Въ періодъ времени отъ 1760 г. до самой уманской рѣзни преслѣдованіе гайдамаковъ со стороны запорожскаго коша не прекращалось.

Притоны ихъ по берегамъ Буга, Синюхи, Громоклеи уже не были на столько безопасны, какъ это было нѣсколько лѣтъ назадъ, когда тамъ не существовало еще нв зоркихъ пикетовъ запорожскихъ, ни линій русскихъ крѣпостей и шанцовъ.

Гайдамачина, придушенная нѣсколько въ степяхъ и на Запорожьѣ, начала возрождаться въ самой Малороссіи, въ гетманщинѣ, въ Кіевѣ. Запорожье уже меньше привлекало бродягъ, какъ мало въ настоящее время привлекаютъ крестьянина хорошо устроенныя и строго содержимыя казармы и резервные баталіоны. Голодные и озлоб-

ленныѳ уже не ши въ Сѣчь, какъ прежде, а силились найти себѣ дѣло въ гѳтнанщинѣ, и это исканье, часто беэнолеэное и обидное, доводило ихъ до необходимости идти въ гайдамаки. Въ предводителяхъ, какъ видно, не было недостатка. Видя невозможность разгуляться на мѣстахъ своихъ прежнихъ подвиговъ, въ южныхъ степяхъ* обнесенныхъ какъ танетами запорожскими *четами* и московскими „бекетами* (пикетъ), гайдамацкіе ватажки, застарѣлые въ евоемъ кровавомъ промыслѣ, кинулись въ гетманщину и тамъ открывали свои гайдамацкія вербовки, потому что и въ гетманщинѣ они находили столько же голодныхъ и озлобленныхъ, какъ и на днѣпровскихъ „рыбальняхъ* и въ степяхъ очаковскихъ.

мѣстахъ, черт Днѣпръ, я уже въ польской землѣ находили. на первое время пристанище у ,добрыхъ людей“—то въ какомъ-нибудь глухомъ хуторкѣ надъ глубокимъ оврагомъ, то въ лѣсу у знакомаго ватажку пасичника, то въ благочестивомъ манастырѣ, гдѣ православныхъ странниковъ пріючали и кормили до поры до врежени.

Такимъ вербовщикомъ въ Кіевѣ и предводителемъ гайдамаковъ J былъ вапорожецъ Найда. Происхожденіе и дѣтство этого человѣка носятъ на себѣ печать легендарности. Никто не зналъ ни отца, ни матери Найды, еще меньше могъ ихъ знать самъ Найда. Ёго нашли, будто бы ребенкомъ, чумаки около криницы, въ степи, и отдали на воспитаніе запорожцамъ. Запорожцы окрестили ребенка, назвали его Найдою (найденышъ) и поручили кормленіе будущаго гайдамака какому-то кашевару. Еще въ дѣтствѣ Найда отличался необыкно- ненною живостью и непокорливостью, изъ которыхъ впослѣдствіи образовался буйный запорожецъ. Преданіе говоритъ, что когда Найда былъ еще ребенкомъ, кашеваръ, воспитатель его, боялся чѣмъ лнбо обидѣть мстительнаго питомца. Если Найда былъ сердитъ яа кашевара, то онъ обыкновенно набрасывался на „казаны[20] (котлн), въ которыхъ тотъ обыкновенно варилъ запорожцамъ вашу, и опрокидывалъ ихъ, за что маленькаго Найду нещадно били запорожцы, но всегда при этомъ замѣчали, что изъ этого мальчика непремѣнно выйдетъ „песиголовецъ* *)» хужечѣмъравбойникъ.Еще будучи юношей, Найда показывалъ такую силу, что рѣдкій запорожецъ могъ съ нимъ побиться на кулачки. .Когда сталъ „казакувать", то не было казака храбрѣе Найды, а сила въ рукахъ у него была такова, что онъ и заковывалъ ирасковывалъ своего коня бе8ъкузнеца, просто голыми руками.

Преданіе нѳ говоритъ, что было причиною изгнанія Найды изъ Запорожья. Надо полагать, что непокорливость и буйство довели его до того, что товарищи вынуждены были такъ или иначе избавиться отъ Найды. Найда ушелъ на Донъ, къ донскимъ казакамъ, но и тамъ не могъ ужиться. Онъ убилъ двѣнадцать казаковъ и бѣжалъ въ Кіевъ замаливать евои грѣхи. Въ Кіевѣ Найда поступилъ въ мона-

стырь, и въ нродолхеніи двѣнадцати лѣтъ велъ самую строгую монаше- скую хизнь, замаливая каждый го*ъ но одной загубленной имъ ду- ліѣ человѣческой.

Что побудило его послѣ двѣнадцати лѣтъ отшельнічеетва броситься въ такую страшную крайность, какъ гайдаиачество — неизвѣстно. Ho всего скорѣе предполагать въ немъ тѣ-хѳ неразгаданныя во- бужденія, какія заставляли Стеньку Разина ходить на богомолье въІ Соловки, а потомъ раворить весь юго-востокъРоссіи и погубить де- j сятки тысячъ душъ, о которыхъ онъ, быть иохетъ, передъ тѣмъ молился въ Соловкахъ.Въ страстныхъ, сильныхъ характерахъ прошлаго времени проявлялась какая-то непостихимая для насъ двойственность H Какое-то непонятное противорѣчіе однихъ моментовъ ХИ8НН съ другими. Изъ богомольнаго Степана Ра8ина вышелъ страшный атаманъ разбойннковъ, для котораго ничего не значило брать на конье города н убивать все хивущее, который, не задумываясь, бросалъ въ море свою любовницу, далеко ему не опостылѣвшую. Рѣдко мохно было найдти человѣка кротче, добрѣе и симпатичнѣе Пугачева, когда омъ былъ въ Ка8ани передъ появленіемъ въ полѣ въ качествѣ претендента на русскій престолъ, и этотъ Пугачевъ махалъ хладнокровно рукой, когда къ нему нодводили десятки н сотни хертвъ, испрашивая его позволенія повѣсить ихъ или равстрѣлять, и равнодушно смотрѣлъ, когда горѣли передъ нимъ города, разграбленные имъ и заххенные. Въ монастырѣ, говорятъ, долго хилъ и Желѣзнякъ, котораго дѣло— уманекая рѣзня—поставило его въ исторіи на ряду съ весьма круп- ннии истребителями хизней человѣческихъ. Страстная, порывчатая натура такихъ людей, которые, повидимону, не находили удовлетворенія своииъвнутреннимъ порывамъ, заставляла ихъ бросаться изъ крайности въ крайность: внутри запроса иного, а хизнь \'не представляетъ отвѣтовъ,—отсюда и метанье изъ крайности въ крайность, И8Ъ монастыри подъ градъ пуль н подъ рѣзню, a изъ рѣзни опять въ монастырь.

