Идеологія конституціоннаго государства въ серединѣ XDL вѣка

Общій взглядъ на идеологію народво-оравового государства.—Исторія нден народовластія и германск&л теорія государственнаго права. — Положеніе науки государственнаго права въ конституціонномъ государствѣ.—Политическія идеи Милля н ихъ вліяніе на реформы второ& половннн XIX в.— Ученіе Лоренца Штейна о соціальной королевекой властя.—Взгляды Лас- саля на сущность конституціи и на всеобщее избирательное право.—Демократическія тенденціи подитическихъ теорій XIX в.

Баждый государственный строй, въ отдѣльности взятый, имѣетъ свою идеологію, какъ имѣетъ ее и каждый политическій типъг). Въ сущности, въ отдѣльныхъ случаяхъ политическая идеологія есть не что иное, какъ обобщеніе дѣйствительности, обнаруженіе основныхъ ея чертъ, возведеніе этихъ черт$ на степень принциповъ, критика съ точки зрѣнія послѣднихъ всего того, что имъ противорѣчитъ, и извлеченіе изъ этих» принциповъ новыхъ требованій, еще только подлежащихъ осуществленію въ жизни. Тинъ постепенно развивающагося въ послѣднія времена государства тоже имѣетъ свою идеологію, развивающуюся параллельно съ развитіемъ самаго типа, иногда лишь позднѣе подводящую итоги подъ совершившимися перемѣнами, иногда, наоборотъ, предваряющую эти перемѣны, предсказывающую ихъ или творчески пролагающую новые пути. Отъ сочиненій монархоыаховъ XYI в. н англійскихъ круглоголовыхъ XYQ в. до самыхъ послѣднихъ трактатовъ по [318] государственному праву мы имѣемъ цѣлый рядъ произведеній политической литературы, въ которыхъ разрабатывалась идея свободнаго государственнаго устройства и между которыми существуетъ преемственная связь. Развитіе народно-правового государства въ дѣйствительности и развитіе идеологіи этого государства, исторія фактовъ и исторія идей, это—два параллельные процесса, находящіеся, однако, въ непрерывномъ взаимодѣйствіи.

„Наука и ея ученія свободны44, провозглашаетъ современ-

зо*

ное конституціонное государство, н это значитъ, что дла него въ наукѣ нѣтъ, не можетъ и не должно быть никакого „государственнаго догмата", какъ нѣтъ его, такого государственнаго догмата, не можеТъ, не должно быть и въ религіи. Абсолютизмъ тоже имѣлъ свою идеологію, т.^. свою теорію государственнаго права, и въ абсолютномъ государствѣ это былъ своего рода обязательный политическій догматъ, не требующій даже доказательствъ, непреложная истина, огражденная отъ критики. Теорія конституціоннаго государства, приспособляющаяся къ данному въ данной странѣ результату реальнаго соотношенія силъ, является измѣною не только но отношенію къ наукѣ, которая не терпитъ такихъ приспособленій, но и по отношенію къ идеѣ конституціоннаго государства, не имѣющаго ни малѣйшаго права навязывать наукѣ какія-либо догматическія рѣшенія теоретическихъ вопросовъ.

Разработка вопросовъ конституціоннаго права, первоначально, главнымъ образомъ, на теологической основѣ, началась для новой Европы въ сочиненіяхъ оппозиціонныхъ политическихъ писателей XYI и XYH вв. Уже здѣсь мы находимъ и защиту политическихъ правъ населенія, и идеи гражданскаго равноправія, и принципъ индивидуальной свободы въ дѣлахъ вѣры и т. п. Продолженіе и дальнѣйшее развитіе, но уже на почвѣ метафизической теоріи естественнаго права, идей защитниковъ политической свободы XYI и XYH вв. связано съ именами цѣлаго ряда писателей XYDI и XIX вв., изъ которыхъ одни подготовляли французскую революцію, другіе подводили ей и всему ею иызванному движенію критическіе итоги. Bce это были теоретики свободы, болѣе или менѣе всегда озабоченные тѣмъ, чтобы люди пользовались независимостью отъ произвольной власти и вели сами свои дѣла, и въ виду этого рекомендовавшіе иввѣстныя практическія мѣры. Введеніе на материкѣ Европы, въ началѣ ХЇХ в., представительнаго правленія возбудило въ обществѣ интересъ въ его возникновенію въ сословной формѣ еще въ средніе вѣка, къ причинамъ его упадка, къ исторіи англійскаго парламента, который избѣжалъ этой участи, въ частности, въ исторіи обѣихъ англійскихъ революцій, къ прошлому третьяго сословія, ведшему борьбу противъ феодализма и абсолютизма, въ французской революціи, наконецъ, какъ началу конституціоннаго движенія на континентѣ.

происхожденія, условій его образованія, борьбы за его осуществленіе, послѣдствій его введенія, всѣхъ пержпетій въ его судьбахъ, всѣхъ побѣдъ н пораженій, ложныхъ шаговъ и ошибокъ; только при обиліи фактическаго матеріала и критическомъ отношеніи къ идеологіи возможна настоящая, вполнѣ научная теорія конституціоннаго государства.

