Возникновеніе соціальнаго движенія въ первой половинѣ XIX вѣка.

Взаимныя отношенія политическихъ и соціальныхъ движеній вообще и въ новой исторіи въ частноети.—Соціальный элементъ чешской и нѣмецкой реформаціи, первой англійской революціи и революціи фравцузской.—Были лн якобинцы соціалистами? — Заговоръ Бабёфа.

Въ самомъ началѣ настоящей книги было сказано, что предметъ ея—происхожденіе современнаго народно-правового государства въ его представительномъ строѣ и въ его отношеніяхъ къ отдѣльнымъ личностямъ и ко всему обществу, опредѣляемыхъ понятіями свободы и равноправія. Поэтому политическій учрежденія, политическія идеи, политическія событія и движенія доминируютъ въ содержаніи этой книги, какъ выдѣленныя для исключительнаго разсмотрѣнія изъ того общаго комплекса разнородныхъ и сложныхъ явленій, который мы называемъ исторической жизнью вообще. Государство составляетъ лишь одну изъ нѣсколькихъ главныхъ сторонъ, которыя мы различаемъ въ общемъ составѣ общественнаго существованія людей, ка&ъ различаемъ, наприм., въ человѣческомъ организмѣ костяной скелетъ, мускулатуру, кровеносную и нервную системы. Рядомъ съ государствомъ въ жизни народовъ есть еще духовная культура, въ которой видную роль играетъ, напр., религій[206] есть еще независимая отъ чисто политическихъ формъ соціальная структура, находящаяся въ тѣснѣйшей связи съ тѣмъ* что мы называемъ экономикой, хозяйственною или матеріальною стороною народной жизни.

ни экономикѣ, ни другимъ культурно-соціальнымъ элементамъ, слѣдя лишь за эволюціей элемента политическаго, но дѣлается это не потому, чтобы мы забывали связь, всегда и вездѣ существующую между экономическими, культурными и политическими фактами. Даже тамъ, гдѣ государство самымъ рѣшительнымъ образомъ отказалось признавать въ, обществѣ какія бы-то ни было сословныя перегородки, общество все-таки остается раздѣленнымъ на классы, и это раздѣленіе отражается даже на организаціи народнаго представительства. Съ другой стороны, чисто политическая борьба, ведущаяся въ государствѣ, всегда и вездѣ такъ или иначе соединяется съ соціальною борьбою въ обществѣ, съ борьбою между отдѣльными его классами изъ-за экономическихъ, главнымъ образомъ, ин- тфесовъ, и обѣ эти стороны совершающейся въ обществѣ борьбы, политическая и соціальная, находятся въ постоянномъ взаимодѣйствіи. Одно стремленіе людей къ осуществленію свободы и равенства и къ участію, хотя бы и черезъ избранныхъ ими представителей, въ направленіи государственныхъ дѣлъ не можетъ еще объяснить намъ происхожденія тѣхъ революцій, которыми создавался конституціонный строй. Идея нрава—сама по себѣ, но, кромѣ того, важную роль во всѣхъ политическихъ революціяхъ игралъ факторъ интересовъ чисто матеріальнаго, экономическаго содержанія. Пока общество раздѣляется на неравноправныя сословія, на знатныхъ и незнатныхъ, идущій снизу протестъ порабощеннаго большинства всегда направляется противъ сословности, т. e. противъ неравноправія, когда же послѣднее болѣе или менѣе устраняется, борьба незнатныхъ противъ знатныхъ превращается въ борьбу неимущихъ противъ имущихъ. Съ такою послѣдовательностью фазисовъ соціальной борьбы мы встрѣчаемся уже въ государствахъ-городахъ античнаго міра, гдѣ сначала незнатные (плебеи) добивались равноправія со знатными (патриціями), а потомъ шла борьба между бѣдными и богатами, и политическій вопросъ осложнялся вопросомъ соціальнымъ х).

лвкой французской революціи была преимущественно эпохою революціи политической, и тотъ же основной характеръ имѣли и всѣ другія политическія движенія первой половивы XIX к. Ho уже тридцатые и сороковые годы подготовляли Западную Европу къ новому фазису въ истощи революцій, къ фазису соціальной борьбы, ставившей своею задачею коревную реформу не только государственнаго, но и общественнаго строя. 1848 годъ въ этомъ отношеніи уже рѣзво отличался отъ 1789 г.г ибо на событіяхъ 1848 г. сказалось уже сильное вліяніе новаго фактора борьбы—соціализма.