Въ такимъ личностямъ, богатымъ по натурѣ и безгранично тре^ бовательнымъ, вмѣстѣ съ Стенькою Разинымъ, Пугачевымъ, Желѣзнякомъ и „чудовищемъ* Заиетаѳвымъ, принадлежалъ и Найда „песиго- ловецъ*. Въ продолхенін нѣсколькихъ лѣтъ онъ водилъ на Польшу свою шайку, и кахдый разъ возвращался съ богатою добычею. Найду

часто видѣіи въ Біевѣ н въ окрестностяхъ этого города, ж всякій раэъ онъ явхяіся въ новохъ вждѣ. Чаще всего онъ бродиіъ по Кіеву ж по сосѣднихъ селеніяхъ въ востюжѣ ионаха, x монашеская pxca охраняла его отъ всявххъ подозрѣній. Ho становище его было за Днѣпромъ, на польской землѣ. Въ дремучемъ лѣсу, въ сбредину котораго вела одна только узкая дорожка хзъ глубокаго, заросшаго лѣсомъ оврага, на небольшой полянкѣ внрнтн балм вемлянки, въ которыхъ гайдамаки моглм жить лѣто м 8Hxy, такъ что ихъ съ наступающимъ холодомъ незачѣмъ бнло разбродиться въ разныя направленія н мекать сѳбѣ прнстанища, какъ это дѣлали другія шайки, нѳ имѣвшія у себя прочно устроеннаго м укрѣпленнаго притона. Въ тоиъ-жѳ лѣсу, который простирался на нѣсколько десятковъ верстъ, ио другимъ полянамъ, паслись гайдамацкія лошади. Въ этомъ разбойничьемъ гнѣздѣ были и пушки, отбнтня Найдою у поляковъ. Густота лѣса нѳ повволяла нмкому проникнуть въ самую глубь его и такимъ обра8омъ убѣжище Найды не было открыто. Бажднй разъ, послѣ погрома поляковъ, шайка его пропадала, какъ будто она проваливалась сквозь землю, тогда какъ она безопасно отдыхала въ своемъ неприступномъ становищѣ.

Однажды Найда прошелъ съ своею шайкою почти чрезъ всю польскую землю, производя неистовства. Особенно жестоко поступилъ онъ съ однимъ польскимъ селеніемъ, въ которомъ поляки замучили двухъ гайдамаковъ ивъ его шайки. Приближаясь къ этому селенію, онъ изъ сосѣдняго лѣса посдалъ туда своего лазутчика, который долженъ былъ высмотрѣть, въ какомъ положеніи находится это селеніе, есть ли танъ войско и съ какой стороны удобнѣе на него напасть.

постію, что его никто не замѣтилъ, а когда стадо разсвѣтать, онъ подползъ къ самой царинѣ и увидѣлъ, что часовне, поставленные у воротъ селенія, оба заснули. Ho тутъ же онъ нашелъ и разъясненіе того, почему посланные имъ на соглядатайство гайдамакн не возвращались. У самой царинн, на высокой висѣлицѣ, качались два трупа, повѣшенные 8a ноги, и въ трупахъ этихъ Найда узналъ своихъ товарищей. Трупы были безъ головъ. Ha воротахъ se, на двухъ заострен- ннхъ частоколинахъ, виднѣлись воткнутыя головы.

Озлобленный разбойникъ тотчасъ воротился въ своей шайкѣ и, же выжидая ночи, пошелъ въ селенію на открытый бой. Село не успѣло проснуться, какъ гайдамаки, зарѣзавъ обоихъ часовыхъ, зажгли селеніе и начали расправляться въ пожарѣ. Всѣ поляки и евреи были вырѣзаны, заколоты и задушены до единаго. Маленькихъ дѣтей на- нарывали на пики и бросали въ огонь. Имущество все разграбили, а ксендза повѣсили на колокольнѣ костела, подвивавъ къ языку колокола, и звонили въ этотъ колоколъ, дергая ксендза за ноги. Ho и на этихъ жестокостяхъ не остановились разбойники. Когда все было вырѣзано, гайдаиаки сдѣлали „изъ ляховъ греблю*, и по этой греблѣ Найда саиъ переѣхалъ черезъ протекавшую тамъ маленькую рѣчку: всѣ трупы были стащены въ эту рѣчку и уложены одинъ на другой, такъ что изъ мертвыхъ тѣлъ составилась плотина, и Найда своимъ конемъ переѣхалъ по трупамъ

Превративъ неистовства, шайка направилась дальше; но на дорогѣ встрѣтилась съ сильнымъ польскимъ отрядомъ. Отрядъ этотъ поспѣшалъ изъ сосѣдняго города къ разоренному селенію, получивъ наканунѣ извѣстіе, что тамъ пойманы два подосланные гайдамаки-шпіоны и что, безъ сомнѣнія, не вдалекѣ и самая ихъ шайка. Найда, встрѣтивъ поляковъ, повелъ свою шайку въ атаку. Въ нѣсколькихъ схваткахъ гайдамаки успѣли сломить и разстроить польскихъ конниковъ, но когда подоспѣла польская артиллерія и открыла по гайдамакамъ огонь изъ пушекъ, гайдамаки, потерйвъ нѣсколько человѣкъ, броси- лисьбѣжать, тѣмъ болѣе, что вдали показались новые отряды польской конницы. Поляки бросились за бѣглецами и упорно преслѣдовали ихъ по степи на разстояніи нѣсколькихъ верстъ. Заморенные гайдамацкіе кони, навьюченные, сверхъ того, награбленнымъ добромъ,, не могли унести на себѣ своихъ всадниковъ, и гайдамаки видѣли, что