Въ своей довольшьтаки длинной исторіи идея принадлежности верховной власти народу пережила нѣсколько стадій, принимая каждый разъ особый характеръ и каждый же разъ служа основою дляочень различныхъ практическихъ выводовъ. Еще въ средніе вѣка къ этой идеѣ прибѣгали защитники само-\' стоятельнаго значенія свѣтской власти и ея независимости отъ главы церкви, разъ государь подучалъ всѣ свои права и полно- . мочія отъ народа, а ве отъ папы. Нѣсколько позднѣе, въ эпоху католической реакціи, признаніемъ такого чисто человѣческаго происхожденія свѣтской власти теоретики теократическаго взгляда хотѣли, наоборотъ, ее унизить въ сравненіи съ богоустановленною властью папскою. Въ томъ же историческомъ періодѣ монархомахи обосновывали на идеѣ народовластія сословную монархію, именио уча, что народъ переноситъ свою власть на государя путемъ заключенія съ нимъ договора. Одни, далѣе, выводили принадлежность верховной власти народу изъ того, что говорится въ Библіи о созданіи человѣка по обраву и подобію Божію, другіе — изъ изначальнаго общественнаго договора, заключаемаго людьми въ силу ихъ собственнаго естественнаго права; но если одинъ теоретикъ естественнаго права (Локкъ) училъ, что народъ потенціально удерживаетъ за собою эту власть и послѣ того, какъ путемъ договора съ государемъ устанавливаетъ надъ собой правительство, то другой (Гоббзъ) понималъ дѣло такъ, что, устанавливая правительство, народъ разъ навсегда и всецѣло переноситъ на него всѣ права верховной власти, — идея, которая лежала и въосновѣтеоріи просвѣщеннаго абсолютизма.

предоставляли и установленіе гражданской религіи. Кульминаціоннаго пункта въ исторіи своихъ перипетій эта идея достигла у Руссо, подъ сильнымъ вліяніемъ теоріи котораго находилась первая французская революція. Позднѣйшіе критики этой теоріи справедливо указывали на то, что въ такомъ пониманіи народовластіе являлось не чѣмъ инымъ, какъ перенесеніемъ всей полноты неограниченной, непогрѣшимой и безотвѣтственной власти королей Божіею милостью на новаго самодержца, какимъ сталъ народъ, и прибавляли къ этому, что основа заключающагося здѣсь прегрѣшенія противъ идеи свободы заключалась въ направленіи своего гнѣва на злоупотребленія властью противъ ея прежнихъ обладателей, а не противъ нея самой по себѣ, лишь въ желаніи ея перемѣщенія, когда нужно было, собственно говоря, ни въ какомъ случаѣ и ни за кѣмъ не признавать такой власти, которая имѣла бы право на все. Съ разными поправками, сравнительно съ ученіемъ Руссо, идея народовластія удержалась въ одной части теорій конституціоннаго права (во Франціи), тогда какъ другая часть (въ Германіи) стремилась доказать, что и при конституціонномъ режимѣ истиннымъ и единственнымъ носителемъ верховной власти является монархъ; иные же теоретики государственнаго права (именно англійскіе) держатся блэксто- новскаго ученія о парламентѣ съ королемъ, какъ обладателѣ абсолютной деспотической власти, а еще иные готовы видѣть въ какихъ бы TO ни было людяхъ или учрежденіяхъ только отдѣльные органы суверенита, принадлежащаго конституціонному государству въ его цѣломъ, какъ государству, признающему надъ собою одно только господство права.

Въ этомъ отношеніи на пониманіи самыхъ основъ конституціоннаго государства сказалось вліяніе историческихъ традицій отдѣльныхъ націй. Наприм., новѣйшее германское государственное право народилось въ эпоху реставраціи, цѣлью которой было какъ можно только больше спасти изъ стараго порядка. Настоящимъ источникомъ нѣмецкихъ конституцій была французская хартія 1814 r., въ которой подчеркивалось, во-первыхъ, пожалованіе ея королемъ, или ея „дарованность“ сверху, а во-вторыхъ, сохраненіе за королевскою властью, и при введеніи новыхъ учрежденій, всей полноты ея прежнихъ правъ ’). Послѣдняя точка зрѣнія была проведена и въ вѣн- свокъ заключительномъ актѣ 1820 r.: вся гоеударственная власть должна была оставаться соединенной въ главѣ государства *). Такое происхожденіе германскихъ конституцій отразилось и на теоріяхъ нѣмецкихъ ученыхъ. Наприм., прусскій государствовѣдъ Борнгакъ училъ, что въ Пруссіи субъектомъ и источникомъ всякой власти и при конституціи является король. Для него государство и властитель (Herrscher) суть тожественныя понятія; что же касается до народнаго представительства, то въ немъ Борнгакъ усматривалъ лишь объектъ и средство властвованіи, принадлежащаго королю. По его ученію, государь въ конституціи, которую онъ жалуетъ своимъ подданнымъ, лишь опредѣляетъ тѣ формы, въ какихъ выражается его воля, какъ юридической личности, т. e. даетъ понять, что выраженія его воли въ другихъ формахъ не могутъ быть дѣйствительнымъ выраженіемъ его воли, какъ личности, представляющей собою государство. У баварскаго государствовѣда Зейделя территорія и народонаселеніе тоже являются объектомъ властвованія суверена, каковымъ онъ считаетъ короля, видя въ его властительной силѣ источникъ общаго правопорядка и всякихъ правъ. Онъ особенно настаивалъ на томъ, что королевская власть не исходитъ изъ какого-либо высшаго источника, и на томъ, что не власть государя имѣетъ свое основаніе въ конституціи, а совершенно обратно—сила конституціи имѣетъ свое основаніе во власти государя. Въ такихъ заявленіяхъ двухъ видныхъ нѣмецкихъ государствовѣдовъ нельзя не обнаружить съ перваго же взгляда стремленія ихъ сохранить въ теоріи старую, абсолютистическую точку зрѣнія, но въ то же время они вынуждены были различать въ обладателѣ всей полноты верховной власти юридическую личность, представляющую собою государство, и частное лицо. Наприм., Борнгакъ смотрѣлъ на возможныя противовонститу- ціонныя дѣйствія короля, какъ на дѣйствія не носителя суверенитета, а именно какъ частнаго человѣка. Зейдель равнымъ образомъ подчеркивалъ, что верховная власть, безраздѣльно принадлежащая королю, не есть его частная собственность, но принадлежность государства, представляемаго королемъ, какъ государемъ. Другими словами, и эти нѣмецкіе государствовѣды приходили въ концѣ концовъ въ тому взгляду, что есть независимо отъ государя существующая юридическая личность