Принятая нами схема, конечно, вовсе не устраняетъ изъ нашего историческаго построенія ни борьбы неимуш.пхъ противъ имущихъ, ни дѣйствія чисто соціальныхъ стремленій и въ болѣе раннія эпохи, чѣмъ та, на которую только что было указано. Чисто соціальныя, отличныя отъ строго политическихъ стремленія, т.-е. стремленія къ переустройству общества на совершенно новыхъ экономическихъ началахъ, именно въ интересахъ народной массы, и потому особенно захватывавшія эту массу, — эти стремленія сопровождаютъ, какъ извѣстно, цѣлый рядъ крупныхъ религіозныхъ и политическихъ потрясеній, переживавшихся западными народами въ новое время. Сами потрясенія эти въ большей или меньшей степени обусловливались народными движеніями, имѣвшими свой кореш, въ экономическихъ неустройствахъ и легко воспринимавшими проповѣдь идей, которымъ мы даемъ въ настоящее время названія соціализма, коммунизма, анархизма. Религіозныя секты чешской религіозной реформаціи XY в. (гуситства) и, черезъ столѣтіе, реформаціи нѣмецкой (анабаптизмъ) пользовались успѣхомъ среди крестьянъ и городского простонародья, благодаря тому, что обѣщали полное переустройство общественной жизни съ устраненіемъ всѣхъ тѣхъ проявленій человѣческой неволи и соціальнаго неравенства, которыхъ, вообще, не касались потомъ чисто политическія революціи.

дІадьной нден, а такъназываемые „диггеры", практически, хотя и совершено иирными средствами осуществлявшіе право трудящагося народа на землю, и особенно агрессивно настроенные „люди пятой монархіи" х), вѣрившіе въ близкое наступленіе тысячелѣтняго царства Христа на землѣ, когда не будетъ ни правительствъ, ни законовъ, ни общественныхъ неравенствъ и т. п. И великая французская революція имѣла свою соціальную сторону, хотя въ эту эпоху въ народныхъ массахъ Франціи и не распространялось никакихъ сектантскихъ ученій, подобныхъ проповѣди анабаптистовъ или „людей пятой монархіи". Народныя массы приняли такое дѣятельное и бурное участіе въ революціи не потому, что хотѣли только осуществить права человѣка и гражданина, гражданское равноправіе и народовластіе, а потому, что старый режимъ довелъ ихъ до обнищанія, до хронической безработицы, до постоянныхъ голодовокъ, и люди инстинктивно стремились къ лучшему будущему путемъ осуществленія не однихъ только политическихъ требованій.

Bo всякомъ случаѣ, однако, въ эпоху первой французской революціи политическія требованія доминировали надъ всѣми остальными, ибо господствовало убѣжденіе, что всѣ общественныя бѣдствія вытекаютъ изъ одного дурного государственнаго устройства. Ha такой точкѣ зрѣнія стояла и крайняя демократическая партія французской революціи,—якобинцы. Ha вопросъ, нельзя ли видѣть въ якобинцахъ соціалистическую партію 1793 r., приходится, какъ мы уже видѣли ’), отвѣчать отрицательно. Они столь же мало были соціалистами, какъ мало были коммунистами англійскіе левеллеры 1649 r., ибо и самый крайній политическій демократизмъ всегда очень далекъ отъ соціализма и коммунизма, разъ только онъ оставляетъ экономическій строй, признающій безусловность частной собственности и допускающій, какъ ея неизбѣжный результатъ, экономическое неравенство.

Если мы отъ французской революціи 1789 г. обратимся въ исторіи распространенія въ Европѣ конституціонныхъ учрежденій въ первыя десятилѣтія XIX в. и къ революціямъ, происходившимъ въ разныхъ странахъ въ двадцатыхъ и тридцатыхъ годахъ, то все это время доЛжно будетъ получить у насъ такую характеристику, которая исключаетъ всякую роль въ политическихъ движеніяхъ, тогда происходившихъ, какого бы-то ни было соціальнаго элемента. Въ эту эпоху рабочій вопросъ, которому суждено было получить въ 1848 г. такую политическую важность, только что еще назрѣвалъ, и главнымъ соціальнымъ вопросомъ, какъ и въ ХУШ в., оставался еще вопросъ крестьянскій.

Идеямъ свободы и равенства, являвшимся руководящими принципами конституціонныхъ движеній, конечно, самымъ во- піющимъ образомъ противорѣчило существованіе крѣпостныхъ отношеній въ крестьянскомъ быту.

