воспитанъ въ домѣ князя Ябло- новскаго, старосты ковенскаго, и имъ же былъ рекомендованъ воеводѣ Потоцкому, который и назначилъ его губернаторомъ уманскихъ имѣ- : ній за одинадцать лѣтъ до уманской рѣзни. Полкомъ командовалъ / полковникъ Обухъ. ,Началъ* (naczaJ) или старшину составляли сотники, и главнѣйшимъ и8ъ нихъ былъ Гонта. Весь полкъ имѣлъ однообразную форму. У каждаго казака былъ желтый жупанъ, кунтушъ и шаравары голубыя, ,еломн* или шапки желтыя, съ чорною барашковою опушкою, пояса ременные. Ha поясахъ, на ремневяхъ перевязяхъ,

„шабатуры* или продолговатые картузики для пуль и кремней, изогнутый рогъ для пороху, обтянутый кожею, съ оправою изъ красной мѣди. Длинный ножъ и ложка за , какъ еще недавно во

дилось это у чумаковъ. У каждаго ружье,которое, по казацки, а не по солдатски, вѣшалось черезъплечо на погонѣ. У сѣдла пара пистолетовъ, а третій на шнуркѣ за поясомъ. Въ рукѣ пика и нагайка. Начальники имѣли подобную жѳ форму, только жупаны ихъ были лучшаго достоинства, шелковые (materyaloe), а остальная одежда изъ добраго сукна. Начальники имѣли сабли, чего не имѣли рядовые казаки. У начальниковъ же и оправа на оружіи была серебряная. Бони у казаковъ сортировались по мастямъ, и на каждыя двѣ сотни была особая масть.

Что украинскому иоспольству, а въ особенности казакамъ, было хорошо и привольно жить въ польской Украинѣ въ половинѣ XYIII вѣка, во всякомъ случаѣ лучше, чѣмъ ихъ собратамъ на русской сторонѣ н что польская Украина поднялась въ тайдамачину не изъ-за матеріальной нужды, можно судить по слѣдующему обстоятельству:

Уманскій полкъ составляли такіе поселяне этой волости (gospo- darze), которыеуволены были отъ всякихъ господскихъ повинностей, отъ такъ называемыхъ „данинъ* и „платъ*. Пять „дымовъ* или се- | мействъ давали въ помѣщичью милицію одного казака. Эти служилне ¹ люди имѣли свои табуны лошадей, стада рогатаго скота, овецъ и огромныя пасики, которыя если бы сложить и взять съ нихъ хоть единъ\'годъ такъ называемую „пчелинуюдесятину*,топомѣщику приходилось бы получить пчелъ десять тысячъ пеньковъ или ульевъ* Оня имѣли, слѣдовательно, сто тысячъ неньковъ въ своихъ собственныхъ ! пасивахъ и ничего не давали помѣщику. Даже тѣ крестьяне, которые не давали казаковъ, имѣли очень много достатка, отбывали самыя незначительный повинности *), давали небольшую подать и были очень богаты **).

Гонта, который съ Желѣзнякомъ пріобрѣлъ такую печальную извѣстность, происходилъ изъ поселянъ и родился въ деревнѣ Росуш- кахъ, въ имѣніи Нелицкихъ. Ta деревня, въ которой онъ считался

*) ...„Шс nieznaj^ce odbywali powinnosci*, Krebsowa, Lip.

**) ...„Byli bardzo zamozui^tt. Id.

казацкимъ сотникомъ, отдана ем у была со всѣхи доходами. Мало того, когда онъ съ своею сотнею бнлъ на очереди въ Кристинополѣ, резиденціи Потоцкихъ, ему пожаловано было въ пожизненное владѣніе село Орадовка. Грнта умѣлъ говорить, читать и писать по польски.

V

V

Уманскій полкъ, гдѣ Гонта бнлъ старшихъ сотникомъ, не всегда находился въ сборѣ, а только собирался въ необходимыхъ случаяхъ, или же однажды въ годъ на смотръ (popis), который продолжался нѣсколько дней. Полкъ становился тогда лагеремъ, бралъ изъ городового штаба знамена, на которыхъ изображены были гербы Потоцкихъ (p61trzecia krzyza), прапоры, бунчуки, и при звукѣ трубъ, котловъ, съ колокольнымъ звономъ въ церквахъ, послѣ литургіи, отправлялся изъ города въ лагерь. По окончаніи смотра, съ тѣми же церемоніями полкъ возвращался въ городъ, и тогда для начальниковъ полка устраивалось у губернатора пиршество. Казаки пировали также въ лагерѣ, и тутъ пѣлись пѣсни и думы казацкія [45]). Затѣмъ полкъ расходился по домамъ.

Бсѣхъ сотниковъ въ полку было три. Имена другихъ сотниковъ, кромѣГонты, намъ неизвѣстны, хотя одного изъ нихъ нѣкоторые и называютъ Еремою Щнкомъ.Къ знаменамъ,которыя были въ каждой изъ трехъ частей лолка, приставлены были особые хорунжіе, и такъ какъ ѳ^ѳ была почетная должность, то хорунжими назначались большею частью дворяне. Оотнцки же, есаулы и атаманы были выборные, изъ самихъ же казаковъ, какъ и въ русской Украинѣ. Въ уманскомъ гарнизонѣ была еще сотня пѣшихъ казаковъ, которые назывались „улитками* или „лизнями* (lizDie). Они были большею частію вѣстовые и разсыльные, когда не было войны; но во время стычекъ съ гайдамаками, они употреблялись въ дѣло и были искусны, когда нужно было выслѣдить гайдамаковъ, добыть языка, захватить часового и пр. Внутренняя оборона замка возложена была уже не на казаковъ, а на болѣе довѣренныхъ лицъ, на поляковъ же изъ дворянъ. Это былъ особый корпусъ въ 60 человѣкъ, и, при бытности въ Умани самого Потоцкаго, зтотъ маленькій корпусъ составлялъ почетныхъ тѣлохранителей своего „дѣдича*. He только полковникъ Обухъ я Гонта, какъ наи-

болѣе почетныя лица въ уманскомъ войскѣ, получали отъ поиѣщкка въ пожизненное владѣніе какую-нибудь деревню или село, но и другіе сотники имѣли отъ дѣдича по нѣскольку дворовъ крестьянъ съ землею, доходами съ которнхъ и пользовались.