9*

поляки, рано-ли, поздно-ли, могутъ ихъ настигвуть. Вдали разстила- лась степь и въ этой степи не было ни лѣска, ни перелѣска, гдѣ бы можно было скрыться отъ погони, которая черезъ часъ должна была настигнуть разбойниковъ. Тогда Найда остановилъ свою шайку и велѣлъ ей спѣшиться. Степная трава, по которой они скакали, была очень высока, потому что оставалась нескошѳнною до конца лѣта. Найда скомандовалъ гайдамакамъ нарвать пучки сухой травы и, рас- стянувшись въ линію, насколько могла хватить шайка, вытянутая такъ, чтобы одннъ человѣкъ отстоялъ отъ другого на нѣсколько десятковъ шаговъ, онъ велѣлъ зажечь сухую степную траву. Трава вспыхнула, и пожаръ охватилъ всю степь, быстро гоня пламя за вѣтромъ. Пожаръ пошелъ прямо на встрѣчу полякамъ, которые въ зто время опять показались въ отдаленіи. Страшный степной пожаръ долженъ былъ остановить ихъ, а можетъ и погубить окончательно. Найда яке, не преслѣдуемый болѣе никѣмъ, благополучно привелъ свою ватагу въ обычное становище.

O подвигахъ Найды доходили вѣсти и до Запорожья, гдѣ его долгое время считали погибшимъ.

Ho вотъ однажды въ Сѣчь прибылъ монахъ, который говорилъ, что странствовалъ ио всѣмъ святымъ мѣстамъ, былъ на Аѳояѣ, молился за запорожское войско и за спасеніе его отъ москалей въ самомъ Іерусалимѣ. Запорожцы съудивленіемъи събольшимъ любопнт- ствомъслушалн его равсказы о святомъ городѣ, сожалѣли о притѣсненіяхъ испытываемыхъ тамъ христіанами. Монахъ-странникъ говорилъ, что іа слѣдующую весну опять отправляется на аѳонскія горы и въ Палестину. чтобы молиться о дарованіи долгоденствія славному Запорожью и о покореніи подъ ноги его всѣхъ враговъ и супостатовъ. Базаки щедро одѣляли монаха деньгами, и каждый просилъ помолиться о его грѣхахъ и о счастьѣ ихъ общей казацкой матери. Ha весну монахъ собрался въ путь. Запорожцы провожали его съ большой честью и отправили съ нимъ проводника, который и довезъ странника до границы Запорожья. Чрезъ нѣсколько времени чумавм, пріѣхавшіе въ Сѣчь изъ Еіева, привезли кошевому атаману большую просфору, изъ которой, была вынута часть, а вокругъ просфору бнлн написаны слова, глубоко поразившія запорожцевъ, когда они про-

читали ихъ. Слова\'эти были: „За упокой раба божія, славиаго войска запорожскаго низоваго. Отъ Найды*.

Оказалось, что въ одеждѣ страпиика приходилъ въ Запорожье санъ Найда и, набравъ таиъ большую сунну денегъ, воротился въ Кіевъ,*откуда и прислалъ вапорожцанъ, своимъ прежнимъ товари* щамъ, просфору съ надписью за упокой славнаго войска, котораго уничтоженіе подготовлялось съ осторожностью и тайной.

Ho Найда не превращалъ своихъ .набѣговъ на Польшу. Каждую веену онъ появлялся совершенно неожиданно, производилъ опустошенья и съ добычей во8вращался въ свое становище, а на зииу часто отправлялся въ Віевъ молиться Богу.

Послѣдній набѣгъ его на польскую землю былъ неудаченъ. Поляки давно стерегли его л еще съ зимы приготовили для отраженія гайданаковъ «довольно значительныя силы. Шайка его была окружена между двухъ глубокихъ овраговъ, черезъ которые не могли перебраться гайдамацкія лошади. Гайдамаки долго защищались. Множество изъ нихъ было убито, другіе бросались въ оврагъ. Найда отбивался отчаянно, а потомъ, когда подъ нимъ убита была лошадь и заряды всѣ были истрачены, онъ тоже бросился съ обрыва, думая или разбиться или ползкомъ уйдти отъ непріятеля. Ho поляки и танъ ЯЬшли его. Ошеломленный паденіемъ, Найда былъ взятъ живымъ и тотчасъ же связанъ. Захватили и другихъ гайдамаковъ, оставшихся въ живыхъ. Говорятъ, что Найду привязали на пушку и въ такомъ видѣ привезли въ городъ. Bcro дорогу онъ ругался, проклиная поляковъ и въ безсильной злобѣ „плевалъ на польское небо*, какъ горитъ преданіе.

Богда гайдамаки были допрашиваемы въ судѣ, ни одинъ ивъ нихъ нѳ сказалъ ни слова. Поляки приговорили ихъ къ жестокимъ казнямъ и части тѣлъ казненныхъ развѣшали на шестахъ вдоль праваго берега Днѣпра, въ видѣ вѣхъ. Найда былъ упорнѣе всѣхъ про- чихъ своихъ товарищей, и ему, за нечеловѣческую жестокость, присудили вырѣзать сердце, чтобы посмотрѣть величину и особенность устройства сердца этого страшнаго человѣка.

Ho тутъ фабулезность разсказа о Найдѣ доходитъ до послѣдней крайности, какъ и разсказъ о его находкѣ въ степи, около чумацкой криницы.

Пытки Найдѣ производились въ присутствіи губернатора. Богда палачъ сорвалъ съ гайдамака рубашву и хотѣлъ взрѣзывать ему грудь, всѣ гамѣтили подъ лѣвой грудью большую родинку—совершенное подобіе крестя. Губернаторъ приказалъ палачу остановить на время свои пнтви, и послалъ за своей женой. Найда лежалъ привязанный въ желѣзнымъ кольцамъ по рукамъ и по ногамъ, съ открытою грудью. Губернаторъ, когда вошла его жена старушка, спросилъ ее.