Въ то самое время, когда еще не былъ окончательно ликвидированъ крестьянскій вопросъ, въ смыслѣ отмѣны помѣщичьей власти надъ сельскимъ населеніемъ и землею, находившеюся въ его обладаніи, уже возникъ и сталъ окавывать свое вліяніе на политическую жизнь и другой соціальный вопросъ, сдѣлавшійся потомъ „соціальнымъ вопросомъ“ по преимуществу, вопросъ рабочій. Тридцатые и сороковыегодЫ были именно временемъ, когда этотъ вопросъ занялъ впервые ту позицію, которую дальнѣйшее движеніе исторической жизни за нимъ только все болѣе и болѣе укрѣпляло. Однимъ изъ симптомовъ начавшагося обостряться рабочаго вопроса было знаменитое возстаніе ліонскихъ рабочихъ въ 1831 r., вызванцое однѣми чисто экономическими причинами и, какъ возстаніе, говоря коротко, труда противъ капитала, даже не ставившее себѣ никакихъ политическихъ цѣлей. Возставшіе рабочіе, на нѣкоторое время (очень короткое, правда) овладѣвшіе городомъ, сдѣлали своимъ лозунгомъ: „жить, работая, или умереть, cpa- жаясь“, и попытки политическихъ агитаторовъ использовать это движеніе въ своихъ интересахъ не имѣли среди нихъ ни малѣйшаго успѣха. Крупныя рабочія волненія происходили и въ сороковыхъ годахъ, наприм., въ Силезіи и въ Чехіи. Вообще* недовольство рабочихъ чисто матеріальными условіями своего существованія сильно питало и ббльшую часть демократическихъ движеній эпохи, какъ это въ особенности показываетъ намъ исторія англійскаго чартизма.

Дѣло въ томъ, что къ разсматриваемому моменту уже вполнѣ обнаружились слѣдствія того экономическаго переворота, который совершался на западѣ Европы одновременно съ политическими революціями, т.-е. съ конца XVIII в., и который принято называть индустріальной революціей *). Сущность этого переворота заключалась въ возникновеніи современной крупной промышленности чисто капиталистическаго характера и въ параллельномъ съ нею раЗвитіи рабочаго пролетаріата. Изучая генезисъ этого экономическаго переворота, мы должны различать въ немъ три оказывавшихъ одинъ на другой вліяніе процесса. Однимъ изъ нихъ было обезземеленіе крестьянъ* которое на Западѣ еще со второй половины среднихъ вѣковъ шло рука объ руку съ его освобожденіемъ отъ крѣпостной зависимости [212] [213]). Другую, параллельную эволюцію представляетъ собою постепенное паденіе средневѣковой мелкой промышленности, чему немало способствовала отмѣна въ концѣ ХѴШ и началѣ XfX в. цеховыхъ учрежденій, по примѣру, подан^ ному французской революціей [214]). Наконецъ, третьимъ факто- ромъ индустріальной революціи было введеніе въ производство паровой машины, какъ машины двигательной, и цѣлаго ряда машинъ работахъ въ родѣ прядильной, ткацкой и т. n., изобрѣтенныхъ во второй половинѣ ХУШ ѣ. Индустріальная революція создала крупныя промышленныя предпріятія съ машиннымъ производствомъ громаднаго количества товаровъ на неопредѣленный рынокъ, съ массою работахъ, среди которыхъ видную роль стали играть женщины и дѣти, съ цѣлымъ рядомъ другихъ особенностей, бывшихъ неизвѣстными прежнимъ формамъ промышленности, каковы: скученность фабричнаго населенія, удлиненіе рабочаго дня, развитіе ночной ра- боты, частые промышленные кризисы съ внезапными сокраще* ніями производства, пониженіями заработной платы, періодами безработицы и т. n. Ha матеріальномъ положеніи работахъ этотъ экономическій переворотъ отозвался крайне тягостно— въ тѣхъ явленіяхъ пауперизма и на его почвѣ усиливавшихся преступности, заболѣваемости и смертности, которыя стали мало-по-малу озабочивать филантроповъ и государственныхъ людей. Ухудшеніе условій труда, безработица, нищета, вызывали въ рабочей средѣ волненія и безпорядки, направлявшіеся нерѣдко противъ машинъ: послѣднія прямо нодвергалиСь разрушенію, и ихъ, какъ это было, наприм., въ Англіи, приходилось охранять отъ разъяренныхъ рабочихъ пушками. Положеніе рабочихъ ухудшалось еще тѣмъ, что законы, во имя свободы труда и договоровъ, запрещали имъ вступать въ коалиціи, т.-е. устраивать профессіональные союзы и стачки М.