Бромѣ губернатора или комисара, которымъ былъ Рафаилъ Деспотъ Младановичъ, верховный начальникъ волости и уманскій комендантъ, въ Умани былъ еще казначей или *подскарбій*, повѣренный по дѣламъ или „пленинотентъ“ и нѣсколько *офиціалиетовъ* или канцелярскихъ чиновниковъ. Всѣ они имѣли свои пожизненныя аренды отъ помѣщика.

Вообще жизнь въ Умани и во всей волости представляла всѣ удобства, и знаменитый польскій поотъ Станиславъ Трѳмбецкій съ полнымъ правомъ могъ сказать о ней:

Kraina mlekiem plyn^ i miodem.

Впрочемъ, не болѣе какъ за десять лѣтъ до уманской рѣзни, вся ѳта страна, извѣстная подъ именемъ уманской волости, представляла такую же пустыню, какъвсяпольская Украина послѣ *сгону*. Го- родалежали въ развалинахъ, земли были не обработаны, въ населеніи замѣчался недостатокъ. Самая Умань, представлявшая пепелище послѣ нѣсколькихъ разгромовъ, не была возобновляема, потому что хотя и находилась въ странѣ *текущей медомъ и молокомъ*, однако представляла легкую добычу и для крымцевъ, и для запорожцевъ, и для гайдамаковъ. Волость начала 8аселяться только тогда, когда польскіе землевладѣльцы кликПули кличъ по всей Украинѣ, что они зовутъ поселянъ на свободныя земли, и на всѣхъ межахъ своихъ выставили кресты съ возможно большимъ числомъ льготныхъ колышковъ. Тогда- то потянулись сюда бѳ8вемельные южно-русскіе крестьяне, которые M заселили пустыню въ нѣсколько лѣтъ. До переселенія украинцевъ въ уманскую волость, всѣ ея обширныя земли и лѣсныя угодья, не прино-. сили Потоцкому и 50,000 руб., между тѣмъ какъ въ годъ уманской рѣзни, при всѣхъ огромныхъ издержкахъ экономіи на устройство уманской крѣпости и самаго города, на содержаніе войска и войсковыхъ начальниковъ, на жалованье всѣхъ служащихъ по городамъ и мѣстечкамъ, Потоцкіе получили уже до 1,200,000 руб.асигнаціями. Этому процвѣтанію уманской волости помогли благоразумныя распо-

ряженія губернатора Младановича, которому Потоцкіе внправили у короля позволеніе устроить крѣпость и ввести магдебтргію въ Умаии. [ Крѣпость эта получила такъ называемый „инструментъ* или положеніе объ устройствѣ и о всѣхъ правахъ и привилегіяхъ, 32 пушки, и вступила въ разрядъ Государственныхъ пограничныхъ крѣпостей, съ правомъ военнаго суда. Bce это послѣдовало въ то именно время, вогда гайдамаки начали особенно угрожать этимъ мѣстностякъ и послѣ того какъ въ польской Украинѣ былъ уже введенъ „ laudum boni ordinis * или положеніе о милиціи. Для устройства волости въвоеняомъ OTHO- A шеніи присланъ былъ туда старый служака, генеральный полковникъ 1 3?оржевскій, родетвенникъ Младановича.Горжевскій вмѣстѣ съ тѣмъ ^ ечитался пограничнымъ комендантомъ и кригсъ-конендантомъ „партій войскъ украинскихъ*.

При нихъ-то вновь заложенъ былъ городъ на развалинахъ старой Умани и укрѣпленъ замокъ. Потоцкій иѳ предвидѣлъ,что крѣпость, возводимая имъ бь особою торжественностью, черезъ семь лѣтъ сдѣлается добычею какъ Желѣзняка, такъ и тѣхъ казаковъ, которые присутствовали при великолѣпной церемоніи закладки города и замка.

A этотъ „церемоніалъ торжественной закладки новаго городана древнемъ его пепелищѣ" происходилъ слѣдующимъ обравомъ: „Сперва для извѣщенія народа о началѣ торжества сдѣлано было нѣсколько выстрѣловъ изъ пушекъ, при крѣпости имѣющихся, послѣ сего барабаннымъ боеиъ и призывомъ трубъ и литавровъ собраны были войска здѣшней милиціи, которня стройными рядами въ замокъ прибыли. Отеюда все собраніе выступило въ слѣдующемъ порядкѣ: въ первой линіи шла сотня стрѣлковъ, яри замкѣ постоянно находящихся (это „улитки* или „лизни,*, о которыхъ мы упомянули). Далѣе по-эскад- ронно маршировалъ казачій полкъ, имѣя впереди свои знамена, барабаны, трубы и литавры и всю свою старшину. За нимъ слѣдовалъ собственно гарнизонъ или пѣхота (дворянская); наконецъ среди многочисленнаго стеченія собравшагося на это торжество народа слѣдовало мѣстцое начальство, владѣльцы и арендаторы (possessorowie) сосѣднихъ имѣній, сюда приглашенные, и духовенство (utriusqne ritus) въ полномъ церковномъ облаченіи. Прибывь на одинъ бастіонъ основывающейся крѣпости, войска выстроились въ боевой порядокъ, а духовенство обоихъ вѣроисповѣданій, при многихъ пушечныхъ и ружей-