самого государства, и что король, въ качествѣ представителя этой юридической личности государства, не можетъ быть совершенно свободнымъ отъ такихъ юридическихъ нормъ, которая не зависятъ отъ его воли. Bo всѣхъ подобныхъ теоріяхъ тоже нельзя не видѣть извѣстнаго, компромисса между старыми и новыми идеями. Повднѣйшіе изслѣдователи государственнаго права основательно стали указывать на то, что лишь въ моментъ установленія конституціонныхъ нормъ онѣ были волеизъявленіемъ государя, но что дарованность этихъ нормъ, указывая лишь на ихъ историческое происхожденіе, отнюдь не лишаетъ ихъ обязательности и для самого короля. Практическій результатъ отсюда получался тотъ же, что ■ при установленіи конституціи путемъ соглашенія, или договора между монархомъ и народомъ, лежащаго въ основѣ англійской конституціи, равно какъ въ случаяхъ, когда государь признаётся пользующимся властью по волѣ народа. Такіе теоретики конституціоннаго государства, какъ Борнгакъ и Зейдель, впадали въ невольныя противорѣчія съ самими же собою, поскольку признавали конституціоннаго короля связаннымъ правовыми нормами, ибо такой король уже не можетъ разсматриваться, какъ единственный носитель верховной власти. Съ другой стороны, они не отрицали и за народнымъ представительствомъ значенія органагосударственной власти, хотя бы только вспомогательнаго, второстепеннаго, созданнаго королевскою властью, которая наложила на себя ограниченіе собственными же своими законами и въ предѣлахъ, вакіе сама нашла нужными, истинная же воля государства заключается, по ихъ мнѣнію, въ королевской санкціи законовъ, вырабатываемыхъ народнымъ представительствомъ. Болѣе ранніе теоретики конституціоннаго государства въ Германіи готовы были понимать самую роль представительныхъ учрежденій въ отрицательномъ смыслѣ силы, лишь ограничивающей монархическую власть, но другіе не прочь были приписывать этой роли и болѣе положительное значеніе, т. e. придавать ей извѣстную активность, выражающуюся въ содѣйствіи, оказываемомъ государю при осуществленіи имъ нѣкоторыхъ своихъ правъ, какъ это признавалъ даже вѣнскій заключительный актъ *), — въ содѣйствіи, которое предполагаетъ соглашеніе между обѣими сторонами. Мы знаемъ, напри-

мѣръ, что въ Пруссіи въ эпоху выработай конституціи королевская власть прямо противополагала стремленіямъ національнаго собранія стать учредительнымъ, т. e. выражать волю народа — свою теорію созданія учрежденій путемъ соглашенія *). Отсюда недалеко было до того вывода, какой былъ сдѣланъ позднѣе государствовѣдами Германіи, признавшими одинаковую силу за санкціей государя и рѣшеніями народнаго представательства, — теорія координаціи правъ монарха и правъ народнаго представительства, господствующая теперь въ нѣмецкой литературѣ государственнаго права. По существу дѣла всѣ германскія ученія о конституціонномъ государствѣ во всей своей совокупности восходятъ въ концѣ концовъ къ первоначальной доктринѣ французской революціи, бывшей сочетаніемъ противоположныхъ началъ народовластія и монархіи [319] [320]): въ исторіи политическихъ идей нѣмецкихъ государствовѣдовъ нельзя не видѣть поэтому движенія отъ доктрины хартіи 1814 г. къ доктринѣ, на основаніи которой строилась конституція 1791 г.

Подобнымъ же видоизмѣненіямъ, признаніямъ лишь съ ограниченіями или безусловнымъ несогласіямъ и т. п. подвергалась въ своемъ историческомъ существованіи и другая популярная конституціонная теорія—ученіе о раздѣленіи властей. Французская декларація правъ человѣка и гражданина объявила безусловную необходимость раздѣленія властей и для самаго понятія, и для осуществленія конституціоннаго строя. Это было примѣненіе на практикѣ ученія Монтескье о раздѣленіи властей, какъ объ единственномъ способѣ обезпеченія свободы гражданъ, но само это ученіе коренится своими корнями въ одномъ изъ политическихъ стремленій временъ первой англійской революціи, нашедшемъ свое осуществлеше и въ конституціи Соединенныхъ Штатовъ Сѣверной Америки. Этой теоріи, однако, кореннымъ образомъ противорѣчитъ парламентарный строй, признаваемый теперь болѣе совершенною организаціею политической свободы, нежели строй „дуалистическій“, основанный на разъединеніи законодательной и исполнительной властей. Въ свое время, когда предстояло еще разрушать старую концентрацію власти, ученіе о раздѣленіи властей указывало на то, въ какомъ же направленіи должно было совер-

шаться измѣненіе прежняго строя, именно—въ смыслѣ подчиненіи каждаго вида власти нѣкоторому общему порядку, при[321] знаваемому отдѣльными властями за право выше всѣхъ стоящее, но впослѣдствіи началось использованіе той же самой теоріи въ интересахъ защиты пдуализма“ и правъ королевской власти противъ парламентаризма.