Основная доктрина политическаго и экономическаго либерализма исходила изъ того принципа, что всѣ общественныя бѣдствія излечиваются наилучшимъ образомъ только свободою, въ данномъ случаѣ свободою промышленности, труда, частныхъ договоровъ и, слѣдовательно, невмѣшательствомъ государства въ экономическія отношенія [215] [216]). Промышленной буржуазіи какъ нельзя больше пришлась по вкусу такая теорія, и потому буржуазія, гдѣ только могла, отстаивала принципъ государственнаго невмѣшательства. Теоретики политической экономіи въ духѣ такъ называемаго пманчестерства“, въ свою очередь, старались и научнымъ образомъ оправдать безусловную необходимость промышленной свободы. Надежды Адама Смита

на то, нто свободная конвурренція въ концѣ концовъ осуществитъ всеобщую гарионію интересовъ, не оправдались, и уже ученія Мальтуса и Рикардо пробили бреши въ этой одтими- стической теоріи ‘)> позднѣйшіе же эконоиисты доказывали, что таковы уже законы природы, и что противъ нихъ ничего не подѣлаешь,—слѣдовательно, нечего и бороться противъ существующаго порядка вещей, такъ какъ пользы отъ этого никакой не будетъ, а вредъ выйдетъ несомнѣнный, неговоря уже о правахъ свободы, которая не терпитъ ограниченій, принужденія и т. п. посягательствъ. Ученіе это буржуазія, гдѣ она пользовалась вліяніемъ и властью, стремилась осуществлять въ жизни, стараясь и государственное законодательство привести въ соотвѣтствіе съ принципомъ „laisser passer, laisser faire“.

Болѣе всего это могло удаться во Франціи, гдѣ послѣ іюльской революціи наступило настоящее царство буржуазіи *). Результатомъ было отсутствіе во Франціи этой эпохи такого фабричнаго законодательства, какое въ эти именно годы возникло въ Англіи, потому что. въ ея парламентѣ торгово- лромышленный классъ, долженъ былъ дѣлиться властью съ представителями землевладѣнія и сельскаго хозяйства. Отъ антагонизма этихъ двухъ имущихъ классовъ англійскій пролетаріатъ только выигрывалъ, ибо землевладѣльцы п сельскіе хозяева нисколько не былн заинтересованы in> томъ, чтобы государство не вмѣшивалось въ условія фабричнаго труда, и потому охотно соглашались на такія мѣропріятія, цѣлью котерыхъ было огражденіе рабочихъ (особенно дѣтей и женщинъ) отъ чрезмѣрной эксплуаціи. Принципъ абсолютнаго невмѣшательства государства въ эту сферу отношеній въ Англіи такимъ образомъ не восторжествовалъ, и классическою страною манчестерской политики сдѣлалась не Англія, а Франція. Англійское фабричное законодательство тридцатых ь-сороковыхъ годовъ указываетъ на то, что въ этому времеми. а на самомъ дѣлѣ еще и раньше, рабочій вопросъ сдѣлался предметомъ правительственныхъ заботъ, тѣмъ болѣе, что, благодаря развитію въ странѣ общественной свободы, и сами рабочіе могли здѣсь напоминать о своихъ нуждахъ и бѣдствіяхъ. Иначе вели себя правящіе классы во Франціи, гдѣ государстіы готово было [217] [218]

L

_і

совершенно кгнорйровать рабочій вопросъ, и гдѣ даже такія . грозныя предупрежденія, какъ ліонское возстаніе 1831 r., не обратили на себя должнаго вниманія.

Bo всякомъ случаѣ, возникновеніе, въ первой половинѣ XIX в., рабочаго вопроса, вызывавшее необходимость государственнаго вмѣшательства въ Экономическія отношенія, сильно подрывало вѣрность той, такъ сказать, части либеральной доктрины, въ которой свобода промышленности ставилась на одну доску со свободою совѣсти, мысли, слова, печати и т. п. Мало того, въ эту же эпоху возникло и стало проникать въ сознаніе рабочихъ массъ такое направленіе общественной мысли, которое вооружилось противъ самыхъ основъ ученія объ индустріальной свободѣ и объявило, что бороться противъ переживаемыхъ народныхъ бѣдствій нужно не въ области политики съ ея принципомъ индивидуальной свободы, а въ области экономики, изъ которой прежде всего для общаго блага какъ- разъ и долженъ быть устраненъ всякій индивидуализмъ.