ныхъ выстрѣлахъ и громѣ военной музыки, отслуживъ приличное молебствіе, благословило мѣсто основанія бастіона, а послѣ трехъ другихъ и всей линіи возводимаго вокругъ города укрѣпленія, и окропило ихъ святою водою. По окончаніи священнаго обряда, всѣ присутствующіе были приглашены въ замокъ, гдѣ было приготовлено для нихъ богатое угощеніе".

Торжественность зта прикрывала чисто практическіе разсчеты Потоцкаго, который объявлялъ во всеобщее свѣдѣніе, что „причиною столь великолѣпнаго торжества была истинная любовь къ отечеству и къ своимъ согражданамъ", что онъ, „зная очень хорошо, что ухан- ская его вотчина, со всею тою околицею ему принадлежащая, находится на самой границѣ трехъ государствъ—россійскаго, турецкаго и татарскаго, и, по близости важнѣйшихъ дорогъ, съ этими странами соединенная, для торговли и слѣдственно для пользы здѣшняго народа весьма способна", что „городъ Умань съ давнихъ уже временъ своею торговлею какъ въ Польшѣ, такъ и за границею^J былъ извѣстенъ, такъ что многіе географы называли его—одни столицею всей Украины,другіе преддверьемъ погр", что онъ „многими преимуществами отъ польскихъ монарховъ обогащенъ", но что „всѣхъ такихъ выгодъ своихъ лишился современемъ какъ отъ внутреннихъ въ королевствѣ смятеній, такъ и отъ частыхъ наѣздовъ разныхъ заграничныхъ негодяевъ (гайдамаковъ и ногайцевъ), отчего этотъ городъ многократно былъ разграбленъ, сожженъ, разоренъ и почти съ землею сравненъ, въ крайнему для сего края вреду и опустошенію", что „желая, слѣдственно, воскресить помертвѣвшую въ немъ дѣятельность, владѣлецъ его рѣшился собственнымъ иждивеніемъ 9TK развалины въ такое привести положеніе, которое бы для отечества славу, для здѣшняго края защиту, для народа польскаго и здѣшнихъ жителей безопасность, пользу и разныя выгоды прнносило“. Ботъ съ этой-то цѣлью городъ былъ укрѣпленъ палисадами, валами и возведеніемъ на трехъ углахъ „пентагоноиъ бастіоновъ", такъ что, при расположеніи улицъ въ городѣ, эти бастіоны и батареи могли обстрѣливать всѣ входы и выходы, которые, кромѣ того, укрѣпились рогатками. Ha рыночной площади устроена была „гіельда" (gielda), ратуша, вмѣстѣ съ гостинымъ дворомъ, на 20 лавокъ, и все это защищалось четырьмя бастіонами, устроенными въ цеятрѣ города.

Таково было значеніе Умани для всего ѳтого края. Такимъ же считали этотъ городъ и гайдамаки, которые видѣли въ нежъ новую Варшаву, только построенную полякаии на , украинской

землѣ.

Дѣйствительно, ЭТОТЪ городъ быстро выросъ какъ ИЗЪ 8ЄМЛИ, благодаря своему счастливому положенію и тѣмъ льготамъ, которыя были ему даны. Въ семь лѣтъ онъ оставилъ далеко навади за собою старые, славные казацкіе города и мѣстечки—Чигиринъ, Крыловъ, Черкасы, Каневъ, Бѣлую Церковь, и казачеству, въ томъ числѣ и гайдамакамъ, не могло не быть завидно, какъ растетъ польскій городъ у нихъ подъ бокомъ, а ихъ славный Чигиринъ лежитъ въ запустѣніи и развалинахъ, такъ что слѣды рукъ батька Хмельницкаго годъ отъ году стирались съ лица украинской зеили. Въ Чи- гиринѣ была бѣдность, а въ Унаии было житье привольное. Всѣмъ городскимъ обывателямъ, имѣвшимъ дома въ Умани, дозволялся всякій родъ торговли, незапрещенной закономъ, безъ платы какихъ бы то ни было податей и сборовъ въ теченіе четырехъ лѣтъ, а по прошествіи этого срока, хотя платежъ и установлялся, однако гораздо меньше противу другихъ городовъ. „Для вящей городу и его жителямъ безопасности*, число казачей и иностранной милиціи было уино- жено до тѣхъ размѣровъ, какъ мы видѣли выше. Въ Умани учреждено было нѣсколько ярмарокъ, всѣ, трехдевныя и одна двухдневная „съ свободной винной продажей*. Торговля на ярмаркахъ была свободная же, безъ всякихъ торговыхъ пошлинъ какъ для мѣстныхъ обывателей, такъ и для пріѣзжихъ. Ha ярмарки привозились: медъ, воскъ, хлѣбъ, сало, водка, мѣха, кожа, рыба, сукна, мануфактурныя иэдѣлія и всѣ другіе предметы, равно какъ лошади, скотъ и овцы. Для поощренія торговли и для „умноженія дружескихъ сношеній съ сосѣдними государствами", дозволялось всѣмъ носелянамъ и жителямъ уманской волости, „уже не однимъ откупщикамъ" (aren.