Ha этихъ двухъ примѣрахъ изъ исторіи конституціонныхъ идей мы можемъ видѣть, къ какимъ многообразнымъ выводамъ приходило ихъ теоретическое истолкованіе. Сколько бы ни дѣйствовала здѣсь чистая логика, разъ это не отвлеченныя истины математики, а принципы, имѣющіе ближайшее отношеніе къ политической практикѣ, сама жизнь оказываетъ сильное вліяніе на способы пониманія однѣхъ и тѣхъ же идей. Задача современной государственной науки заключается въ логической и фактической критикѣ какъ теоретическихъ построеній конституціоннаго права, такъ и отдѣльныхъ конституцій съ точки зрѣнія той цѣли, къ осуществленію которой, по самой природѣ своей, должно стремиться народно-правовое государство. Въ этой своей работЬ государственная наука подводитъ теоретическіе итоги подъ политическими фактами, тѣмъ самымъ провѣряя, расширяя и углубляя болѣе или менѣе установившіяся уже положенія, однако, отнюдь не для того, чтобы возводить на степень принциповъ тѣ или другіе фактическіе результаты того или другого реальнаго соотношенія силъ. Напротивъ того, наука должна постоянно провѣрять принципы болѣе идейнаго происхожденія, потому что задача ея имѣетъ также и творческую сторону, заключая въ себѣ не только объясненіе существующаго, но и установленіе должнаго, въ смыслѣ цѣли, и желательнаго, въ смыслѣ совокупности способовъ ея достиженія. Наука должна, въ общемъ, идти параллельно съ жизнью, хотя бы въ частностяхъ отъ нея отставая или ее опережая, безъ чего не могло бы быть и необходимаго взаимодѣйствія между мыслью и жизнью. Поэтому и въ нынѣ существующей государственной наукѣ есть положенія, обязанныя всецѣло своимъ происхожденіемъ опыту, но есть и такія, которыя являются нродуктами логическаго процесса мысли, дѣлающаго изъ данныхъ посыловъ новые выводы и тѣмъ самымъ предваряющаго опытъ жизни. Конечно, общія истины науки не могутъ быть истинами только для одной какой-либо нартіи, ибо наука, разсчитанная только на признаніе въ одномъ государствѣ, въ одномъ сословіи, среди людей одного образа мыслей, не есть наука. Какъ государство не можетъ диктовать наукѣ свою волю, такъ не могутъ этого дѣлать ей ни соціальные классы, ни политическія партіи. Особенно государственная наука, какъ чистая теорія, нѳ должна находиться въ подчиненіи у партіи или партій, пользующихся властью. Наоборотъ, партійныя идеологіи должны, такъ сказать, сами прислушиваться къ голосу науки. Отношеніе различныхъ партій къ справедливости и истинѣ весьма различно, и потому, съ своей стороны, наука не можетъ не классифицировать и самыя партіи въ смыслѣ ихъ ббльшаго или меньшаго приближенія къ тому, что сама наука признаётъ за истину. Такъ какъ, далѣе, наука, обязанная идти, по крайней мѣрѣ, въ уровень съ жизнью, не можетъ не принимать въ разсчетъ эволюціи идеи, совершающейся въ жизни, а эта эволюція въ политической и соціальной сферѣ происходитъ, главнымъ образомъ, въ партіяхъ, то и для теоретической разработки государственнаго права партійная жизнь создаетъ все новый и новый матеріалъ, и при томъ не идейный только, но и фактическій, поскольку каждая партія дѣйствуетъ и въ своей дѣятельности идетъ вѣрнымъ путемъ или ошибается, побѣждаетъ или терпитъ пораженія и даетъ либо положительные, либо отрицательные результаты для дальнѣйшаго развитія общества, для его свободы и благосостоянія, для торжества истины и справедливости, для господства права. Въ данномъ случаѣ важная роль принадлежитъ историческому изученію политической жизни въ ея общественныхъ движеніяхъ, въ ея учрежденіяхъ, въ ея партійныхъ идеологіяхъ. Исторія политическихъ идей освѣщается исторіей политическихъ учрежденій, которая сама получаетъ свое освѣщеніе изъ исторіи политическихъ идей.

Въ настоящей книгѣ одинаково исключены изъ разсмотрѣнія какъ нынѣ дѣйствующія конституціи, такъ и теперешнія политическія теоріи. Остановившись въ изложеніи исторіи учрежденій приблизительно на 1870 r., мы дополнимъ ее н нѣкоторыми данными изъ исторіи политической литературы середины XIX вѣка, ограничиваясь, впрочемъ, немногимъ.