— Узнаешь ты эту грудь?

— Неужели это грудь моего сына! вскричала та и бросилась было въ разбойнику, но тотчасъ же упала въ обморокъ.

Найда не понималъ, что вокругъ него происходитъ, хотя н видѣлъ, что случилось что-то необыкновенное.

Губернаторъ началъ снова допрашивать разбойника и горько плавалъ*

— Говори истинную правду, кто ты?

— Я Найда.

— Откуда ты родомъ?

— He знаю.

— Етоже знаетъ? _#

— Криница етеповая да дорога чумацкая.

— A кто твой отецъ и твоя мать?

Отецъ мой великій лугъ, а мать моя Сѣчь.

Наконецъ губернаторъ добился тави, что узналъ отъ Найдн, какимъ обравомъ онъ попалъ въ Запорожье.

— Вотъ твоя мать, сказалъ губернаторъ, указывая на свою жену,—а я твой несчастный отецъ.

Преданіе говоритъ, что Найда дѣйствительно былъ сынъ польскаго губернатора. Въ младенчествѣ еще онъ былъ похищенъ какими- то нищими, въ которыхъ подозрѣвали гайдамацкихъ шпіоновъ. У ребенка была вамѣчательная родинка подъ лѣвой грудью—совершенное подобіе креста, и по этой родинкѣ мать увнала его больше чѣмъ черевъ сорокъ лѣтъ. Вавимъ обравомъ онъ очутился въ степи, около криницы, близъ гайдамацкой дороги—преданіе не объясняетъ.

Казнь Найды была отмѣнена. Говорятъ, объ немъ доносили

королю, и король самъ поииловалъ его, отдавъ въ распоряженіе губернатора.

Когда Найду спрашивали, что побудило его такъ ожесточиться противъ поляковъ, онъ сказалъ:

— Въмолодостияубилъдвѣнадцатьказаковъишшшъвъ нона- стырь заиолить свой грѣхъ. Двѣнадцать лѣтъ молился я, цѣлый годъ замаливалъ одну душу христіанскую, и думалъ, что Богъ простилъ. Ho ,Богъ меня иѳ простилъ. Черезъ двѣнадцать лѣтъ во снѣ при- \' шелъ ко мнѣ старичекъ и новѳлъ меня на тотъ свѣтъ. Q вижу я на j томъ свѣтѣ адъ, и въ огнѣ, съ другими грѣшниками, мучится какой- то человѣкъ, взбираясь на огненную гору. И спрашиваю я: „чья ѳто душа*?—„Это твоя душа мучится, отвѣчалъ старивъ: тн погубилъ на томъ свѣтѣ двѣнадцать душъ, а на этомъсвѣтѣдолженъпѳрейдти двѣнадцать разъ черевъ двѣнадцать огненныхъ горъ, чтобъ только издали увидать рай*. И видѣлъ я знакомаго запорожца, который тоже взбирался па огненную гору: у него на плечахъ былъ кожанный мѣшокъ съ человѣческою кровью, и когда онъполивалъ огненную гору кровью j изъ этого мѣшка, огонь потухалъ, и вапорожецъ голыми ногами в8би- рался на гору. „Кто это?* спросилъ я.—„Это гайдамакъ: онъ убилъ запорожца, и за это попалъ въ пекло. A въ мѣшкѣ у него лядская кровь, что онъ пролилъ 8a вѣру православную: ‘этой кровью онъ поливаетъ огненную гору и гора не жжетъ его ногъ, и черезъ эту кровь^ онъ попадетъ въ рай*. И пошли мы дальше. И увидѣлъ я кровавую рѣку и черезъ ѳту рѣву плыветъ много-много нароДу, но не доплыветъ и до середины—такъ широка рѣка. „А этовто такіе?⁴⁴ спросилъя:— „Это ляхи-католиви, что рѣзали людей за вѣру православную. A та кровавая рѣка—то кровьрусская: полявистолько ея пролиля завѣру, что изъ крови сдѣлалась рѣка, и черевъ эту рѣку ляхи не могутъ переплыть до конца вѣка. A за рѣкою —рай божій⁴⁴... Когда я все это увидѣлъ на томъ свѣтѣ (заключилъ Найда), я и пошелъ въ гайдамаки рѣзать ляховъ за вѣру, чтобъ ихъ кровью на томъ свѣтѣ заливать пе- ; кельную огненную гору*. ^

Такое возмутнтельное преданіе могла только создать безконечно глубокая историческая ненависть народа къ бывшимъ его гонителямъ. Русская кровь, которой пролита цѣлая рѣка, не позволяетъ полякамъ попасть въ рай, потому что они не въ силахъ переплыть черезъ кро-

вавую рѣку. Напротивъ, польская кровь, которую казаки и гайдамаки проливали за свою вѣру, помогаетъ грѣшникамъ заливать огненныя горы, чѣмъ и увеличивается возмутительность и безнравственность всего смысла этого преданія. Неудивительно, что у полудикаго народа, воспитаннаго въ такихъ понятіяхъ, не могла никогда выработаться идея сближенія съ поляками. Q ёдва ли не вся вина въ этомъ страшномъ настроеніи народа лежитъ на іезуитахъ, которые осмѣлились трогать то въ народѣ, до чего прикоснуться страшно: экономически, такъ сказать, обиды народъ забываетъ, когда улучшается его экономическое состояніе, но нравственныхъ обидъ онъ долго не ^іожетъ забыть.

Что было съ Найдой послѣ этого—преданіе не объясняетъ. [21]).

Эпизодъ этотъмыотносимъ къ той эпохѣизъисторіигайдамачинн, которая предшествовала уманской рѣзнѣ. Во-первыхъ, въ преданіи о Найдѣ нѣтъ никакихъупоминаній ни оГонтѣ, ни о Желѣзнякѣ. Во- вторыхъ, гайдамачество въ это время уже преслѣдовалось запорожскимъ войскомъ, а серьезное преслѣдованіе его началось только въ концѣ пятидесятыхъ и въ началѣ тогдашнихъ шестидесятыхъ годовъ. Въ этомъ преданіи замѣчательно еще то обстоятельство, что гайдамацкіе ватажки перенесли свою вербовку изъ низовьевъ Днѣпра, изъ За- норожья и изъ южныхъ степей въ самую населенную часть Малороссіи» въ Віевъ, куда запорожскій надзоръ не могъ проникнуть.