стоявшихъ у Грекова, всеобщая паника заставила многихъ изъ обывателей, особенно дворянъ, собраться къ Младановичу и уговорить его отправить женщинъ и дѣтей въ Тарговицу, мѣстечко, лежащее недалеко отъ Умани на рѣкѣ Синюхѣ, на самомъ берегу русской границы и какъ разъ противъ русской крѣпости Новоархангельска, съ тѣмъ, чтобы всѣ эти несчастныя могли перейти иа русскія земли и тамъ укрыться отъ неминуемой гибели подъ защитой русскаго оружія. Bce уже было готово къ отъѣзду. Ho въ эту же самую ночь, когда уман- скіѳ обыватели, жившіе по предмѣстьямъ, узнали, что жены и дѣти лучшихъ фамилій бѣгутъ сиасаться на русской землѣ, икогда эти женщины и дѣти садились уже въ экипажи, въ замовъ вбѣжали толпы женщинъ, мѣщанъ, священники и евреи, сѣ плачемъ и просьбами, умоляя, чтобы тѣ, которые приготовились къ побѣгу, не дѣлали этой тревоги, что въ противномъ случаѣ и они всѣ убѣгутъ изъ города. Они увѣряли, что казаки уничтожатъ сволочь (motloch) Желѣзняка. „Ихъ слезы и просьбы убѣдили насъ—говоритъ Вероника Кребсъ, которая тоже собиралась съ матерью и сестрами уѣзжать изъ Умани—и мы остались, радуясь, что нѳ покидаемъ отцовъ и мужей въ опасности*.

Ho нѳ такъ смотрѣли на это другіе современники поляки. Вероника Кребсъ, какъ дочь Младановича, естественно одобрдла распоряженія своего отца, He позволившаго женщинамъ и дѣтямъ иедать спасенія на русской землѣ, и потому она говоритъ, что рада была остаться тѣмъ болѣе, что ей удалось спастись отъ смерти какимъ-то чудомъ. Ho Липоманъ прямо упрекаетъ его за то, что онъ отступилъ отъ своего спасительнаго рѣшенія и другихъ потянулъ за собою въ бездну *)*

Въ продолженіе всѣхъ этихъ дней, когда тревога въ Умани дошла до крайнихъ предѣловъ, отъ казачьяго полка нѳ приходило положительно никакихъ вѣстей, и это еще больше усиливало ужасъ. Думали, что по звенигородской дорогѣ и не могли дойти вѣсти, потому что вѣстниковъ не допускали гайдамаки. A между тѣмъ неопредѣленныя, но тѣмъ болѣе страшныя вѣсти не переставали облетать весь городъ ж таборъ, и всѣ ждали смерти. Одни говорили, что было письмо отъ полковника Обуха, ушедшаго вмѣстѣ съ казаками, другіе—что вѣсти приходили невѣдомымъ образомъ, и вѣсти всѣ безотрадныя, и тѣмъ на-

\\) ...., .

пряжеявѣе и безвыходнѣе становилось состояніе города, съ часу на часъ ожидавшаго гибели.

Былъ въ ѳто время въ Умани землемѣръ Шафранскій, присланный для измѣренія земли. Человѣкъ этотъ находился прежде въ военной службѣ, у короля прусскаго, н потому былъ знатокъ военнаго дѣла. Шафранскій, говорятъ, былъ человѣкъ замѣчательный. Онъ безпрестанно говорилъ о Берлинѣ и Фридрихѣ Великомъ, котораго зналъ лично. Хотя одѣвался въ старинный польскій костюмъ и по званію своему былъ землемѣромъ и архитекторомъ, но по всему видно было, что онъ служилъ въ военной службѣ, и—какъ предполагали—въ Пруссіи. Графъ Потоцкій прислалъ его въ Умань, какъ архитектора и инженера, для возведенія крѣпости и городскихъ зданій, для основанія базиліянскаго монастыря и отвода дарованныхъ ему земель и имѣній. Шафранскій одинъ не потерялся въ самый день уманской рѣзни, и еслибъ польскіе дворяне, защищавшіе вмѣстѣ съ евреями городъ, не перепились до пьяна, можетъ быть единственно за недостаткомъ въ Умани воды, и еслибъ они дѣйствовали такъ же добросовѣстно и самоотверженно, какъ дѣйствовали робкіе и никогда не бравшіе въ руки ружья евреи, которыхъ Шафранскій поощрялъ и училъ стрѣлять, .то Умань, можетъ быть, была бы спасена, благодаря дѣятельности и распорядительности Шафранскаго и удивительной отвагѣ, съ которою дѣйствовали евреи, робкіе и невоинственные по природѣ.

Этого Шафранскаго, вмѣстѣ съ казначеемъ Рогашевскимъ, Мла- дановичъ послалъ за городъ узнать расположеніе табора, собравшагося у Грекова, и сосчитать число этихъ несчастныхъ таборитовъ. Шафранскій воротился и увѣдомилъ, что въ таборѣ находится до шести тысячъ человѣкъ, но число это постоянно возрастаетъ.

Нѣсколько дней, какъ видно, гайдамаки боялись идти прямо на Умань и оставались въ нерѣшимости, нѳ смотря на то, что они уже заручились союзомъ уманскихъ казаковъ. Нерѣшительность эта выражается и въ народной пѣснѣ объ „уманской бѣдѣ *. Гайдамаки обращаются къ своимъ отцаиъ-начальникамъ:

Ой? батьки-начальники,

Що то буде зъ нами?

Здается, що наше житье мине,

И насъ візьмутъ зъ вами.

