Гонта унрямо продолжалъ думать и доказывать, что онъ нѳ бунтовщикъ, не разбойникъ.

— Чѣмъ мы хуже Хмельницкаго? говорилъ онъ графу Браниц- кому; подобно ему, иы съ Желѣзнякомъ рѣзали ляховъ и жидовъ.

— Тѣмъ — отвѣчалъ ему гетманъ — что Хмельницкій каралъ виновныхъ въ несправедливости къ Украйнѣ поляковъ, а ты терзалъ н мучилъ однихъ невинныхъ.

Послѣ суда Гонту повезли въ село Сербы, близь Могилева на Днѣстрѣ. Bo всю дорогу онъ, говорятъ, не переставалъ спрашивать: *Гдѣ Желѣзнякъ? Почему со мною нѣтъ ІЕелѣзняка?[68] [69]

Въ Сербахъ совершена была надъ нимъ казнь, такая изысканно- безчеловѣчная, что американскіе дикари нѳ могли бы похвалиться, видя эту казнь, большей изобрѣтательностью, чѣмъ та, какою отличилось одно изъ славянскихъ государствъ во второй половинѣ прошлаго вѣка. Подобно американскимъ дикарямъ, скальпирующимъ черепа своихъ плѣнниковъ, поляки содрали вожу съ головы Гонты, когда онъ былъ още живъ, и посолили зту голову. Еромѣ того, съ живого сдирали кожу въ продолженіи двухъ или трехъ дней *)• Другіе прибавляютъ, что ого нагого посадили на раскаленныя полосы желѣза, и потомъ палачи оодрали съ него двѣнадцать полосъ или ремней кожи. Bo время ѳтихъ мукъ онъ продолжалъ спрашивать: „отчего же нѣтъ здѣсь Желѣзняка? Онъобѣщалъ мнѣ, чтоябудувоеводойкіевскимъ и господиномъУман- щины“ ²). Передъ казнью Браницкій велѣлъ отрубить ему правую руку и вырѣзать языкъ, *чтобъ Гонта не сказалъ чего-либо на Бра* ницкаго*. Тучапскій говоритъ, что, содраіъ съ Гонты кожу, отрубили ему руки и ноги, а потомъ вырвали сердце. Послѣ уже, все еще

дышащаго, четвертовали, по знаку, данному Браницкимъ, когда Гоита страшно повелъ глазами и глянулъ на своего мучителя. Тучапскій прибавляетъ: ,Эту праведную казнь переносилъ онъ очень тѳрпѣливо, ибо въ смерти онъ весьма прилично приготовился[70].

Народная память сохранила въ назиданіе будущимъ поколѣніямъ картину этой шестовой вазни, и пѣсня до сихъ поръ поетъ о Гонтѣ

, Вони-жъ его насампередъ барзо привітали,

I Черезъ сімъ дней зъ его кожу пр поясъ здірали,

: И голову облупилй, солью насолили,

Потомъ ему какъ честному назадъ положили.

Панъ ремѳнтарь похожае: «дивітеся, люде!

Хто ся тілько взбунтовалъ, те всімъ тее буде».

При этой вазни присутствовалъ, въ числѣ прочихъ, поручивъ кавалеріи цародовой, впослѣдствіи бригадиръ Голѣевсвій, и какъ самовидецъ передалъ потомъ подробности казни Веронивѣ Кребсъ.

Ta же казнь исполнена была надъ Мартыномъ Бѣлугою и Шиломъ. Попатенво посаженъ на волъ или, по запорожскому выраженію, „на острую палю*. Больше семисотъ человѣкъ вѣшалй въ разныхъ мѣстахъ, начиная отъ Умани до самаго Львова въ нынѣшней австрійской Галиціи. Гайдамаковъ этихъ развозили по разнымъ городамъ и мѣстечкамъ польской Украйны и предавали смерти въ виду народа,

\' чтобъ онъ видѣлъ и понималъ, что всякаго бунтовщика ждетъ жестокая казнь, что всѣмъ гайдамакамъ и непокорнымъ „тоже будитъ*.

; Такимъ образомъ казни гайдамаковъ видѣлъ народъ въ Брацлавѣ, въ I Биницѣ, въ Каменцѣ-Подольскомъ, Кремѳнцѣ, Житомирѣ, Могилевѣ Гидругихъ городахъ: гдѣ казнили 5 человѣкъ, гдѣ 7, гдѣ 8. Въ Львовѣ повѣшено было 200 гайдамаковъ. Другинъ рубили головы. По народному преданію, въ одномъ Монастырищѣ казнили девять сотъ гайдамаковъ. Казнь усѣченія головы производилась просто: выкапывали глубокую яму, ^лали колоду вмѣсто эшафота, и на этой колодѣ палачи рубили головы, а потомъ и головы и туловища сбрасывали въ яму О- Народное преданіе говоритъ, что въ Монастырищѣ, когда надъ этими ямами, наполненными обезглавленными гайдамаками, навалим земли, то кровь изъ инъ пробивалась сквозь землю и фонтаномъ била въ вышину человѣческаго роста.