Во-первыхъ, въ исторіи политической мысли въ шестидесятыхъ годахъ прошлаго столѣтія нельзя пройти мимо Джона Стюарта Милля 1). *)

Милль еще въ 1848 r., еще до февральской революція, издалъ цервый тонъ „Основъ политической экономіи", второй тонъ которыхъ появился въ 1849 r., т. e. уже послѣ этой революціи. Отмѣчаемъ это обстоятельство въ виду того, что авторъ, бывшій горячимъ сторонникомъ индивидуальной свободы, въ первомъ тонѣ не дѣлалъ еще никакихъ возраженій теоріи государственнаго невмѣшательства въ экономическую жизнь, тогда какъ во второмъ онъ уже возставалъ противъ принципа „laisser faire", въ дальнѣйшихъ же изданіяхъ книги все усиливалъ свою новую точку зрѣнія. Только законы производства онъ считалъ законами природы, законы же расиредѣле- нія—способами, зависимыми отъ людской воли. Онъ привѣтствовалъ трэдъ-юніонизмъ и хлопоталъ, чтобы рабочіе имѣли своихъ представителей въ парламентѣ для защиты интересовъ своего класса. Въ 1859 г. Милль издалъ свою знаменитую книгу „О свободѣ", самое лучшее, что только было написано на эту тему во второй половинѣ XLK в. Новизна его точки зрѣнія заключалась въ томъ, что индивидуальной свободѣ, по его представленію, можетъ грозить не одно только государство, но и общество. Бываютъ, говоритъ онъ, случаи, когда тираннія общества страшнѣе всевозможныхъ политическихъ тиранній. Онъ находилъ, что нигдѣ такъ не ослаблено, какъ въ Англія, правительственное вмѣшательство, и нигдѣ въ то же время не сильна въ такой степени, какъ въ Англія, тираннія общественнаго мнѣнія. Ha взглядахъ Милля на индивидуальную свободу сказалось вліяніе Бентама, послѣдователемъ котораго онъ былъ, н Токвиля, идеи котораго популяризировалъ въ Англіих). He смотря на это, вопросъ о промышленной свободѣ онъ выдѣлялъ изъ общаго вопроса о свободѣ. Въ подчиненіи торговли и производства ограниченіямъ онъ видѣлъ, конечно, стѣсненіе свободы, но въ этомъ случаѣ относилъ его „къ такимъ дѣйствіямъ индивидуума, вмѣшиваться въ которыя общество имѣетъ полное право". Милль даже прибавлялъ, что „принципъ индивидуальной свободы, будучи совершенно непричастенъ къ доктринѣсвободной торговли, равно непричастенъ и къ большей части тѣхъ вопросовъ, которые возникаютъ относительно предѣловъ этой доктрины". Свои мысли на этотъ счетъ онъ и развилъ въ спеціальной главѣ „Основъ политической экономіи", похоронившей навсегда ученіе чистаго манчестер- ства [322]).

Ho особенно для своего времени важное значеніе получила другая книга Милля—„Разсужденія о представительномъ правленіи", вышедшая въ свѣтъ въ 1861 году и сдѣлавшаяся главнымъ теоретическимъ руководствомъ защитниковъ англійской представительной демократіи. Своею вадачею въ этомъ трудѣ Милль поставилъ—указать какъ на сильныя, такъ и на слабыя стороны представительнаго правленія и намѣтить необходимыя въ немъ реформы. Въ его изображеніи представительная форма является наилучшею, такъ какъ она наиболѣе благопріятствуетъ и хорошему управленію, и усовершенствованію національнаго характера. „Права, говоритъ Милль, и интересы какого бы то ни было лица только тогда не игно^Ьру- ются,когдазаинтересованное лицо способноипривыкло ихъотста- ивать: люди вѣрно обезпечиваются противъ зла, угрожающаго имъ со стороны другихъ, только самозащитою". Понятно, что представительство лишь тогда достигаетъ своей цѣли, когда этимъ правомъ пользуются всѣ члены общества, ибо „при отсутствіи естественныхъ защитниковъ исключенные классы всегда подвергаются опасности пострадать въ своихъ интересахъ, и даже тогда, когда послѣдніе принимаются вѳ вниманіе, они разсматриваются совершенно не такъ, какъ разсматривались бы людьми, непосредственно заинтересованными". Рабочіе были устранены изъ парламента, который поэтому и не могъ смотрѣть на возникающіе вопросы жизни глазами рабочихъ. „Къ сожалѣнію, говоритъ по этому поводу Милль, благодѣянія свободы, насколько они до сихъ поръ осуществились, распространились только на одну часть общества". Онъ съ этой точки зрѣнія критиковалъ и тѣ демократическія представительства, которыя не устраняютъ господства одного класса: его желаніе было, чтобы представительство соотвѣтствовало раздѣленію современнаго общества на хозяевъ и рабочихъ. Въ каждомъ классѣ большинство обыкновенно руководится своими классовыми интересами, и только меньшинство подчиняется разуму, справедливости и общему благу: вотъ и нужно, чтобы это меньшинство каждаго класса, вступая въ союзъ съ другимъ классомъ, и давало ему перевѣсъ надъ притязаніями собственнаго большинства, которыя, по мнѣнію меньшинства, нѳ имѣютъ права на побѣду. Такъ какъ, далѣе, при существованіи всеобщаго избирательнаго права численное большинство представителей націи можетъ быть и даже часто бываетъ только меньшинствомъ самого народа, то Милль предлагалъ особую систему „пропорціональнаго представительства", которое устраняло бы указанный недостатокъ. Отстаивая въ принципѣ демократизацію избирательнаго права, онъ, однако, выражалъ опасенія, какъ бы не произошло отъ этого вреда культурнымъ интересамъ отъ необразованности народной массы: политическая реформа должна сопровождаться широкимъ развитіемъ народнаго образованія, ибо невѣжество не можетъ имѣть такого же права на политическую власть, какъ знаніе. Съ этой точки зрѣнія Милль недоумѣвалъ, ночему мало развитые мужчины могутъ выбирать, а самыя образованныя женщины нѣтъ. (Въ 1869 г. онъ написалъ еще „О подчиненіи женщины" въ защиту равноправія половъ). Въ его книгѣ мы встрѣчаемся тоже съ аргументаціей противъ двухстепенныхъ выборовъ, ослабляющихъ непосредственное выраженіе народныхъ желанійJ). Парламентскія реформы 1867 и 1884 г. осуществили главную часть пожеланій Милля, но многое осталось въ области однихъ стремленій. Къ числу такихъ пожеланій относится и равноправіе половъ, которое онъ защищалъ такими же аргументами, какъ и избирательное право рабочихъ. „Всѣ люди, говоритъ онъ, заинтересованы въ хорошемъ правленіи, затрогивающемъ ихъ благосостояніе, н, слѣдовательно, имѣютъ одинаковую нужду въ правѣ голоса для обезпеченія своей доли участія въ его выгодахъ. Если въ данномъ случаѣ (т. e. въ отношеніи избирательнаго права женщинъ) существуетъ какое-либо различіе, то лишь то, что женщины нуждаются въ политическихъ правахъ болѣе, чѣмъ мужчины.