Бакъ бы то ни было, однако, гайдамачнна, не смотря на мѣры, іринятня противъ* нея поляками и запорожскимъ начальствомъ, ие издыхала окончательно, хотя, какъ видно ивъ офиціальныхъ свѣдѣній того времени, какъ-бы нѣсколько пріутихла, Иэвѣст_ѵно, что между русскими и польскими пограничными землями, не исключая Запорожья, при всей враждебности элементовъ польскаго и южно-русскаго, существовали дружественныя и торговыя сношенія, которыя особенно становились замѣтными съ начала XYIII столѣтія. Кромѣ переселенія на правый берегъ, на льготныя мѣста, что особенно усилилось въ XYIII вѣкѣ, когда южно-русскій народъ почувствовалъ, чтоѳму нѳлегкожи- ветея и безъ польскаго ярма, тяготившаго его до Хмельницкаго, cy-

щѳствовали и торговыя связи между пограничными народностями, какъ ін уже упомянули объ атомъ. Мѳдъ, воскъ, сало, хлѣбъ, рыба, мѣха, кожи, водка, сукна, лошади ц рогатый скотъ, съ другой стороны издѣлія фабричныя, оружіе, конская сбруя, шелковыя ткани—вотъ что нужно было или правому побережью Днѣнра, или лѣвому, и этими товарами обѣ стороны обмѣнивались на существовавшихъ тамъ ярмаркахъ и рынкахъ. Запорожцу нужны были матеріи и украшенія для его костюма, нужно было хорошее ружье, пистолетъ, кинжалъ и наборная конская сбруя съ чепракомъ, и онъ, чего не имѣлъ у себя, шелъ за этимъ въ Польшу, а Польшѣ давалъ своихъ степныхъ воней, свою рыбу, шерсть, своихъ овецъ, сало. Торговля, такимъ образомъ, должна была сближать обѣ стороны, а между тѣмъ гайдамачина и стояла на самомъ рубежѣ двухъ государствъ и мѣшала атой торговлѣ, такъ что на время она почти совершенно превратилась, и только изрѣдка видѣли на польскихъ ярмаркахъ запорожцевъ, которые, выручивъ за свой товаръ хорошія польсвіяденьги,гуляливъвидупольсвойшляхты, желая тѣмъ показать, что имъ деньги ни почемъ. A когда гулялъ запорожецъ, то тутъ, и музыка, и пляска, и неизбѣжная принадлежность гульни—бандуристы, каторыѳ бы прославляли дѣянія славнаго ка8ачѳства_ч

Еъ шестидясятнмъ годамъ правильныя сношенія лѣваго и праваго приднѣпровья, нарушенныя было гайдамачиною, опять возстановляются.

За это успокоеніе страны поляки особенно благодарили кошевого Дантуха. Такъ корсунскій губернаторъ Суходольскій присылалъ ему шитыя рубашки и благодарилъ за то, что съ паспортомъ, даннымъ ему Дантухомъ, онъ безопасно переѣхалъ всѣ степи до самой Сѣчи, и никто его петронулъ. Лисянскій губернаторъ Ержимовсвій прямо говоритъ Дантуху, что онъ своими распоряженіями умѣетъ ,своевольное гультайство строго нававывать и удерживать, отчего теперь польскіе помѣщики, спокойно въ Польшѣ живя, Господа Бога за его добродѣтель молятъ" (1761). Самый крупный магнатъ польской Украины, у котораго было нѣсколько сотъ тысячъ крестьянъ въ той странѣ, Францъ Салевій Потоцкій, воевода земли кіевской/генералъ или предводитель провинціальныхъ сеймовъ, главный региментарь всѣхъ украинскихъ войскъ Речи Поеполитой, когда Лантуха опять сдѣлали кошевымъ по представленію графа Румянцева, такъ, между прочимъ, поздравляетъ

кошевого съ ново& должностью: „Пользуясь случаемъ возложенія на васъ по волѣ ѳя императорскаго величества власти надъ войскомъ вашимъ, и зная благоразумныя ваши распоряженія къ устройству своевольныхъ людей и тѣмъ обезпеченіе мира въкраѣщашемъ, желаювамъ долголѣтняго управленія* и такъ далѣе (1762 r.).

Всѣ эти изъявленія благодарности къ Лантуху за временноѳуепо- коеніе страны отъ гайдамацкихъ набѣговъ ясно говорятъ о томъ, въ какомъ страхѣ держали Польшу украинскіе гультаи, а съ другой стороны свидѣтельствуетъ о безсиліи Речи Посполитой, которая не въ состояніи была сама наказать виновниковъ своего безпокойства. „До чего дошелъ теперь прекрасный край нашъ, имѣя столько источниковъ могущества! (говоритъполякъ,современникъгайдамачины). Нѣтъ намъ ни уваженія у сосѣдей, ни безопасности внутри государства. И всему этому причиною гордость нашихъ магнатовъ. Они не хотѣли повиноваться королямъ своимъ и всячески старались ослабить въ народѣ уваженіе къ престолу. Отравили жизнь вѣнскаго героя. Августу И поднесли горькую чашу, хотя, можетъ быть, и по заслугамъ. A что всего хуже, на сеймѣ, который прозванъ „нѣмымъ⁴⁴, отняли уотечествапо- слѣднія силы, распустивъ народное войско и уменьшивъ ѳго до нѣсколькихъ тысячъ. Самънынѣшнійкоролъ нашъ не былъбы такъ намъ постылъ, еслибъ они не связали ему рукъ. У нихъ довольно на жало- ваньѣ надворнаго войска, но они егодержатътолькодлясобственныхъ надобностей. Жалкую жизнь ведутъ наши пограничные обнвателж, находясь въ безпрестанной тревогѣ и опасеніяхъ* *). Какъ ни была, слѣдовательно, безобразна жизнь въ русскойУкраинѣ, но гіъ польской она была еще безобразнѣе. Въ русской исторіи мы видицъ, напримѣръ, что бродячія силы народа, ищущія разгула, притекаютъ кътѣжъ оконечностямъ государства, гдѣ всего менѣе проченъ гражданскій строй, и потому нароДныя смуты преимущественно разыгрывались въ районѣ средняго и нижняго поволжья. Въ то время, когда русскія войска, подъ предводительствомъ Грознаго, стояли подъ Казанью/все поволжье было во власти великорусскихъ гайдамаковъ, какими можно назвать буйныя ватаги казаковъ, бродившія по юго-восточнымъ рубежамъ Россіи, подъ предводительствомъ Ермака, впослѣдствіи покорм-

*) Зап. о южн. Poc., II, 117.