✓

Были и такіе счастливцы между гайдамаками, собственно нѳ въ числѣ гайдамаковъ по профессіи, а между взбунтовавшимися крестьянами, которыхъ жизнь была пощажена, но за то имъ рубили но одной ногѣ (²), правую руку съ лѣвой ногой или лѣвую руку съ правой нотой, и изувѣченныхъ такимъ образомъ „вылечивали" и возвращали, на родину. При этомъ мы не можемъ не припомнить, что участвовавшихъ въ пугачевщинѣ наказавали менѣе жестоко. Мы не говоримъ о коноводахъ пугачевской смуты, которыхъ и вѣшали, и четвертовали, и растрѣливали; но обыкновенныхъ, рядовыхъ пугачевцевъ, собственно бунтовавшихъ крестьянъ, наказывали менѣе жестоко и менѣе увѣчили: ихъ сѣкли кнутомъ подъ висѣлицей или бяли плетьми „нещадно", урѣзывали по одному уху или брили полъ головы, а потомъ на канатахъ возвращали на родину, къ помѣщикамъ. Въ Польшѣ же гайдамака или бунтовавшаго крестьянина дѣлали калѣкой и окончательно неспособнымъ къ работѣ. Иныхъ мучили тѣмъ’ способомъ, коимъ замученъ былъ мліевскій ктиторъ передъ уманской рѣзней: обмотавъ обѣ руки паклею, напитанною дегтемъ, зажигали и водили по селамъ и мѣстечкамъ. Двадцать пять лѣтъ назадъ, г. Скальковскій, въ своей монографіи о гайдамакахъ, говорилъ, что „многіе старики, жители западной Россіи, помнятъ еще, что въ молодости видѣли такихъ несчастныхъ изувѣченныхъ въ глубокой уже старасти, которые, сидя у церквей или на большихь дорогахъ, просили милостыню.

Между тѣмъ, въ эти самые дни, когда южно-русскій крестьянинъ

проявилъ сїилько безчеловѣчной жестокости въ своимъ панамъ и ко всѣмъ исторически, тавъЧвавать, враждебнымъ ему элементамъ, и когда паны, въ свою очередь, безчеловѣчно мстили кровью.за кровь всѣмъ тѣмъ, которые увлечены были потокомъ общаго волненія, этотъ же самый народъ, по свидѣтельству людей, близко жившихъ къ описываемой нами эпохѣ, проявилъ, въ нѣкоторыхъ отдѣльныхъ случаяхъ, много великодушія въ отношеніи въ панамъ, такъ звѣрски убиваемымъ другими его братьями.

Польскій писатель, для котораго уманская рѣзня была самымъ свѣжимъ преданіемъ и который лично зналъ людей, оставшихся въ живыхъ отъ того времени, въ такихъ теплыхъ, хотя наивныхъ выраженіяхъ говоритъ о „людскости—какъ онъ выражается—нѣкоторыхъ крестьянъ въ то ужасное время. [72]

, „Отвратимъ отъ этихъ страшныхъ картинъ мысль нашу, пораженную столь ужасными истязаніями несчастныхъ жертвъ, падшихъ подъ убійственною рукою обезумѣвшихъ оТъ ярости злодѣевъ,^изтязаніямі, совершенными потомъ надъ ними самими, а равноказнями подозрѣваемыхъ въ злодѣяніяхъ, й порадуемъ измученное столь безчѳловѣчными происшествіями и удрученное болью сердце наше, обративъ вняманіе на тѣхъ поселянъ (wiesniak6w), которые увезли къ себѣ двоихъ сиротокъ Младановича. и видя дальнѣйшую ихъ заботливость объ этихъ сироткахъ, укрѣпимся въ той увѣренности, что въ простыхъ сердцахъ крестьянскихъ, въ пору столь страшнаго озлобленія массъ, имѣла прибѣжище истинная хриетіанская любовь въ бЛижнѳму. Любовь эта, не смотря на склонность человѣческой природы въ порчѣ, была бы въ сердцѣ каждаго человѣка, если бы добродѣтельные родители, сверхъ изящнаго воспитанія и высшихъ наукъ, вселяли ,эту любовь, въ ея истинной простотѣ, въ сердце каждаго дитяти съ самой колыбели, въ каждомъ состояніи, безъ различія вѣры и общественнаго положенія.