Передъ 1830 г. во Франціи и въ Англіи уже существовало три параллельныхъ соціальныхъ ученія, связанныхъ съ именами двухъ французовъ, Сенъ-Симона и Фурье, и одного англичанина, Оуэна 1). Здѣсь не мѣсто не только излагать, но даже и характеризовать ихъ теоріи, между собою во многомъ несходныя, и нужно ограничиться лишь тѣми ихъ чертами, которыя, будучи имъ болѣе или менѣе общими, въ то же время отличаютъ ихъ отъ современнаго имъ либерализма. Послѣдователи Сенъ-Симона, равно какъ сами Фурье и Оуэнъ, создали цѣлые планы общественнаго переустройства, полунив- шіе у позднѣйшихъ соціалистовъ названіе утопій. Въ исторіи человѣческой мысли утепіи, въ смыслѣ изображенія идеальнаго государства, уже не были новостью, такъ какъ стоитъ только вспомнить хотя бы государство Платона 3) или „Утопіюи Томаса Mopyca; новостью было то, что утописты первой трети XIX в. не только создавали въ своемъ творческомъ воображеніи идеальный общественный строй, но и вѣрили въ его осуществленіе и даже въ ближайшемъ будущемъ. Ихъ утопіи для нихъ, другими словами, не были простою забавою воображенія или игрою ума, а настоящимъ жизненнымъ дѣломъ [219] [220] громадной практической важности. Государство Платона, „Утопія" Mopyca, „Civitas solis" Бампанеллы и т. n., все Ao были литературныя произведенія, выражавшія извѣстные теоретическіе взгляды, но вовсе не приглашавшія человѣчество къ переустройству всей жизни на совершенно новыхъ началахъ, и въ этомъ отношеніи Сенъ-Симонъ, Фурье и Оуэнъ начинаютъ собою въ исторіи совершенноновоенаправлете,въпро- шломъ находящееся въ болѣе близкомъ родствѣ съ планами Бабефа или религіозныхъ сектантовъ XY—XVII в., которые стремились къ осуществленію своего идеала въ жизни, нежели съ литературными произведеніями Mopyca или Бампанеллы.

Считая свои планы вполнѣ осуществимыми въ жизни, утописты менѣе всего думали при этомъ о какихъ-бы то ни было политическихъ средствахъ, чтоотличаетъ ихъ и отъ позднѣйшихъ соціалистовъ, которые понимали разрѣшеніе соціальнаго вопроса не иначе, какъ въ тѣсной связи съ государственнымъ преобразованіемъ на демократическихъ началахъ. Bce дѣло, полагали соціалисты-реформаторы эпохи реставраціи, въ мирной проповѣди новыхъ идей, подкрѣпленной устройствомъ образцовыхъ общежитій и ассоціацій, примѣру которыхъ немедленно-де станутъ слѣдовать люди—и такимъ образомъ безъ всякихъ потрясеній перейдутъ къ новому строю. Поэтому они не выставляли никакихъ политическихъ требованій, вообще далеко держали себя отъ политики, ни въ ея парламентской, ни въ ея конспиративной формѣ, осуждали французскую революцію, какъ ничего не сдѣлавшую для облегченія трудящихся массъ и т. п. Характерно, что въ то самое время, какъ въ Парижѣ въ началѣ тридцатыхъ годовъ республиканцы дѣлали попытку посредствомъ возстанія произвести демократическій переворотъ, сенъ-симонисты удалялись въ свое знаменитое общежитіе полумонастырскаго характера, гдѣ произошло окончательное превращеніе „школы" въ религіозную секту. Одновременно съ этимъ фурьеристы начали дѣлать свои опыты съ фаланстерами, какъ назывались ассоціаціи, долженствовавшія переродить весь міръ, и открыто заявляли себя противниками политической агитаціи въ пользу избирательной реформы. Аналогичный характеръ имѣло въ сороковыхъ годахъ движеніе, вызванное среди рабочихъ коммунистическимъ романомъ Бабе „Путешествіе въ Икарію", и всего за три недѣли до февральской революціи большая партія „икарійцевъ" отправилась изъ Парижа въ Америку для ocy-

ществленія тамъ коммунистической общины. Наконецъ, и въ Англіи, равнымъ образомъ, политическому движенію чартистовъ остались совершенно чуждыми рабочіе, находившіеся подъ вліяніемъ проповѣди Оуэна и думавшіе о разрѣшеніи соціальнаго вопроса путемъ основанія кооперативныхъ ассоціацій.