Ha это Желѣзнякъ отвѣчаетъ твердой увѣренностьюучто имъ нечего бояться, что они еще дадутъ Умани крови пить:

He тужіте, Moi діти, •

He журітесь, бистриі орленята!

Ще мі дамо Уманеві крові пити,

Ще дадуть намъ горілки ляхи и жидинята.

Тогда гайдамаки съ своей стороны выражаютъ, что съ Желѣзнякомъ имъ бояться нечего и что съ нимъ они готовы идти въ адъ:

Охъ, батьку Максиме, прости,

Ми й забули, що ми зъ тобою:

Кажи, вели куда йти,

A ми хоть въ пекло зъ тобою.

Тутъ они спрашиваютъ Желѣзняка, называя его *полковникомъ",—кого прежде имъ начать бить, а кого брать въ плѣнъ. Желѣзнякъ объясняетъ, что бить будутъ ляховъ, а жидовъ будутъ крестить саблями, потому что „ляшина—превража дитина",аробкій еврей, *жидовинъ—зайцеві дружина". Онъ говоритъ, что съ евреемъ мо?но все сдѣлаты и послать куда нужно, и ободрать его, а *вражаго ляха не ужуешьѴДалѣе гайдамаки говорятъ:

Охъ, Максиме Желѣзняку!

Ходімо въ Смілу ляхівъ гафтовати,

A після тбіпоживи Ліоемь Умань штурмовати.

Отвѣчая на это, Желѣзнякъ одно твердитъ, именно то, что нашептываетъ ему его религіозный и казацкій фанатизмъ:

Ой, ходимо, діти, Умань штурмовати И свою братську кровъ відъ католика відбивати.

9

23 апрѣля гайДамаки присутствовали при освященіи ножей въ ie~ бединскомъ монастырѣ, a 8 іюня они были подъ Уманью н готовились этими ножами вырѣзать всѣхъ „до ноги".

ХУІІ.

Шафранскій, о которомъ мы говорили въ предыдущей главѣ, избралъ для своего пребыванія одну изъ башень, находившихся около

зкономическыго дома, и выбралъ самую высокую и8ъ нихъ, съ которой бы виднѣе *было въ подворную трубу наблюдать окружающія городъ окрестности. Тамъ онъ занимался своими математическими работами.

8 іюня утромъ, по направленію къ Грекову, показалось облако пнли. Шафранскій прибѣжалъ къ Младановичу и объявилъ, что. въ зрительную трубу онъ замѣтилъ, какъ вдали показался полкъ уман- скихъ казаковъ, который приблизился къ Грекову и тамъ у лѣска остановился. *Сердца наши—говоритъ Вероника Кребсъ—наполнились страхомъ и надеждою*. Всѣ хъ радостью предполагали, что уманскій полкъ, разбивъ гайдамацкое ополченіе, возвращался въ Умань, или же, въ крайнемъ случаѣ, что казаки спѣшатъ на защиту своего города, къ которому скоро должны подойти гайдамаки. Ho радость н надежда тотчасъ смѣнились отчаяньемъ, когда, вслѣдъ затѣмъ, вновь сбѣжалъ сь башни Шафранскій и прннесъ печальную вѣсть, что онъ замѣтилъ толпуконннхъ, приближающихся тудаже, ипритомъ въ различныхъ одеждахъ и различно вооруженныхъ. Видно было, что ѳто уже не уман- скіе казаки, которые имѣли извѣстную мундирную форму и однообразное вооруженіе, одинаковыхъ «лошадей. Шафранскій видѣлъ, какъ предводитель этой новой толпы, приблизившись къ Гонтѣ (котораго Шафранскій узналъ) и сошедши съ лошади, привѣтствовалъ его какъ пріятеля, что они подали другъ другу руки и обнялись. Ho полковника Обуха между ними не было видно. Наступила страшная тревога, потому что уже не оставалось сомнѣнія, что Гонта соединился съ Желѣзнякомъ и что этотъ послѣдній прибылъ къ Умани по слѣдамъ Гонты. Это страшное опасеніе окончательно подтвердилось, когда вся эта нестройная орда, вмѣстѣ съ уманскими казаками бросилась на таборъ у Грекова и начала всѣхъ колоть и вырѣзывать *до ноги*, какъ выражаются свидѣтели этой страшной сцены. A свидѣтели эти дѣйствительно видѣли эту рѣзню изъ города, но ничего не могли сдѣлать для спасенія убиваемыхъ, потому что сами ждали той же участи.

Шафранскій не ошибся: то были гайдамаки. Отчаянье вынуждало прибѣгнуть къ защитѣ, хотя надежда на успѣхъ была мѳнѣе, чѣмъ сомнительна. При слабости и нерѣшительности губернатора, Шафранскій самъ принялъ въ свои руки защиту города и тотчасъ же распорядился обороной, какъ главный командиръ. Онъ тотчасъ же роздалъ оружіе евреямъ и поставилъ ихъ у палисадовъ, приказывая стрѣлять,

лишь только гайдамаки покусятся приблизиться. Въ башенныхъ воротахъ, при пушкахъ, онъ поставилъ надворную пѣхоту и саиъ распоряжался дѣйствіеиъ артиллеріи. Хорошо вооруженные пѣшіе казаки— „лизнв^а—также посажены ииъ за палисадаѵи вмѣстѣ съ еврейскижи стрѣлками. Мосты, которые вели въ городъ, были подняты.