Этотъ наивный панигмрикъ *хлопекому* сердцу обнаруживаетъ вмѣстѣ съ тѣмъ и ту наивность взгляда тогдашняго полыЛаго пОмѣ- щива на южно-русскаго крестьянина, наивность, которая н служила нравственною пропастью, отдѣлявшею поляка отъ южно-русскаго народа. Для поляка казалось удивительнымъ, что у крестьянина могло быть сердце и въ етомъ сердцѣ *имѣла убѣжище христіанская любовь*.

, Этой наивностью пониманійотличаются, впрочемъ, всѣ *благородныя" сословія того жалкаго времени, не постигавшія, что именно ѳта самая наивною пониманій v была причиною какъ уманской рѣзни, такъ и^ пугачевщины.

Липоманъ разсказываетъ при этомъ, что когда въ селѣ Оситномъ узгіали чрезъ Хмѣлевича, что главный таборъ гайдамаковъ былъ взятъ Еречетниковымъ, и большая часть цачальниковъ смуты попались въ плѣнъ и когда прибѣжалъ одинъ изъ ушедшихъ отъ плѣна гайдамаковъ м подтвердилъ/вѣсти, сообщенныя Хмѣлевичемъ, говоря, что причиною такого несчастія гайдамаковъ была измѣна,—осадчій рѣшился передать дѣтей Младановича въ болѣе надежныя руки. Онъ уже пересталъ съ ними прятаться въ лѣсу, въ оврагахъ и камышахъ, а осмѣлился держать ихъ у себя дома. Третьяго ребеякаМладановича, которому было всего полгода и котораго онъ также выручилъ изъ рукъ убійцъ, препоручилъ кормилицѣ, а самъ поѣхалъ въ Умань удостовѣриться въ истинѣ дошедшихъ до его села извѣстій о трагической катастрофѣ, постигшей гайдамацкое ополченіе. Хотя извѣстія и подтвердились, однако, все еще было страшно рисковать, когда все населеніе находилось въ такомъ напряженномъ состояніи, и когда гайдамачина, разбитая подъ Уманью, продолжала гнѣздиться въ каждомъ селѣ и при первомъ удобномъ случаѣ могла подняться съ новою силою.

воввратятъ награбленное еало и пшено,‘ и потому обратился къ нимъ за помѣщАьимъ добромъ. Такимъобразомъ осадчій могъ набрать трн воза сала, и уложилъ его въ этихъ возахъ\'такъ, что въ серединѣ каждаго оставалась пустота, куда онъ спряталъ своихъ барчатъ, въ каждой телѣгѣ по одному. Кормилица младшаго Младановича, хотя имѣла своего ребенка и семью, не хотѣла бросить барчѳнка и также была спрятана подъ сало. Осадчій накрылъ потомъ телѣги лубьями, далъ къ каждой телѣгѣ по провожатому, а Хмѣлевича нарядилъ чумакомъ ж отправилъ ихъ въ путь. Ho такъ какь въ краѣ было не покойно*, то телѣги ѣхали закрытыми до самагоТульчина, и только тамъ распаковали ихъ и вынули дѣтей на свѣжій воздухъ.

Такимъ образомъ спесены были дѣти Младановича, изъ которыхъ двое—дочь Вероника и сынъ Павелъ—оставили записки объ уманской рѣэнѣ.

* Этотъ поступокъ добродѣтельнаго старца икрестьяпъ села Осмт- наго заслуживаетъ памяти въ исторія человѣчества (говоритъ Дипо- маиъ послѣ разсказа о спасеніи дѣтей Младановича). Ho не въ этомъ только одномъ мѣстѣ почтенные поселяне доказали великодушіе сердецъ своихъ, разными способами спасай жизнь несчастнымъ и не въ виду того, что за это получатъ награду отъ богатыхъ, а напротивъ, они спасали и тѣхъ, о которыхъ знали, что они не имѣютъ чѣмъ отблагодарить ихъ. Это доказываетъ, что простой народъ требовалъ только простого признанія его нравственныхъ чувствъ и своей непри- косновенности (nietykalnosci). A когда затронута была въ немъ чувствительная струна, тогда вспыхнула та электрическая искра, которая и произвела огонь, превратила его потомъ въ пожаръ, съ каждымъ мгновеніемъ усиливавшійся и пожиравшій все, къ чему только ни прикасался—многія тысячи людей, безъ различія пола и возраста, а вмѣстѣ съ тѣмъ пожиралъ и ихъ добро. Подобныя печальныя событія должны были быть кавъ-быпророчесвимипредостерѳженіями для тогдашняго правительства. Ho что могло сдѣлать правительство, лишенное всякой сиды и само угрожаемое? Анархія иичему пособить не можетъ, а напротивъ все повергаетъ въ пропасть безначалія*.