теля Сибири. Медленно водворился гражданскій строі въ новолжьѣ. Воеводы, правившіе этииъ краемъ въ XYIII вѣкѣ, пичѣиъ не были лучше людей, управлявшихъ польскою Украиною въ половинѣ XYIII_; вѣка, хоти были несравненно грубѣе послѣднихъ. Воеводы эти, какъ \\ ипольскіе губернаторы Украины, не могли устроить и обеэопасить ) края, которымъ правили, и край этотъ легко дѣлалсд добычею та-\\ кихъ гайдамаковъ, какъ Степанъ Разинъ и его сподвижники. Въ XYin вѣкѣ гражданскій порядокъ какъ въ поволЖьѣ, такъ и въ ; польской Украинѣ былъ одинаково слабъ. Хотя воеводы н коменданты поволжскихъ городовъ, безъ сомнѣнІА, ничѣмъ не были ниже воеводъ и комендантовъ болѣе центральныхъ городовъ русскихъ, однако они ничего не могли сдѣлать для успокоенія ПОВОЛЖЬЯ въ то время, когда въ центральныхъ губерніяхъ это спокойствіе давно уже пе было нарушаемо такими смутами, какъ каждогодное появленіе разбойничьихъ шаекъ. Губернаторы и коменданты поволжскихъ городовъ — Якоби, Кречетниковъ, Цыплетевъ, Перепечинъ, Меллинъ, Юягеръ, Пиль, Бошнякъ, — не имѣли въ своихъ рукахъ достаточно силы, чтобы изъ полудикой страны, куда все шло искать или воли, или поживы, сдѣлать подобіе центральныхъ русскихъ губерній, гдѣ давно улеглось броженіе. Тоже самое было и въ польской Украинѣ, гдѣ Потоцкіе, Браницкіе, Яблоновскіе, Сангушки, Яюбоиирскіѳ и Радзиви- лн, не смотря на свои матеріальныя силы, были также безсильны водворить порядокъ въ странѣ, гдѣ государственные элементы еще не уложились въ стройную систему, какъ безсильны были Якоби, Kpe- четниковн и Цыплетевн въ поволжьѣ.

Такимъ образомъ мы видимъ во всѣхъ явленіяхъ, сопровождавшихъ развитіе государственной жизни въ ннжнемъ поволжьѣ и въ нижнемъ поднѣпровьѣ, замѣчательную аналогію, которая должна была, въ концѣ концовъ, привести и тамъ и вдѣсь къ аналогическимъ результатамъ. 0 тамъ н эдѣсь народныя движенія совершаются около двухъ самыхъ большихъ рѣкъ въ Россіи. Съ самаго основанія гражданскаго общества въ Россіи, Волга и Днѣпръ бнлиареною,гдѣнароднаяудаль показывала свои силы. Днѣпромъ ходили когда-то варяги черезъ всю нынѣшнюю Русь до Вивантіи: это были своего рода удалыѳдобрне молодцы, которые, при норманской наклонности къ гайдамачеству, дѣлали набѣги на Русь и на Грецію. Ватажки скандинавскихъ гайдама-

ковъ, Аскольдъ и Диръ, взяли съ своими ватагами Кіевъ, подоби* \' тому какъ русскій ватахокъ удалыхъ добрыхъ молодцовъ, Ермакъ, взялъ впослѣдствіи Сибирь и отдалъ ѳѳ Россіи. Какъ варяги ходили по Днѣпру, такъ потомъ новгородскіе добрые молодцы, „ушкуйники“,хо- дили по Волгѣ и, подобно украинскимъ гайдамакамъ, наводили страхъ на владѣвшихъ поволжьемъ болгаръ и впослѣдствіи татаръ казанскихъ и золотоордынскихъ. Когда новгородскую вольницу уложили въ рамки государственности И ПОВОЛЖЬѲ было покорено Россіею, T0,"8a неимѣніемъ новгородскихъ „ушкуйниковъ*, Волга привлекла къ себѣ другихъ дббрыхъ молодцовъ, начиная Ермакомъ, Разинымъ и кончая За- метаевымъ. Когда въ Кіевѣ окрѣпла государственность, бродячіясилы народа,иличтотоже—украинскіе „ушкуйники*, или удалые добрые молодцы, ушли соевое& удалью на низъ Днѣпра и долго не подчинялись государственнымъ формамъ и требованіямъ порядка. И на Волгу, і слѣдовательно, и на Днѣпръ шло все то, что не могло ужиться въ своемъ обществѣ и покориться извѣстнымъ порядкамъ. Ho когда бродячимъ народнымъ силамъ стало тѣсно жить и въ Запорожьѣ, онѣ выдѣлились оттуда въ видѣ гайдамачины, какъ и въ поволжьѣ выдѣлилась понизовая вольница.

Повторяемъ, все это было только на Волгѣ и на Днѣпрѣ, и ничего подобнаго не было ни на Двинѣ, ни на Окѣ. Q на Волгѣ и Ha Днѣпрѣ образовалась цѣлая народная литература, воспѣвающая подвиги народныхъ героевъ, начиная съ XYI и кончая XIX вѣкомъ, и опять-тіки ничего подобнаго не было ни на Двинѣ, ни на Окѣ. Наконецъ и на Волгѣ, и на Днѣпрѣ въ одно итожевремяпроизошлино- ^ слѣднія народныя вспышки, отличавшіяся грамадностью размѣровъ,— пугачевщина и коліивщина, т. e. тожественность явленій въ народной жизни и болѣе или менѣе близкая одинаковость положенія народа въ той и другой мѣстности привели въ одному и тому же результату ж тамъ и здѣсь. Значитъ, и тамъ и здѣсь, если случилось то, что случилось, то иначе и быть не могло, потому что и то и другое явленіе, и пугачевщина, и коліивщина, были неизбѣжны.