Гайдаиаки, вырѣзавъ таборъ, подступили къ городу. Нѣкоторые изъ нихъ, переходя предмѣстья, бросались къ воротаиъ, но картечь остановила ихъ, и они, подобравъ раненыхъ, съ воплеиъ бросились назадъ. Тогда нахлынула гораздо ббльшая толпа—и это уже были не гайдлмаки, но и измѣнившій Умани казацкій полкъ. Одйа часть толпы бросилась къ палисадаиъ, другая къ крѣпостнымъ воротаиъ, намѣреваясь штурмомъ взять или башни, или деревянныя стѣны. Ho изъ ба- шень ихъ посыпали картечью изъ пушекъ жолнеры, а изъ-за палисадовъ били ихъ ружейными выстрѣлами евреи и „лизни", которые просовывали ружья въ отверстія, сдѣланныя въ палисадахъ, и пускали пули прямо въ толпу. Робкіе евреи, не смотря на свою національную антипатію къ войнѣ, дѣйствовали отлично, и сами поляки отдавали имъ справедливость въ той энергіи, съ которою они исполняли обязанность стрѣлковъ [46])■ Отбиваемые картечью и ружейнымъ огнемъ, гайдамаки съ бѣшенствомъ спускались внизъ отъ замка, рыскали по предмѣстьямъ и убивали безъ разбору попадавшійся имъ на встрѣчу народъ, и поляковъ, и мѣщанъ. Потомъ гайдамаки съ новой силой бросались на башни и палисады, и вновь были отбиваемы.

Эти отяаянныя нападенія и эта защита тянулись очень долго, между тѣмъ какъ гайдамацкія ядра и пули летали уже въ городѣ и падали между народомъ. Ни гайдамаки, ни осажденные ими поляки и евреи, повидииому, не уставали и на первое время всѣ дѣйствовали съ полною энергіею. Конфедераты, съ своей стороны, отважно помогали защитѣ города. Къ этой стойкости, говорятъ, въ началѣ осады города, поощряли всѣхъ и прусаки, которые прибыли въ Умань, въ числѣ пятидесяти человѣкъ, за ремонтомъ лошадей, но когда приготовленія къ битвѣ уже были готовы, они, не имѣя приказанія отъ своего начальства на участіе въ битвѣ съ той или другой стороны,

спокойно ротировались въ тѣ ворота, которыя нѳ бнли атакованы гай- дахавами.

*Защищаться было легко—говоритъ Тучапскій,—ибо имѣлись пушки осадныя и полевыя, множество оружія и довольно пороху, вар- течиипуль*.

Атака продолжалась, тавимъ образомъ, цѣлый день и всю слѣдующую ночь. Ho вдругъ „лизни*, насвучивъ трудною обороною и вѣроятно сомнѣваясь въ успѣхѣ, такъ вавъ гайдамаки рѣшительно нѳ показывали признака утомленія,—перелѣзли черезъ ограду и соединились съ разбойниками. Мало того, арестанты, сидѣвшіе въ уман- свой тюрьмѣ, оставленные, во время штурма, бе^ъ наДзора, разломали колодки, разбили тюремныя двери и тавже передались гайдамакамъ.

Bo время этой осады, ректоръ Костецкій, и другіе католическіе я уніятсвіе священники, видя всеобщій ужасъ и уныніе, вышли изъ церквей въ полномъ облаченіи, и предшествуемые святыми дарами, въ продблжѳніе двадцати восьми часовъ ходили по улицамъ съ пѣніемъ и молитвами. Ихъ сопровождали вопли, слезы и криви слѣдовавшаго заними народа. Гайдамаки завладѣли ужѳ форштатамйи стрѣляли оттуда по городу. „Я помню—говоритъВероника Кребсъ— что пули изъ предмѣстья Туровъ, лежавшаго на возвышеньи, но ниже стараго города, долетали до насъ, слѣдовавшихъ за крестнымъ xo- домъ“, но только никого не убили. Несчастные осажденные—замѣчаетъ съ своей стороны Липоманъ—почитали зто предсказаніемъ благопріятнаго исхода обороны. Шафрансвій, видя малое число шляхты и измѣну лизнѳй, не переставалъ учить и поощрять жидовъ стрѣлять чрезъ палисады. Ho въ это время гайдамаки со всѣхъ окрестныхъ селъ и деревень, изъ Номыйнива, Маньковки, Ивановки, Полвовни- чей и другихъ, нагнали цѣлыя толпы крестьянъ, которые бросились на палисады и начали подрубывать сваи. *Въ столь грозный часъ опасности—продолжаетъ Вероника Крѳбсъ—мужѳство многихъ поколебалось, и неудивительно: кромѣ трудной защиты обширнаго города и страха неумолимаго и дикаго врага, къ тому ж$ еще дни были знойные, а воды въ городѣ ни капли. Жажда, а быть можетъ и отчаянье, заставило дворянъ пить вино, медъ и наливки, которыми вели торговлю евреи, и большое ихъ количество хранили всегда въ погребахъ. Это иногда уничтожало всякій порядокъ. Одинъ Шафранскій не те-

рядъ духа: онъ вездѣ былъ лично, и правду сказать—онъ одинъ я распоряжался* (въ этоиъ случаѣ уже разсвавчица нѳ можетъ скрыть полной бѳ8дѣлтельноети своего отца, который, какъ видно, по послѣдующимъ его дѣйствіямъ, окончательно потерялъ голову). „Гдѣ былъ . тогда командиръ регулярнаго,пѣхотнагоотряда, поручикъ Ленардъ— не 8наю. Что дѣлали конфедераты? Почему они, привыкшіе къ битвамъ, не защищали Умани, трудно скаватк Шафранскій жаловался на эту толпу дворянства и въ упрекъ ставилъ имъ примѣръ жидовъ, твердо державшихъ свои посты, нѳ смотря на труды и раны. Go стороны гайдамаковъ видно было, что только Желѣзнякъ дѣйствовалъ, *ибо онъ ни на йинуту не оставлялъ предмѣстій*.