Ho мы сказали, что Еречетниковъ овладѣлъ гайдамацкимъ таборомъ подъ Уманью и, взявъ въ плѣнъ значительную часть гайдамацкаго ополченія вмѣстѣ еъ его руководителями, сдѣлалъ только начало

дѣла подавленія народнаго мятежа. Зачинщики смуты осталисьнасво- бодѣ и передъ ними открывалось широкое поле для новыхъ подвиговъ. Обратимся же теперь къпохожденіямъ ѳтихъ спасшихся гайдамаковъ ипрослѣдимъ ихъ дѣятельность до.того времени, когдаи Польша и Россія могли сказать, что гайдамачина кончилась.

Мы сказали, что въ день разгрома гайдамацкаго табора ушли изъ подъ Умани Желѣзнякъ, Неживый, Волошинъ, Саражинъ, Швачка и Журба. Между ушедшими, надо полагать, былъ и знаменитый Галай- да, о которомъ хотя мы нѳ находимъ упоминаній у Скальковскаго, однако въ народной поѳ8Іи лице это осталось, да и по народнымъ преданіямъ Ерема Галайда играетъ не послѣднюю роль въ исторіи гайда- мачины. Галайда былъ наймитомъ у еврея и ушелъ къ гайдамакамъ, когда конфедераты похитили его невѣсту, дочь ктитора, о мученической смерти котораго мы говорили при началѣ разсказа объ уманской рѣзнѣ. Про Галайду сохранился отрывокъ пѣсни, записанный въ Харьковѣ гг. Бѣлозерскимъ и Мѳтлинскимъ:

A въ нашого Галайди та сивиі кони,

Ta сивиі коні, поводи шовкові...

A въ нашого Галайди та сивая шапка,

Ta сивая шапка, за нимъ иде Ганка...

Достойно замѣчанія, что народная украинская поэзія почтила ма- мятью преимущественно тѣхъ изъ гайдамаковъ, которые происходили или изъ запорожья или изъ русской Украины.Такъ о Желѣзнякѣ,лю- биноиъ народномъ героѣ, пѣсня говоритъ:

Максимъ козакъ Залізнякъ съ славного Запорожжа,

Процвітає на Вкраіні, якъ въ городі рожа.

Роспустивъ військо козацьке въ славнімъ місті Жаботииі,

Гей розлилась козацька слава но всій Украіні! и т. д.

Такъ о Швачкѣ до сихъ поръ поется прекрасная пѣсня, напоминающая евоими поэтическими оборотами лучшія думы о временахъ Хмельницкаго; но пѣсня эта относится уже къ той порѣгайдамачинн, когда на нее налегла „Москва* свою желѣзною рукою:

Ofi на козаченьківъ, ой на запорозцівъ та пригодоиька стала.

Ofi у середу та й у обідній часъ іхъ Москва забрала и т. д.

Всѣ эти пѣсни о гайдамакахъ русскаго происхожденія доказываютъ, по нашему мнѣнію, что подвиги ихъбыли ближе къ сердцу ) южно-русскаго народа, чѣмъ подвиги тѣхъ изъ гаЙдамавовъ, которые, j какъ Гоита, пристали въ Желѣзняку, я что русскіе гайдамаки смотрѣли на себя какъ на истинныхъ преемниковъ елавн Хмельницкаго, Наливайка, Остраницы и др. Мало того, гайдамаки, ушедшіе изъ-подъ Умани и продолжавшіе свое кровавое дѣло, не считали для себя пораженіемъ то, что Бречетннковъ взялъ таборъ подъ Уманью и цѣлыя ¹ ватаги польскихъ\' гайдамаковъ, въ томъ числѣ и- русскихъ, отдалъ въ руки правительства. Гайдамаки, ушедшіе изъ подъ Умани, такъ говорятъ о себѣ и о своихъ подвигахъ:

Умань до вілка спалили,

* . Жидівъ и ляхівъ до ноги побили.

Л сами конг посідлали

Ta й за Богъ и Синюху влупили.

Буде Сміла, Чигринъ насъ знати,

Боли були ии въ гостять,

\' Буде Ужань намятати,

Якъ бувъ въ нашиіъ пазурахъ.

O пораженіи ихъ подъ Уманью—нѣтъ~даже и слова, точно дѣятельность ихъ ни на минуту не была прерываема приходомъ русскихъ войскъ.