Въ частности, по отношенію къ либерализму соціальные реформаторы первой трети XIX в. были вполнѣ солидарны въ своемъ къ нему нерасположеніи. Весь либерализмъ былъ основанъ на вѣрѣ въ исключительную силу политической свободы, какъ единственнаго лекарства противъ всѣхъ соціальныхъ золъ, и находилъ существующія экономическія отношеніявполнѣ нормальными, тогда какъ утописты направляли всѣ свои усилія на доказательство какъ-разъ ненормальности современнаго соціальнаго строя съ лежащимъ въ его основѣ хозяйственнымъ бытомъ и потому проповѣдовали необходимость прежде всего реформъ иной категоріи, нежели та, которая исключительно имѣлась въ виду у либераловъ. Особенно вооружились эти реформаторы противъ тогдапшей экономической науки, даже не желая видѣть въ ней науку, скорѣе считая ее собраніемъ пагубныхъ соціальныхъ заблужденій: критика общественнаго строя шла у нихъ рука объ руку съ критикой ученій экономическаго либерализма. Главнымъ соціальнымъ зломъ они ечитали разлученіе труда съ орудіями производства и несогласованность между собою индивидуальныхъ хозяйствъ, приводящую въ анархіи производсАа, идеалъ же ихъ былъ въ томъ, чтобы рабочіе участвовали въ выгодахъ предпріятія путемъ установленія коллективнаго обладанія орудіями производства, чтобы частныя, индивидуальныя хозяйственныя предпріятія были замѣнены предпріятіями соціальными, коллективными, путемъ образованія производительныхъ ассоціацій, и чтобы свободная вонвурренція, результатомъ которой является промышленная анархія, уступила мѣсто планомѣрной организаціи всѣхъ производительныхъ силъ общества.

Въ началѣ тридцатыхъ годовъ новое направленіе получило во Франціи то названіе, которое за нимъ и утвердилось на все послѣдующее время, распространившись довольно быстро по всему цивилизованному міру. Какіе бы впослѣдствіи опредѣленія ни давались новому термину „соціализмъ*, на его происхожденіи ясно сказалась та антииндивидуалистическая тенденція, которая была сильна въ значительной части французской демократіи и притомъ не только въ области экономики, но и въ области политики 1). Фурьеризмъ, собственно говоря, имѣлъ не мало индивидуалистическихъ чертъ: хотя Фурье и стремился къ поглощенію всѣхъ частныхъ хозяйствъ своими фаланстерами, однако, въ каждомъ фаланстерѣ онъ допускалъ полную индивидуальную свободу и доводилъ до минимума элементъ власти. Наоборотъ, сенъ-симонизмъ въ своей соціальной теоріи стоялъ на точкѣ зрѣнія необходимости въ будущемъ обществѣ сильнаго развитія элемента власти и притомъ не только власти въ дѣлахъ свѣтскихъ, но и въ дѣлахъ духовныхъ. Этою своею стороною сенъ-симонизмъ оказалъ большое вліяніе на ученіе Бюшеза, въ которомъ авторитарный, анти-индивидуалистическій соціализмъ слился съ однородными тенденціями средневѣкового католицизма въ религіи и революціоннаго якобинизма въ политикѣ [221] [222]). Французскіе соціалисты тридцатыхъ и сороковыхъ годовъ вообще отличались большою враждебностью къ индивидуализму во имя принципа братства, который для нѣкоторыхъ изъ нихъ былъ не чѣмъ инымъ, какъ требованіемъ полнаго самоотреченія, т.-е. совершеннаго поглощенія личности въ общественномъ цѣломъ. Соціализмъ ставилъ задачу внесенія извѣстной планомѣрности и регламентаціи въ производство и распредѣленіе хозяйственныхъ благъ, долженствовавшія перейти изъ частнаго завѣдованія въ общественное, а развивавшійся параллельно съ нимъ коммунизмъ распространялъ требованіе планомѣрной общности и на всю оібласть потребленія произведенныхъ цѣнностей [223]). Кульминаціонной точки своего развитія утопическій коммунизмъ достигъ въ названномъ выше романѣ Кабе, этой проповѣди братства, которое Герценъ не могъ, однако, иначе охарактеризовать, какъ поставивъ рядомъ съ нимъ эпитетъ „каторжное44. Одна изъ особенностей французскаго соціализма заключалась въ томъ, что онъ не ограничивалъ свою антииндивидуалистическую проповѣдь одною сферою экономическихъ отношеній, но распространялъ ее и на области политики и религіи. Дальнѣйшее его развитіе заключалось, съ одной стороны, въ очищеніи его отъ разныхъ фантастическихъ и мистическихъ примѣсей, съ другой—въ сближеніи его съ политикой, начавшемся вскорѣ послѣ іюльской революціи. Кромѣ того, нужно отмѣтить, что раннія формы французскаго соціализма пользовались распространеніемъ преимущественно среди интеллигентной буржуазіи, мало проникая въ рабочую среду, и только послѣ 1830 r., въ особенности же въ сороковыхъ годахъ, новыя соціальныя ученія стали вербовать адептовъ среди пролетаріата. Историческая связь соціализма съ пролетаріатомъ установилась, такимъ образомъ, не сразу, но когда она установилась, не могло не сдѣлаться яснымъ, что съ возникновеніемъ соціализма и проникновеніемъ его въ рабочую среду начался совершенно новый періодъ въ исторіи политическихъ движеній.