Ho и въ зтомъ отчаянномъ положеніи осажденные все еще держались. Хотя Желѣзнякъ и зналъ, что взять Умань было не такъ легко, какъ всѣ другіе города, имъ уже ввятые и разоренные, однако онъ не ожидалъ такого упорнаго сопротивленія, не смотря на то, что на его еторонѣ было уже все умаиское войско. Объ этомъ упорстѣѣ осаждаемыхъ говоритъ и пѣсня, прославляющая подвиги Желѣвняка.

Ой пішовъ Желізнякъ до ворітъ,

Ta й здибавъ три копи клопітъ.

Это единственное мѣсто въ пѣснѣ, гдѣ сами гайдамаки сознаются, что у замковыхъ воротъ Умани они встрѣтили „три коцы хлопотъ*. Въ другихъ мѣстахъ они только хвалятся своими удачаяи и своей жестокостью. Въ то время, когда изъзамка еще отражали ихъ нападенія выстрѣлами изъ пушекъ и ружей, они уже успѣли завладѣть всѣми предмѣстьями, и Асташевымъ, и Бабанкой, и Туркомъ, и Новымъ Мястомъ. Весь городъ былъ въ ихъ рукахъ, а оставался цѣлъ только замокъ (stare miasto), господствовавшій надъ всею мѣстностью, да овраги и палисады, которые гайдамаки хотя и подрубали и подкапывали, однако въ самый замовъ не могли ворваться, а между тѣмъ насчитывали все большее и большее число убитыхъ и раненыхъ своихъ товарищей. Гонта, знавшій лучше своихъ товарищей оборонительныя средства города, повидимоиу выжидалъ: онъ зналъ, что тамъ пить нечего осажденнымъ, такъ какъ въ городѣ не было ни капли воды; онъ жѳ зиалъ сколько въ уманскомъ цейхгаузѣ артиллерійскихъ и ружейныхъ припасовъ; онъ зналъ болѣе какого ко-

дичеетва зарядовъ городъ не можетъ выпустить, и когда должна будетъ по необходимости умолкнуть канонада. Онъ вѣрно разсчиталъ это, ж медлилъ, вполнѣ увѣренный, кромѣ того, что Умани ждать по- «0щи не откуда, по крайней мѣрѣ на первое время, а до той поры осажденные сами попросятъ пощады.

Дѣйствительно, 9 іюня, около второго часа пополудни, Шафран- скій увидѣлъ, что у него не осталось уже ни одного пушечнаго заряда. Запасъ былъ небольшой, а между тѣмъ во все время осады изъ города безпрестанно стрѣляли по осаждающимъ картечью, и только этимъ прогоняли ихъ, а потому на третій день осадн стрѣлять уже было нечѣмъ. Дольше отражать нападенія оставалось невозможнымъ. Въ это вреия Гонта, вѣроятно сообразивъ, что средства обороны города истощились, а также разсчитывая, что при помощи хитрости легко завладѣть замкомъ, приблизился къ 8амковыиъ воротамъ со всѣми своими „началами* и со всѣми привнаками того, что онъ желаетъ вступить въ переговоры съ осажденнными. Тучапскій говоритъ, что, «идя на лошади, Гонта въ внакъ мира и безопасности для города, показывалъ осажденнымъ бѣлый платокъ на пикѣ, а другой такой жѳ послалъ въ Младановичу, приказавъ скавать ему, что такъ какъ онъ обѣщалъ вѣрность помѣщику я городу, то и теперь не намѣренъ дѣлать имъ никакого вреда, лишь бы его съ казаками впустили въ замокъ. Въ противномъ случаѣ онъ грозилъ самымъ жестокимъ мщеніемъ. Слѣдуетъ припомнить, что въ подобному же парламентерскому средству, для обмана поляковъ, прибѣгли гайдамаки и въ Ли- сянкѣ, гдѣ имъ вполнѣ удалась ихъ злая выдумка. Здѣсь произошло тоже. Гайдамацкіе посланцы говорили, хотя просто, но такъ хитро, что убѣжденный ими губернаторъ пе повволилъ, или—какъ говорятъ другіе — рѣшительно запретилъ 8ащищатьгородъ. Тогда-то, по словамъ очевидца-монаха, осажденные, не надѣясь спасти живнь свою, тщились только о спасеніи души, а потому одни въ бавиліянской церкви, другіе въ приходской исповѣдывались и получили полное разрѣшеніе грѣховъ, какъ нередъ смертью. Иные же, не помѣщаясь въ церквахъ, пріобщены были святыхъ тайнъ чрезъ базиліянъ на рынкѣ или на улицахъ. Ужасъ объялъ всѣхъ, страхъ извлекалъ слезы и стоны, всѣ другъ съ другомъ прощались, какъ бн разставаясь на вѣвж

Г&Идамачива. 13

(что дѣйствительно и случилось). Тучапсвій присовокупляетъ, что капитанъ Ленардъ и хорунжій Марковскій не соглашались съ Млада- новичеіъ на сдачу города и хотѣли изъ пушекъ и ружей стрѣлять по идущимъ въ воротамъ гайдамакамъ; но губернаторъ опять-таки

запретилъ. Послѣ недолгаго спору, ворота были отперты.