/

У Желѣзняка подъ командою было не болѣе двадцати человѣкъ, когда онъ ушелъ изъ-подъ Умани, но вскорѣ шайка его возросла до двухъ сотъ человѣкъ, потомъ до трехъ сотъ, потомъ до пяти сотъ, далѣе у него очутилась артиллерія, и онъ могъ снова отважиться на крупные подвиги. Bce это опять напомигіаетъ намъ пугачевщину, когда самозванецъ всякій разъ, теряя все свое огромное войско, убѣгалъ отъ правительственныхъ войскъ, въ чиелѣ десяти или двадцати ч.еловѣкъ, а черезъ нѣсколько дней снова стоялъ въ головѣ огромнаго „толпища* и снова становился непобѣдимымъ, и снова бралъ города и крѣпости. Желѣзнякъ отъ Умани бросился на югъ, въ турецкой границѣ. Безъ сомнѣнія^онъ не безъ разсчета выбралъ эту мѣетность: недалеко отъ Балты схр^ились границы трехъ государствъ—Польши, Турція и Poc- сіи^-и туда-то, къ равнинамъ, орошаемымъ вершинами Буга и Днѣстра,

/ -ч.ѵ; . ..\'.

за рѣчки Синюху и Кодниь онъ направить свой путь, откуда обыкновенно гайдамаки выходили на Польшу и куда они обыкновенно уходили, когда ихъ разбивали польскіе отряды, иля когда они, награбивъ польскаго и еврейскаго добра, сколько могли поднять мхъ вьючныя лошади, сами возвращались въ Россію или въ свон уединенные притоны. Имя Желѣвнява сдѣлалось уже славиымъ. Опытные гайдамаки не сомнѣвались идти подъ команду этого покорителя Умани, хотя слышали, что русскія команды уже начали тушить пожаръ, раздутый Желѣзнякомъ. Желѣвнякъ продолжалъ являть передъ всѣми, что онъ представитель Россіи. Онъ окружалъ себя такими 8наками, которые ясно говорили, что онъ смотритъ на себя какъ на власть имѣющаго. Есаулъ его, постоянно слѣдовавшій за внмъ, носилъ его серебряный перначъ или булаву, которая имѣла важное значеніе въ главахъ не только казаковъ, но и всякаго гайдамака. Съ нимъ неравлучно находились и другіе атрибуты власти и офиціальности: хорунжіе возили впереди его отряда одно большое внамя и восемь малыхъ. Онъ продолжалъ сиотрѣть на себя, мли по крайней мѣрѣ выдавалъ себя за представителя русской идеи и поборника православія.

Съ 16-гопо 17-е число Желѣзнякъ ушелъ изъ-лодъУмани, а 18-го числа онъ уже имѣлъ 300 отчаянныхъ удальцовъ, съ которыми полетѣлъ на польское мѣстечко Далѣево Озеро, въ Подольской губерніи. И 8дѣсь, какъ во всей его дѣятельности, имъ руководила одна и та-же идея—добивать польскій и еврейскій элементъ, недобитый инъ въ Умани, въ Лисянкѣ и Черкасахъ. Ввявъ это мѣстечко, онъ немедленно внрѣэалъ всѣхъ поляковъ и евреевъ, а чего не дорѣзалъ, то утопилъ въ рѣчкѣ. Нѣкоторые изъ жителей Палѣева Osepa успѣли спастись бѣгствомъ въ Балту, куда прятались и другіе поляки и евреи, и гдѣ ихъ рѣэа^ъ Шило съ своимъ отрядомъ. Желѣзнякъ, считая этихъ несчастныхъ бѣглецовъ своими жертвами, послалъ въ Балту своего есаула и письменно требовалъ отъ балтскаго каймакана, чтобъ онъ немедленно выдалъ ему всѣхъ укрывшихся въ Балтѣ, подъ турецкою защитою, польскихъ подданныхъ. Желѣзнякъ, слѣдовательно, повторилъ тотъ-же самый пріемъ, какой за нѣсколько дней до этого употре

билъ Шило, приходившій въ Балту ивъ-под Желѣзняка к&ймак&нъ отвѣчалъ откаэомъ. T нанасть на Балту вооруженною рукою. Ho п

евоі трехъ-сотенннй отрядъ новою партіею гайдамавовъ, бродившихъ по степямъ и состоявшихъ большею частью изъ уманскихъ казаковъ и крестьянъ. Отрядъ втотъ состоялъ изъ двухъ сотъ человѣвъ и имѣлъ четыре пушви. Это доказываетъ, что Кречетнивовъ поХъ Умапью захватилъ весьма незначительную часть гайдамацкаго ополченія, такъ что и умансвіе вазави не всѣ были взяты въ плѣнъ. Оъ пятисотенной ватагой, съ пушвами и знаменами, Желѣзнякъ пошелъ пряно на Балту. Атава была весьма удачна. Турецкій отрядъ, высланный вайиаваноіъ противъ гайдамаковъ, былъ разбитъ, Балта взята приступбмъ и вторично опустошена: поляви и евреи, не только польскіе подданные, спасшіеся изъ Палѣева Озера и изъ другихъ областей польской Увраины, но подданные врыискаго хана—были перебиты, имущество пограблено. Турецвій гарнизонъ, разбитый при ,самой атавѣ Балты, былъ выгнанъ изъ города.