потому что, будучи физичесии слабѣе, онѣ испытываютъ большую необходимость въ покровительствѣ законовъ и общества^

Въ особомъ отдѣлѣ книги о представительномъ правленіи Милль изложилъ свое мнѣніе и о мѣстныхъ представительныхъ собраніяхъ. Именно, онъ находитъ непосредственныя собранія приходовъ пережиткомъ старины, требуя, чтобы и въ мѣстной жизни были заведены, какъ рнъ выражался, „подпарламенты" {subparliaments), въ которыхъ народъ получалъ бы политическое воспитаніе и подготовлялся бы къ участію въ высшей политической власти. Для ихъ образованія онъ рекомендуетъ всеобщее избирательное право, впрочемъ, съ коррективомъ въ пользу состоятельныхъ классовъ въ видѣ множественныхъ вотумовъ [323]); старую систему мѣстнаго управленія онъ прямо называетъ болѣе аристократическою, чѣмъ сама палата лордовъ. Исполнительными органами „ подпарламентовъtt должны быть свѣдующія лица, назначаемыя на свои должности отвѣтственными главами мѣстнаго управленія. Центральной власти Милль отдавалъ лишь контроль за мѣстнымъ управленіемъ, возлагая на нее и обязанность помогать послѣднему совѣтами и общимъ руководствомъ въ вопросахъ принципіальнаго характера. „Власть, говоритъ Милль, должна быть локализована, но знанія, чтобы быть наиболѣе полезными, могутъ быть центра- лизованы! “ И эта часть ученія Милля оказала большое вліяніе на муниципализацію и демократизацію управленія, о которой рѣчь шла въ своемъ мѣстѣ s).

Введеніе конституцій на материкѣ Западной Европы въ серединѣ XIX в., какъ и стремленіе къ демократическимъ реформамъ въ Англіи, вызвало цѣлый рядъ политическихъ трактатовъ, освѣщавшихъ конституціонное государство съ новыхъ точекъ зрѣнія.

Намъ уже пришлось въ этой книгѣ встрѣтиться съ именемъ извѣстнаго нѣмецкаго государствовѣда Лоренца Штейна, автора двухъ сочиненій о соціальномъ движеніи во Франціи 3). Въ одномъ изъ нихъ, написанномъ въ началѣ сороковыхъ годовъ, онъ предсказывалъ, что „ближайшая революція можетъ быть только соціальной”, а въ другомъ, появившемся въ свѣтъ въ въ 1850 г. и разсматривавшемъ нсторію соціальнаго движенія во Франціи съ 1789 r., онъ уже имѣлъ право говорить объ исполненіи своего предсказанія. Въ этомъ второмъ трудѣ онъ занялся установленіемъ понятія общества, взятаго, главнымъ образомъ, въ своей экономической основѣ „съ зависимостью тѣхъ, которые ничего не имѣютъ отъ тѣхъ, которые имѣютъ”. Между обществомъ и государствомъ, говоритъ Лоренцъ Штейнъ, отношенія могутъ быть разныя, и наряду съ прочимъ существовать борьба. Представительство разсматривалось имъ при этомъ, какъ „органъ, посредствомъ котораго общество (т. e. господствующій классъ общества) господствуетъ надъ государствомъ”, но такъ какъ государственная власть должна содѣйствовать интересу всѣхъ отдѣльныхъ лицъ безъ различія ихъ положеній, то Штейнъ и считалъ необходимою въ государствѣ такую власть, которая стояла бы выше противоположности частныхъ, а слѣдовательно, и классовыхъ интересовъ. Напоминая нѣкоторымъ образомъ ученіе Бенжамена Бонстана о королевской власти 1X теорія Штейна возлагала функціи высшаго регулятора на монарха со всѣмъ нодчинеНнымъ ему персоналомъ должностныхъ лицъ государства. Онъ указывалъ на возможность различныхъ отношеній монархіи къ господствующимъ классамъ общества и съ этой точки зрѣнія- осуждалъ политику всѣхъ прежнихъ монархическихъ правительствъ Франціи, но нормальнымъ онъ признавалъ лишь одно отношеніе, которое и рекомендовалъ монархической власти въ Германіи, именно: такое поведеніе королевской власти, когда она „самодѣятельно, противъ воли и естественнаго стремленія господствующаго класса борется за возвышеніе нившаго, соціально и политически подчиненнаго класса и въ этомъ направленіи осуществляетъ ввѣренное ей государственное верховенство”. Этими словами Лоренцъ Штейнъ ставилъ передъ конституціонною монархіею задачу служенія соціальной идеѣ. Жизненная практика нѣмецкихъ правительствъ оказалась весьма далекою отъ выставленнаго знаменитымъ государствовѣдомъ идеала соціальной королевской власти, и однимъ изъ фактовъ, наиболѣе бывшимъ съ нимъ въ противорѣчіи, являлась прус- скйя конституція, изданная въ томъ же году, какъ и вторая книга Лоренца Штейна. Мы знаемъ, наприм., прусскій изби-