\\

Въ фактической точности этихъ показаній мы сомнѣваемся. Ни Ленарду, ни Марковскому спорить съ губернаторомъ не приходилось, потому что стрѣлять было нечѣмъ. Притомъ же, какъ видно и изъ предыдущихъ свѣдѣній, защитой замка распоряжался Шафранскій, чего и H^ скрываетъ дочь Младановича, знавшая, что отедъ ѳя такъ растерялся, что не могъ дѣйствовать. A что касается до Ленарда и Марковскаго, то она—Вероника—сама же спрашиваетъ, гдѣ они были я что дѣлали конфедераты? Если бы они были на виду и дѣйствовали какъ Шафрансвій, то свидѣтельница всѣхъ ужасовъ, гіроисходившихъ въ Умани, Вероника Кребсъ, все время осады вмѣстѣ съ другими слѣдовавшая за крестнымъ ходомъ, не стала бы спрашивать гдѣ были въ то время Ленардъ и Марковскій, которые тотчасъ же успѣли бѣлкать изъ города, лишь только ворота его были отворены для осаждавшихъ.

Вообще Вероника Кребсъ разсказываетъ исторію сдачи города нѣсколько иначе и, по нашему мнѣнію, правдоподобнѣе Тучансваго.

Она говоритъ, что когда ПГафрансвій замѣтилъ, что боевые запасы истощены и отстаивать замовъ уже невозможно и что съ своей стороны Гонта приблизился въ замку, онъ посовѣтовалъ Младановичу испытать средства въ примиренію. Рѣшились дѣйствовать на слабую сторону Гонты, на которую дѣйствовалъ и Желѣзнякъ, йереманивая его на свою сторону—именно на непомѣрное честолюбіе сотника. Мла- дановичъ и Шафрансвій для этой цѣли приказали мѣщанамъ выйдти на встрѣчу къ Гонтѣ съ хлѣбомъ, солью и подарками, а Младановичъ долженъ былъ войдти съ нимъ въ переговоры. Шафранскій жѳ, какъ бы нѳ желая никакихъ сношеній съ измѣнникомъ, долженъ былъ показывать видъ запальчивости и непреклонности. Когда Младановичъ выйдетъ за ворота, вмѣстѣ съ прочими депутатами отъ города, для встрѣчи Гонты, Шафранскій долженъ былъ стоять у пушекъ съ зажженными фитилями, и, когда приблизится Гонта, онъ долженъ былъ

показать видъ, что хочетъ приложить фитиль въ пушкѣ, чтобы выстрѣлить, а Младановичъ долженъ былъ удержать его руку (¹).

Совѣтъ Шафранскаго былъ принятъ и все было сдѣлано какъ онъ предполагалъ сдѣлать, но все было напрасно.

Ворота были отворены. Младановичъ, сопровождаемый властями города и почетнѣйшими обывателями, съ хлѣбомъ и солью, вышелъ въ приближавшимся ГонтѣиЖелѣзняку. Ho они, зная состояніе гарнизона и недостатокъ въ боевыхъ припасахъ и водѣ, съ презрѣніемъ отвергли всѣ условія. Гонта не хотѣлъ даже говорить съ Младановичемъ и отвернувшись О\'отъ него, въѣхалъ въ городъ. Младановичъ, отступивъ отъ него и обратившись къ своимъ, сказалъ: „Нѣтъ никакой надежды—надо поручить себя Богу и погибать.⁴[47]

Толпы гайдамаковъ тотчасъ же ворвались въ городъ, поставили свои караулы у обѣихъ церквей и у еврейской синагоги, окружили ратушу со всѣхъ сторонъ и разсѣялись по городу. Ho убійство еще пока нѳ начиналось. Младановичъ прибѣжалъ къ своему семейству и сказалъ съ отчаяньемъ: „Я говорилъ съ Гонтою. Нѣтъ никакой надежды—остается поручить себя Богу н умирать. “ Тогда-то поднялись вопли и стоны,* еще болѣе раздирающіе, чѣмѣ во всѣ предыдущіе дни. Младановичъ и все его семейство, а также духовенство, бросились въ базиліянскую домовую церковь, „чтобы въ этихъ,Богупосвященныхъ зданіяхъ/подожить животъ свой[48]. Остальные католики и уніяты толпились въ своей приходской церкви. Евреи заперлись въ своей синагогѣ, кто могъ въ ней помѣститься.

— Hy-T6, братці,пора начинати діло, сказалъ Гонта, посовѣтовавшись съ Желѣзнякомъ и видя, что весь замокъ былъ уже въ ихъ рукахъ. *

\' Тогда начались убійства во всѣхъ концахъ города, и при этомъ совершались такія жестокости, которыхъ, по словамъ очевидца, слу-

TOftHO спасшагося, н описать невозможно. Первин жертвами гайдама- ковъ были тѣ, которые попалнсь на площади: нхъ кололи, рѣзалж, убивали на улицахъ и но домамъ, безъ всякаго сожалѣнія къ лжцамъ, къ ихъ просьбамъ н слезамъ. Несчастныхъ дѣтей подкидывали вверхъ млн съ крышъ бросали надикн, н пробитыхъ такимъ образомъ, если онм оставались еще живы, добивали чѣмъ попало. Плачъ, крикк и моленія наполняли воздухъ. Тамъ стонали беременныя женщины, которымъ поролм животы, чтобы вырванный плодъ убивать жестокимъ об-, разомъ. Остальная, неизмѣнившая милиція и конфедераты защищались еще, но недолго, бывъ лишены предводителей. Денардъ, тотчасъ послѣ открытія воротъ, ускользнулъ изъ города. Оставшіеся конфедераты, убивъ и ранивъ многихъ гайдамаковъ, всѣ безъ исключенія были истреблены. ,