Балтсвииъ кайнаваномъ или гетманомъ Балты былъ Явубъ-ага, подданный крымскаго хана.\' Онъ видѣлъ, что имѣвшихся подъ его командою отрядовъ было слишкомъ недостаточно, чтобъ положить преграду натиску гайдамаковъ, тѣмъ болѣе, что онъ не могъ ожидать скораго подкрѣпленія отъ своего правительства, тавъ кавъ неиввѣстно. было, когда прибудетъ въ нему ногайсвая орда, кочевавшая въ то время въ степи. Чтобы выиграть вреия, рнъ рѣшился начать переговоры съ Желѣзнявомъ, и переговоры зтикаймаванънашелъ всего болѣе удобнымъ вести чрезъ представителя Запорожья. Этимъ представителемъ былъ запорожсвій полвовой старшина Семенъ Галицкій, котораго Сѣчь выслала на турецкую границу для развѣдываній о томъ, что дѣлалось тогде въ польской Украинѣ и о чемъ приходили въ Сѣчь такія страшныя вѣсти, что нельзя было не принять вавихъ либо мѣръ, чтобъ не остаться въ отвѣтѣ передъ русскимъ правительствомъ. Га- лицвій былъ тайнымъ агентомъ запорожсваго воша и присланъ въ польско-турецкой границѣ кавъ-бы по торговымъ дѣламъ, а между тѣмъ долженъ былъ наблюдать, что вокругъ него дѣлалось и, по примѣру правительственныхъ агентовъ, доносить своему начальству о результатахъ своихъ *политическихъ наблюденій*. Тавимъ образомъ Явубъ-ага обратился къ посредничеству Галицваго и далъ ему въ помощь двухъ своихъ сейменовъ. Чтобы не сдѣлать политической безтактности и не остаться въ Отвѣтѣ передъ своимъ правительствомъ,

Якубъ-ага долженъ былъ узнать навѣрное, кто такой атотъ Желѣз- ! някъ, какія ѳго намѣренія, отъ кого онъ посланъ и но какому праву онъ, называющій еебя представителемъ Россіи, распоряжается живнью , и имуществомъ не. только польскихъ подданныхъ, но и подданныхъ крымскаго хана. Якубъ-ага потону находился въ нерѣшительномъ положеніи, что сношенія съ нимъ Желѣзняка обставлены были нѣкоторыми признаками офиціальности. Гайдамацкій посолъ, прибывшій къ кайиакану, увѣрялъ, что прибывшая съ Желѣзнякомъ шайка состав-" ляетъ часть запорожскаго войска и что войско это прислано по распо* ряженію коша для истребленія на Украинѣ поляковъ и евреевъ. Какъ доказательство своего посланничѳства, гайдамацкій посолъ показывалъ грамату или „листъ*, безъ сомнѣнія ту самую золотую грамату или вопію еъ нея, которая уже успѣла надѣлать столько шуму и бѣдъ во , всей польской Украинѣ. Якубъ-ага подозрительно относился къ зтому _%посланничеетву и не зналъ что ему дѣлать. Неловкость его положен& увеличивалась еще и тѣмъ, что толмачъ каймакана, родомъ грекъ, знавшій по-русски и неоднократно бывавшій но дѣламъ службы въ Ловесѳрбіи, собственными главами видѣлъ, что на большомъ листѣ, предъявленномъ каймакану гайдамацкимъ посланцемъ, огромными буквами было написано: „указъ ея императорскаго величества самодержицы всероссійской и проч. и проч. Объявляется во всенародное извѣстіе*...

Въ концѣ указа находилась слѣдующая подпись: „Атаманъ кошевой Петръ Еалнишевскій, з’Петербурга*. Въ этихъѵго сомнѣніяхъ Якубъ- ага обратился къ Галицкому м просилъ его принять на себя роль посредника.

Галицкій согласился отправиться къ гайдамакамъ, имѣя побудительныя къ тому причины, во-первыхъ, въ томъ, что этимъ онъ исполнялъ свою прямую обязанность, возложенную на него кошемъ, во-вто- рыхъ въ томъ, что дѣло шло „о чести и славѣ войска запорожскаго*, а въ-третьихъ, къ этому примѣшались собственные интересы Галицкаго, потому что, во * время наѣзда на Балту, гайдамаки ограбили домъ,въкоторомъонъжилъ,захватилиего пожитки и угнали лошадей.