Первый, кто надлежащимъ образомъ оцѣнилъ значеніе соціальныхъ ученій первой половины XIX в. съ указанной точки зрѣнія, былъ впослѣдствіи прославившійся въ качествѣ государствовѣда нѣмецкій молодой ученый Штейнъ, издавшій въ 1842 г. книгу „Соціализмъ и коммунизмъ современной Франціи14. Еще за три года до появленія въ свѣтъ этого труда французскій писатель Луи Рейбо тоже выпустилъ въ свѣтъ книжку подъ заглавіемъ „Этюды о современныхъ реформаторахъ или новѣйшихъ соціалистахъ44, но Штейнъ совершенно основательно поставилъ Рейбо въ упрекъ, что въ теоріяхъ Сенъ- Симона и Фурье онъ видѣлъ лишь новыя утопіи въ ряду другихъ подобныхъ же утопій, не ставя ихъ въ связь съ исторіей общества вообще и въ частности съ нарожденіемъ пролетаріата. По словамъ Штейна, новыя соціальныя теоріи получаютъ свое значеніе именно отъ той почвы, на которой онѣ возникли.

„Время чисто политическихъ движеній прошло, говоритъ Штейнъ,—и подготовляется новое движеніе, не менѣе серьезное и сильное. Какъ въ концѣ ХУШ столѣтія поднялось противъ государства одно сословіе народа, такъ и теперь одинъ классъ народа думаетъ о томъ, чтобы кореннымъ образомъ преобразовать общество44. И Штейнъ тутъ же дѣлалъ одно предсказаніе, которое блестящимъ образомъ подтвердилось въ концѣ тѣхъ самыхъ сороковыхъ годовъ, въ началѣ которыхъ онъ издалъ свою книгу. „Ближайшая революція, писалъ онъ, можетъ быть только соціальной". По его мнѣнію, соціальное направленіе, изслѣдованное имъ во Франціи, коренится въ состояніи общества, породившемъ пролетаріатъ. Весь научный

— S45 —

результатъ его изслѣдованія и заключался въ мысли, что соціально-экономической подкладкой современнаго ему французскаго соціализма и коммунизма была классовая борьба буржуазіи и пролетаріата х).