рательный законъ чисто классоваго характера 1). Въ пятидесятыхъ годахъ XK в. прусское представительство прямо было въ обладаніи консервативно-конституціоннаго союза, объединившаго дворянство, чиновничество и бюргерство и сознательно усиливавшаго королевскую власть, какъ оплотъ консервативныхъ интересовъ. Наиболѣе реакціонные элементы прусскаго общества прямо стремились къ тому, чтобы заставить королевскую власть служить сословнымъ интерееамь и при помощи самой же конституціи подрывать конституціонализмъ въ пользу абсолютизма. Это было не только далеко отъ идеала Л. Штейна, но бшо полною его противоположностью. Въ своей появившейся въ 1861 r. „Системѣ пріобрѣтенныхъ правъ", сочиненіи, представлявшемъ собою „опытъ примиренія положительнаго законодательства съ философіей права“, будущій организаторъ германской рабочей партіи, Лассаль, даже прямо доказывалъ, что все прусское аграрное законодательство съ 1860 г. было „противозаконнымъ и противорѣчащимъ собственному правовому сознанію власти грабежомъ бѣдняка въ пользу богатой землевладѣльческой аристокрстіи“.

Возникшій въ шестидесятыхъ годахъ въ Пруссіи конституціонный конфликтъ[324] [325]) далъ поводъ тому же Лассалю бросить новый свѣтъ на прусскую конституцію, — эпизодъ, пмѣюшій для конституціонной идеологіи и болѣе общій интересъ. Еще въ названномъ трудѣ о пріобрѣтенныхъ правахъ онъ выдвигаетъ впередъ это понятіе объ „erworbene Recbtett въ смыслѣ правъ, добытыхъ личностью путемъ ея собственнаго дѣйствія и воли. Эти права не могутъ считаться незыблемыми и непреложными, такъ какъ подлежатъ отмѣнѣ каждый разъ, когда уничтоженія отжившихъ, формъ требуетъ общенародное сознаніе, представляющее въ каждомъ историческомъ періодѣ единственные основу и источникъ права. Отмѣна такого учрежденія, какъ крѣпостничество, разъ совершилось измѣненіе въ народномъ правосознаніи, отнюдь не была нарушеніемъ права. Въ 1862 г. Лассаль произнесъ въ нѣсколькихъ собраніяхъ либеральной партіи и напечаталъ отдѣльною брошюрою рѣчь „0 сущности конституціи" [326]). Его не удовлетворяли формально-юридическія опредѣленія конституціи, дающія „только внѣш-

БОНСТИТУЦ. ГОСУДАРСТВО.

нія опнсанія того, какимъ образомъ дѣлается конституція, н что она дѣлаетъ, но не говорящія о ея сущности": эти опредѣленія „одинаково нримѣнимы къ любому листу бумаги, который подписанъ націей или націей и ея королемъ". Конституція есть даже не законъ въ обычномъ смыслѣ слова, т.^ не просто законъ, а основной законъ, „въ представленіи же о причинѣ, основаніи лежитъ идея нѣкоторой дѣйствующей необходимости йли постоянно дѣйствующей силы, которая съ необходимостью дѣлаетъ это основаніе тѣяъ, чѣмъ оно является". Если конституція составляетъ основной законъ страны, то она „должна быть постоянно дѣйствующею силою, которая съ необходимостью дѣлаетъ тѣмъ, чѣмъ они есть, и всі другіе законы и учрежденія данной страны". То, что тутъ Лассаль имѣлъ въ виду, онъ опредѣлилъ, какъ „фактическое соотношеніе силъ, существующее въ данномъ обществѣ". Частями этой небумажной конституціи являются, въ пониманіи Лассаля, король, въ распоряженіи котораго находятся войско и пушки, „дворянство, вліяющее на дворъ и на короля", крупные промышленники, банкиры, биржа, въ „извѣстныхъ предѣлахъ общая культурность, общее сознаніе", а „въ извѣстныхъ, самыхъ крайнихъ случаяхъ" и весь народъ. „Эти фактическія соотношенія силъ, продолжаетъ Лассаль, записываютъ на бумагѣ, придаютъ имъ письменное выраженіе, и какъ только они записаны, они уже не только являются реальными соотношеніями силъ, но и правомъ, правовыми учре- жденіямй". Примѣръ прусской классной системы избирательнаго права, по которой въ первомъ разрядѣ, въ 1849 r., числилось лишь около 150 т. избирателей, во второйтожетолько400т., а въ третьей уже болѣе двухъ съ ноловиною милліоновъ *), былъ для Лассаля лучшей иллюстраціей того, какъ происходитъ „переписываніе на бумагу фактическихъ соотношеній силъ". Бъ тому же приводили Лассаля и ссылки на параграфы консїитуціи, говорящіе о томъ, что „король назначаетъ на всѣ мѣста въ арміи", но что „армія не присягаетъ конституціи";—параграфы, создающіе для короля совершенно исключительное положеніе. Разъ въ обществѣ происходятъ измѣненія дѣйствительныхъ соотношеній силъ, и старые законы публичнаго права теряютъ свою силу, является потребность въ писанной конституціи, но „тамъ, гдѣ писанная конституція не