Весьма любопытное посѣщеніе Галицкимъ гайдамацкаго стана выписано г. Скальковскимъ изъ архивовъ запорожской сѣчи, и мы при- ^x водимъ это показаніе какъ характеристику того времени и дѣйствующихъ лицъ:

f*^

,Балтекій ваймканъ Якубъ-ага, задержавъ еукнительетво, что тѣ гайдаяам точно себя запорожцам называютъ, его, Галицкаго, спрашивалъ: не дано ли имъ позволенія отъ коша такія шалости чинитъ? A какъ онъ, Галицкій, въ саиой точности его увѣрилъ, что никогда никому отъ войска такого дозволенід нѳ давалось, то онъ, ага, въ лучшему еще того освѣдомленію, послалъ его, Галицкаго, придавъ ему двухъ своихъ сейменовъ конныхъ, къ оннмъ гайд&иа- камъ. Когда онъ въ нимъ пришелъ, то увидѣлъ онъ ихъ всѣхъ вообще въ одной компаніи надъ раставленннми напитками сидящихъ, гдѣ и его, Галицкаго, посадивъ, довольно подчивали и просили его о прощеніи, что съ нимъ нѣкоторые шалуны покушались въ обиду его товарища (запорожца Алексѣя Шульгу) взять и, при товарищѣ его, звииажъ равграбить. При томъ обрадовали его было тѣмъ, что все безъ потерянія его имущество они отыщутъ, а ежели нѳ отыщутъ, то вдвое наградятъ. Между тѣмъ, люболытствуясъними въ разговорахъ, г ни единаго съ нихъ, гайдамакъ, не призналъ запорожскимъ Kasason, потому что они по войсковымъ запорожскимъ обычаямъ лошади осѣд- ) лать, на лошадьвсѣдать, р\'атища въ рукахъ держать и логаади навьючить нѳ умѣютъ. По большей части видѣлъ по нихъ, что они самые простые мужики безопасные, ибо когда они туровъ изъ Балтн выгнали и до тысячи ногайцевъ встрѣтили, то, заряжая пушки рубленнымъ желѣзомъ, порохъ изъ висящихъ у нихъ роговъ за однимъ разомъ и8держали, и если бы по счастію трехъ татаръ не убили и другихъ чрезъ то не розогнали, то долѣе съ своими пушками удержаться бъ не могли. *

Галицкій пробылъ у гайдамаковъ только нѣсколько часовъ и, воротившись въ Якубѣ-агѣ, передалъ ему едѣлонныя имъ „политичныя наблюденія". Главная цѣль Галицкаго состояла коиечно въ томъ, чтобы выгородить подозрѣваемое въ атомъ дѣлѣ участіе запорожскаго войска и тѣмъ защитить его честь.

„На другой день (говоритъ Галицкій въ своемъ показаніи) присланы были къ Явубѣ-агѣ отъ гайдамацкой шайки два человѣка, изъ которыхъ одинъ называлъ себя есауломъ* а другой сотникомъ, съ какими-то письмами. Въ тотъ же часъ подоспѣла въ Балтѣ орда и пришелъ отъ оной къ Явубѣ-агѣ мурзавъ. Въ чему и его, Галицкаго, призвалъ. Гдѣ онъ, посидя, видѣлъ (ибо турецкаго языка не понижать) между Якубъ-агою и мурзакомъ жногіѳ разговоры, а потомъ Якубъ-ага сталъ сказывать присланнымъ отъ гайдамаковъ есаулу и сотнику ихъ: «что вы это сдѣлали и съ какимъ вы намѣреніемъ городъ Балту разорили? Видѣть можете сами, что орда подоспѣла, и она напрасно отойдтй не можетъ. Отъ вы 8алропастили своимъ своевольствомъ Украйну*. Получивъ отвѣтъ аги, посланцы уѣхали, цо вскорѣ отъ одной гайдамацкой шайки прислано къ Явубѣ-агѣ письмо: «дабы онъ съ ними вступилъ въ перемиріе и росписался, а они его, аги, и его команды убытки съ ивбытвомъ будутъ награждать*. И вакъто уже между ними поставлено, онъ, Галицкій, не знаетъ, а только видѣть, что турки вдоволь отъ гайдамаковъ арбами имущества своего (въ Балтѣ у нихъ заграбленнаго), польскаго и жидовскаго не мало на свою сторону вѳзли. Причемъ и Галицкій къ гайдамацкой шайкѣ вто- рйчно поѣхалъ и требовалъ у нея возращенія забранныхъ у него имущества и лошадей, а себѣ—свободнаго отпуску. Ho онп, и его уже отъ себя не отпуская, велѣли при нихъ быть до тѣхъ поръ, пока они въ томъ мѣстѣ себя не успокоятъ и примутъ въ другое мѣсто походъ, гдѣ обѣщались его съ вознагражденіемъ отпустить. Того-жъ дня есаулъ гайдамайкой шайки, выбѣжавъ въ замовъ (въ Балту), возвратился и отдалъ всѣмъ приказъ, чтобы веѣ, не медля, на мелкія шайки ра8дѣлясь, въ походу готовились, а послѣ не медля и самъ есаулъ съ своими хотниками, сѣвъ ва лошадей, а съ ними и Галицкій съ товарищемъ, подъ политичнымъ наблюденіемъ гайдамаковъ, прй пушкахъ уѣхали. Когда выѣхали въ степь, то подъ часъ ночлегу, есаулъ съ старшинами дали всѣмъ лозунгъ, чтобы па вапросъ кто они такіе?— отвѣчать: «вазакъсъ чаты* (съ носта) ‘). A кто этого приваву не мсмолнялъ, тѣхъ били иля даже убивали. Когда оии начали подъѣзжать въ рѣчкѣ Саврани (подольской губерніи) и входить въ село> Песчаное, то онъ, Галицкій, видя, что они ему вознагражденія не чинятъ, за дозволеніемъ гайдамацкаго есаула, съ товарищемъ своимъ уѣхали въ свой путь въ Запорожью^.