Въ полномъ соотвѣтствіи съ такимъ пониманіемъ исторической роли соціализма происходившая во Франціи временъ іюльской монархіи политическая борьба понималась многими тогдашними публицистами и историками, какъименно—борьба буржуазіи и народа. Въ своемъ мѣстѣ мы видѣли 2), что въ эпоху реставраціи наиболѣе видные политическіе мыслители понимали происходившую вокругъ нихъ, начавшуюся еще раньше, политическую борьбу, какъ борьбу привилегированныхъ и буржуазіи, но когда, въ 1830 r., буржуазія побѣдила, на первый планъ выдвинулась другая соціальная противоположность—буржуазіи и пролетаріата. Въ началѣ сороковыхъ годовъ Луи Бланъ въ своей „Исторіи десяти лѣтъ“ (т.-е. перваго десятилѣтія іюльской монархіи) уже съ точки зрѣнія этой противоположности разсматриваетъ свою эпоху, причемъ даетъ такое опредѣленіе буржуазіи и народа: „подъ буржуазіей я разумѣю совокупность гражданъ, которые, владѣя орудіями труда или капиталомъ, работаютъ при помощи своихъ собственныхъ средствъ и зависятъ отъ другихъ только въ извѣстной мѣрѣ, народъ же есть совокупность гражданъ, кото- [224] рые, не владѣя капиталомъ, зависятъ отъ другихъ вполнѣ и во всемъ, что касается первыхъ потребностей жизни“. Въ то самое время, какъ утопическіе соціалисты мечтали объ уничтоженіи этого различія путемъ новаго устройства общества, не прибѣгая ни къ какимъ политическимъ средствамъвообще и въ частности къ средствамъ революціоннымъ, а съ другой стороны, политическіе демократы, стоявшіе на революціонной точкѣ зрѣнія, не допускали и мысли о какомъ бы то ни было коренномъ измѣненіи общественнаго строя, мало-по-малу стало формироваться третье демократическое теченіе, бывшее одновременно и политическимъ, и соціальнымъ. Съ этимъ теченіемъ мы встрѣчаемся и во Франціи, и въ Англіи, и Германіи передъ 1848 г. * [225]). Шедшій изъ Франціи соціализмъ нашелъ немалое количество адептовъ и среди нѣмцевъ. Многіе нѣмецкіе демократы говорили, что ихъ. родинѣ предстоитъ пройти тотъ же путь развитія, какой уже былъ пройденъ Франціей 2), что отъ либерализма и даже радикализма ничего нельзя ожидать длянародной массы, и что потомупо- литическимъ знаменемъ пролетаріата долженъ сдѣлаться соціализмъ. Особенно эта идея сдѣлалась популярною въ нѣмецкихъ эмигрантскихъ кругахъ въ Цюрихѣ, въ Парижѣ, въ Брюсселѣ, въЛондонѣ, гдѣнѣмецкіе соціалисты (или „комму- ристы “, какъ они охотнѣе себя называли) сближались съ единомышленниками изъ другихъ національностей.

Однимъ изъ наиболѣе яркихъ и вліятельныхъ выразителей этого сближенія между политикой и соціализмомъ былъ Луи Бланъ, рѣзко въ своихъ историческихъ трудахъ формулировавшій противоположность интересовъ буржуазіи и пролетаріата, взглянувшій, между прочимъ, съ этой точки зрѣнія на исторію французской революціи и вслѣдъ за Бюшёзоыъ возобновившій во Франція традиціи якобинизма, представленнаго обоими ими въ соціалистической окраскѣ 3). Для насъ здѣсь самое важное, это—то, что Луи Бланъ, создавшій собственную соціальную теорію, думалъ осуществить свои идеи при помощи государства, которое должно было для этого сдѣлаться демократическимъ,—взглядъ, самымъ рѣзкимъ образомъ pac-

ходившійся со взглядами не только либераловъ,- но и политическихъ радикаловъ. Основныя свои мысли на этотъ счетъ онъ высказалъ въ работѣ „Организація труда", вышедшей въ свѣтъ въ 1839 г. и сдѣлавшей имя своего автора весьма популярнымъ въ рабочемъ классѣ.

Исходнымъ пунктомъ всего соціальнаго плана Луи Блана былъ провозглашенный имъ принципъ права на трудъ (le droit au travail), права жить посредствомъ труда ‘). Еаждый имѣетъ это право, но для осуществленія его въ дѣйствительности необходимо возложить на общество обязанность организовать трудъ въ соотвѣтствіи съ этимъ принципомъ. По плану Луи Блана, государство должно было посредствомъ большого національнаго займа образовать денежный фондъ, при помощи котораго для главныхъ отраслей промышленности были бы основаны „соціальныя мастерскія" (ateliers sociaux). Бъ работѣ въ этихъ заведеніяхъ Луи Бланъ допускалъ рабочихъ, стояшихъ на извѣстномъ нравственномъ уровнѣ, и полагалъ, что всѣ они получали бы одинаковую плату. Ha первыхъ норахъ въ соціальныхъ мастерскихъ внутренніе распорядки, по его мнѣнію, должны были бы быть установлены правительствомъ, которое назначило бы и руководителей работъ, но по истеченіи- года дѣло должно было бы быть передано въ завѣ- дованіе самихъ рабочихъ. Луи Бланъ ожидалъ, что сама свободная конкурренція, въ которой онъ видѣлъ одно