Ho хотя всѣ явленія въ исторической жизни народовъ совершаются по неизмѣннымъ логическимъ законамъ, а слѣдовательно неизбѣжны, однако изъ этого еще не слѣдуетъ, что и то, что случилось въ поволжьѣ и въ днѣпровьѣ, во второй половинѣ прошлаго вѣка, непре-

пѣнно должно было случиться. Bcc это могло и быть и не бнть. Вы- текаемость одного историческаго явленія И8Ъ другого служитъ лучшимъ доказательствомъ того, что если бы въ поволжьѣ и во всей Россіи, а также въ поднѣпровьѣ и во всей южнойРоссіи ивъ Польшѣ, ие было того, что бнло въ XYII вѣкѣ въ зтихъ странахъ, если бн положеніе этихъ странъ было болѣе отрадно, чѣмъонобнлона саиомъ дѣлѣ, то и невншлобы того, что вышло въ ХѴІЦ вѣвѣ.Если бы,слѣдовательно, тѣ, кому ввѣрены неизбѣжнымъ ходомъ событій судьбы народа, болѣе заботились о благосостояніи народа, то ни въ Россіи, ни въ Малороссіи, ни въ Польшѣ народъ этотъ ие страдалъ бы ни въ XVH, ни въ ХУІП вѣкѣ, и потому въ этомъ послѣднемъ вѣкѣ онъ не вынужденъ былъ бы заявить кровавымъ протестомъ о томъ, что о немъ забыли, что о неіъне заботились, что ему невыносимо жить. И тамъ и здѣсь опять повторился неизмѣнный законъисторическагово8мездія. Еслибы набла- госостояніе народа» въ свое время, употребленъ былъ трудъ, если бы «въ свое время поэаботились о томъ, чтобы народу легче было жить, то не пришлось бн йпослѣдствіи пл&титьсят&къдорого затубезпечность, съ которой относились къ этому народу тѣ, которые имѣли и силу, и возможность дать народу средства къ жнзни и по крайней мѣрѣ не дать ему умирать съ голоду—не дали ни того, ни другого, а вмѣстѣ съ тѣмъ нѳ научили его даже тому, чему должны были научить. От[22] тогои въ великорусскомъ и въ украинскомъ народѣ сложилось упор* ное убѣжденіе, которое въпрошломъвѣкѣбыло въ полной силѣ, убѣжденіе, что надо истреблять пановъ; русскій народъ говорилъ, что roc^r подъ „по рукамъ" разбирать будутъ, т. e. по тому кавіяукогоруки, бѣлыя, нѣжныя, или черныя, грубыя, мозолистыя, и у кого бѣлыя руки — тѣхъ истреблять. Это народъ и исполнилъ въ свое время. \' Украинскій же народъ былъ того убѣжденія, что для того, чтобы на тонъ свѣтѣ перейдти черезъ огненную гору, надо набрать цѣлый мѣхъ i панской, польской и еврейской крови и съ этимъ мѣхомъ идти на тотъ ‘ свѣтъ. И народъ старалсянаполнитьмѣхапанскою кровью въ то время, какъ паны такъ безпечно играли и своею жизнью, и жизнью народа, и жизнью всего государства *).

Такимъ обравомъ, сколько вся Россія виновата въ пугачевщинѣ, столько же вся Польша, сама того нѳ вѣдая, а равнымъ образомъ и властвующіе элементы въ Малороссіи виноваты въ гайдамачинѣ и уманской рѣзнѣ.

Бъ умансвой рѣзнѣ мы и перейдемъ теперь.

XI.

„Уманская рѣ8ня* или, какъ говорятъ поляки, «Rzez Humanska>, „Уманская бѣда*, „Бунтъ Желѣзняка и Гонтн* или „Еоліивщина* имѣетъ такое хе отношеніе въ исторіи гайдамачииы вообще, сакъ пугачевщина въ исторіи поволхсвой понизовой вольницы. Уманская і рѣзня была заключительнымъ и самымъ страшнымъ актомъ послѣднихъ кровавыхъ движеній южно-русскаго народа, который, послѣ этой вспышки, успокоился, если не навсегда, то по крайней мѣрѣ очень надолго.

< Впрочемъ, вспышки этой могло и не быть, или, *можетъ быть, она проявилась бы нѣсколько иначе, не съ тѣмъ ожесточеніемъ, какое въ ней проявилось, если бы поляки сами не прибливили часа развязки,— хотя поляковъ, жившихъ въ тѣ предсмертныя минуты существованія ихъ царства, едва ли иожно винить въ чемъ нибудь, тккъ какъ въ ихъ положеніи дѣйствительно можно было потерять голову.

Въ это время у нихъ умеръ послѣдній король, котораго они избрали свободно, по своей волѣ—Августъ III, нѣмецъ изъ Саксоніи, король хотя плохой, но все же никѣмъ пѳ навязанный имъ. Предстояло избрать другого короля. Ha генеральномъ конвокаціонноиъ сеймѣ, созванномъ по этому случаю, примасъ республики, описывая мрачными красками состояніе Польши, указывалъ представителямъ этой погибавшей Польши, что дикое озлобленіе партій, полной непоминанія по- narodn upadlaly i w піесЦсі utrzymywaly. Stany nizsze poczynaly przejmowad wyraz ponizenia. Szlacbedti, skladaj%cy nar6d panuj%cy, nie zdolny i& jak niegdy6 na r6wni w postgpie oSwiecenia z reszt% Europy, w swych neznciach i dzialaniu odr§twialy, zaIegal nstronia w nieczynnoSci; tam odnrzajacych szu- kaJ rozrywek; polnbiono napoje, swarliwe pieniactwo jedyn6m stalo sie zatru- dnieniem. Poklaskiwano jak sie seymy pozrywaly, cieszono sig ze Polska niela- dem Stala^u. Такъ Лелевель оплакиваетъ положеніе Польши, предшествовавшее гайдамачинѣ я уманской рѣзнѣ.