Такимъ образомъ Галицкій благополучно воротился въ Запорожье, а куда прошла гайдамацкая партія, кавіе были ея дальнѣйшіе подви-

\') «Чатн» или сторожевые пикеты назывались: Тимошева, Бобринцева, Чаплынцева, ЗапорояСцева, Смѣлянцева, Доповичева, Вербивцева и другія.

гм—неизвѣстно. Иявѣстно только, что шайка эта считала своимъ командиромъ Желѣзняка, есаулъ котораго и управлялъ ею во время отсутствія своего начальника; самого жѳ Желѣзняка при шайкѣ не было.

Изъ показанія Галицкаго видно дальше, что когда онъ воротился на Запорожье и явился къ полковнику бугогардовской паланки, то почти вслѣдъ за ннмъ прискакалъ И8ъ Голтн, турецкаго мѣстечка, бешлей таношняго гарнизона, нѣчто въ родѣ полицейскаго солдата, и привезъ письмо къ полковнику. Бешлей спрашивалъ:

— Кто такіе запорожцы, которые Голту разорили? Если они не запорожцы, то ногайская орда, которая уже выступила, всѣхъ игь вырубятъ.

Полковникъ и Галицкій отвѣчали посланцу:

— Тѣ гайдамаки не запорожцы,, а еамосбройцы (бездѣльпикн), неиввѣстно какіе люди. Дѣлайте съ ними чтб хотите.

Оказалось, что это былъ Желѣзнякъ.

Ho посмотримъ, что дѣлали въ зтн самые дни русскіе отряды, прибывшіе подъ Уиань съ Кречетниковнмъ и захватившіе таиошній гайдамацкій таборъ.

XXII.

По свѣдѣніямъ, извлеченнымъ нами изъ дневника Калмыкова, видно, что въ то время, когда Бречетниковъ оставался еще подъ Уманью, ! нѣсколько сотенъ донскихъ казаковъ отправлено было имъ въ разныя ^! мѣста для поисковъ за отдѣльными гайдамацкими шайками. Изъ народныхъ преданій можно заключить также, что донцы преслѣдовали бѣглецовъ по разнымъ направленіямъ, иногда мелкими партіями, иногда цѣлыми отрядами. Ho и въ бѣгствѣ гайдамаки не переставали преслѣдовать идею, во имя которой погибли уЖе тысячи жертвъ ихъ фанатизма. Одна партія, человѣкъ въ десять, уходя въ Запорожье отъ русскихъ отрядовъ, кинулась.къ Днѣпру и на лодкѣ поплыла внизъ по теченію зтой рѣки. Приставъ около Черкасъ, они вошли въ городъ, явились на базаръ и тамъ, не боясь никого, дерзко захватили писаря, который перемѣнилъ православіе на католичество, и вывели его за городъ для казни. Несчастному связалн назадъруки, вавязали глаза

бѣлшгь платкомъ и велѣли етать на колѣни. Тогда одинъ ивъ. гайдамаковъ, зайдя сзади, выстрѣлилъ изъ ружья и убилъ „перехриста*. Совершивъ втоть подвигъ, гайдамаки поплыли далѣе, спасаясь отъ русскихъ.