требностей націи и безсмысленное пренебреженіе народными интересами ведутъ и ихъ самихъ, и ихъ народъ къ погибели. Онъ взывалъ къ націи, чтобы она опомнилась наконецъ, поняла бы, что стоитъ на краю глубокаго обрыва, что не далеко тотъ часъ, когда погибнетъ все, ихъ права и вольности, ихъ гордость и сила, нѣкогда столь страшныя и не еокрушимыя. Вглядитесь, говорилъ онъ, какъ внутреннія смуты раздираютъ наше царство. Всѣ наши разглагольствованія не ведутъ ни въ чему. Наши сеймы безплодны. Мы называемъ себя свободнымъ и независимымъ народомъ, а между тѣмъ изнываемъ подъ тяжкимъ ярмомъ неволи, испытываемъ всѣ ужасы войны. Надъ нами тяготѣетъ бѣдствіе рабства, а мы не имѣемъ ни довольно силы, чтобы обсудить свое ужасное положеніе, ни мужеетва отвратить грозящую опасность.

Онъ указывалъ на полное отсутствіе въ народѣ моральныхъ и физв[23] ₍ чебвихъ силъ, на недостатокъ администраціи, на пренебреженіе безо- ^? \' пасностью страны, которая не имѣетъ ни крѣпостей, ни гарнизоновъ, с , ни постояннаго войска. Заброшенныя крѣпости давно запустѣли.\' Ничтожные гарнизоны безсильны. Границы открыты для всякаго набѣга ^v (что и доказывали каждый годъшайкигайдамаковъвъродѣЧуприны, \' Чертоуса, Найды и другихъ менѣе крупныхъ). Царство наше, говорилъ примасъ, похоже на домъ безъ кровли, на зданіе, потрясаемое вѣтрами, на жилище безъ владѣльцевъ, готовое рухнуть съ подгнившаго основанія, если только провидѣніе не сжалится и не поддержитъ зто зданіе. Воображеніе не можетъ представить ничего печадьнѣе нашей участи. Законы въ презрѣніи или бездѣйетвуютъ, какъ негодная] і тяжесть. Суды безсильны противъ посягательствъ ипреступленій. Сво- ¹ бода задавлена насиліемъ и произволомъ. Государственная казна исто- / щена наплывомъ иностранной монеты низкаго достоинства. Провин- ціальныегорода,.лучшія украшенія царства, теперь безлюдны. Жал- ^ кая торговля въ рукахъ евреевъ. Наконецъ, мы должны искать „го- ^L родовъ въ самихъ городахъ", потому что въ нихъ все разрушено и опустошено—и дома, д улицы, и площади, и общественныя мѣста.

Даже церкви не пощажены: онѣ обращены въ бойни, гдѣ безнаказанно рѣжутъ народъ *).

Таково было положеніе Польши передъ уманской рѣзней., по словамъ самихъ поляковъ.

Ho вотъ поляки избрали себѣ короля, Станислава Понятовскаго, стольника литовскаго, no обязательной рекомендаціи Россіи *). Избраніе было пышно, но не такъ бурно, какъ въ старые годн.

За избраніемъ Понятовскаго слѣдуютъ еще болѣе жалкіе годы въ исторіи Польши, жальче которыхъ не было да уже и не будетъ. Государство видимо разлагается. Всѣ проявленія представителей націи носятъ на себѣ печать какого^го отупѣнія. Bce дѣлается точно во снѣ. Ни въ чемъ не видно ни смысла, ни цѣли, ни общихъ стремленій. Сила республики давно погибла, а дворянство все еще хватается sa какіе-то призраки и само продаетъ послѣднюю тѣнь свободы. Варшава и дворъ пируютъ наканунѣ смерти. Станрславъ любезничаетъ съ дамами и разсыпаетъ остроуміе. Въ театрѣ такъ весело, такъ шумно. Бъ гостиныхъ магнатовъ столько блеска и роскоши, такіе звонкіе стихи читаются на вечерахъ, въ пышныхъ дворцахъ, защищенныхъ стражею, которой потому и яѳ хватаетъ на границахъ для защище- нія государства отъ гайдамаковъ. A на улицахъ Варшавы уже слышны по вечерамъ звяканье сабелі, пистолетные выстрѣлы, призывъ на помощь, и никто не отворитъ окна, чтобы освѣдомиться, кто погибаетъ на улицѣ. Bce зто такъ обыкновенно, такъ натурально. Варшава веселится — а вдали отъ Варшавы что-то готовится необыкновенное, замѣтно какое-то движеніе, и только холопы крѣпче запираютъ свои жалкія избушки, все чего-то боятся, ждутъ чего-то нехорошаго, потому что хорошаго не видали ни разу въ жизни. Между тѣмъ войска сосѣдей все тѣснѣе и тѣснѣе стягиваются у предѣловъ республики, переходятъ границы, все ближѳ и ближе къ Варшавѣ. Вотъ уже варшавскія дамы любезно танцуютъ съ. русскими и прусскими офицерами **).

Такъ прошло нѣсколько лѣтъ. Въ зто время Желѣзнякъ молился въ монастырѣ. Его очередь еще не пришла.

Ho вотъ поляки недовольны своимъ королемѣ, какъ креатурой русскихъ. Сальдернъ, представитель Россіи въ Варшавѣ, грозить

*) Любопытныя подрОбности объ этомъ можно видѣть въ статьѣ г. Дубровина въ „Вѣстникѣ Европы*^ а главное—въ „Сборникаіъ истор. общества*.

**) Выдержки изъ исторіи Польши. („Политическія движеніе русск. норода*).

инъ Сибирью, говоритъ, что „всѣхъ зарубитъ* (tous sabrez). Поляки одумались и образовали конфедерацію, сначала въ Радомѣ, потомъ въ Барѣ.