соотвѣтствуетъ дѣйствительной, рождается конфликтъ, KOTO\' рому нельзя помочь, и при которомъ писанная конституція, этотъ лиСтъ бумаги, съ теченіемъ времени неминуемо должна быть побѣжденадѣЙствительною конституціей—реальнымъ, дѣйствительнымъ соотношеніемъ данныхъ общественныхъ силъ". Такъ освѣщалъ Лассаль для своихъ современниковъ совершавшійся въ Пруссіи конфликтъ палаты съ правительствомъ,—конфликтъ, въ которомъ дѣйствительная конституція, бывшая въ распоряженіи власти, побѣждала конституцію писанную, оправдывавшую притязанія народнаго представительства. Отсюда Лассаль дѣлалъ характерный для періодовъ борьбы за конституцію выводъ, что „конституціонный вопросъ прежде всего— вопросъ силы, а не вопросъ нрава". Это заявленіе Лассаля очень возмутило либераловъ, но онъ въ особой брошюрѣ „Сила и право" объяснялъ, что если бы ему пришлось творить міръ, то онъ, конечно, далъ бы въ немъ перевѣсъ праву надъ силой, такъ какъ это соотвѣтствуетъ его этикѣ, но что онъ не виноватъ, если въ дѣйствительности, которую онъ только и старался разъяснить, дѣла идутъ совершенно инымъ образомъ.

Въ другой своей рѣчи Лассаль, подчеркивая, что самъ онъ принадлежитъ „къ лагерю чистой и крайней демократіи", отмѣтилъ, что его теорію конституціи нашли безусловно правильною и одинъ изъ органовъ крайней реакціонной прессы (Kreuzzeitung), и сами министры съ Бисмаркомъ во главѣ, эаявившимъ въ палатѣ, что „юридическіе вопросы такого рода рѣшаются обыкновенно не противопоставленіемъ спорныхъ теорій, а лишь постепенно посредствомъ государствено-правовой драктики". Пруссіи, гдѣ въ писанной конституціи не осталось ни одного живого мѣста (Лассаль сравнилъ ее съ изодраннымъ и пробитымъ знаменемъ, побывавшимъ въ ста сраженіяхъ), онъ противопоставилъ Англію, гдѣ „дѣйствительное управленіе конституціонно, вслѣдствіе чего перевѣсъ реальныхъ фактическихъ средствъ, даже организованной силы находится на сторонѣ народа". Прусскія отношенія онъ понималъ слѣдующимъ образомъ. Старый абсолютизмъ не желаетъ болѣе быть въ постоянномъ противорѣчіи съ общественными отношеніями силъ и подвергать себя риску повторенія сорокъ восьмого года, и наилучшимъ средствомъ для продленія своего существованія призналъ „лже-конституціонализмъ, т.-е. конституцію, въ которой права народа и его представителей не

31*

обезпечены ннкакой реальной гарантіей н низведены до минимума". Къ той же категоріи лже-конституціонныхъ государствъ Лассаль относилъ и Францію Наполеона Ш, и Австрію, съ 1860 г. объявившую переходъ въ представительной Снстемѣ, но и само существованіе лже-конституціонализма было для него лишь свидѣтельствомъ того, что въ современныхъ условіяхъ европейскихъ государствъ вроется причина, благодаря которой управленіе бевъ этихъ формъ болѣе не возможно. Вся бѣда Пруссіи — въ неорганизованности въ ней бюргерства и народа. Лично Лассаль, въ качествѣ соціалиста, всѣ надежды возлагалъ на рабочую демократію, на „четвертое сословіе", идеѣ котораго посвятилъ въ 1862 г. свою знаменитую „Программу рабочихъ" *).

Отъ „Коммунистическаго манифесту" Маркса и Энгельса •’} Лассаль отклонялся въ томъ отношеніи, что въ буржуазіи— въ противность и Лун Блану s)—видѣлъ не столько извѣстный Общественный, классъ, сколько „извѣстное общественное направленіе" („превращеніе факта владѣнія въ правовое условіе политической власти"), и что онъ взывалъ вмѣстѣ съ тѣмъ не къ борьбѣ, 3 къ единенію классовъ. И дворянство, и буржуазія основывали всегда всѣ общественныя учрежденія на принципахъ своихъ сословій, но какъ-разъ четвертое сословіе, „послѣднее и крайнее сословіе общества, обездоленное, не имѣющее и не могущее выставить никакого исключительнаго ни правового,, ви фактическаго условія, которое obo могло бы обратить въ новую привилегію и провести черезъ всѣ учрежденія общества",—какъ-разъ именно это сословіе только и можетъ создать свободу. Ставя государству соціалистическую задачу, Лассаль, подобно Луи Блану *), желалъ, чтобы государство приНяло формы демократіи, а для этого нужно добиваться всеобщаго и прямого избирательнаго права. Правда, опытъ Франціи въ 1848 и 1849 гг. былъ неудаченъ 5), но всеобщее и прямое избирательное право казалось Лассалю „единственнымъ средогвомъ, собственною силою заглаживающимъ съ теченіемъ времени ошибки, къ которымъ можетъ повести [327] [328] [329]

неудачное пользованіе имъ въ данную минуту: это — копье, само исцѣляющее раны, которое наноситъ" Мы уже видѣяи, что Бисмаркъ согласился на введеніе въ Германіи всеобщаго голосованія подъ вліяніемъ разговоровъ съ Лассалемъ *).

Съ различныхъ точекъ зрѣнія теоретики конституціонализма въ серединѣ XIX в. приходили къ одной и той же мысли— о необходимости введенія всеобщаго избирательнаго права, и къ другой еще мысли, что государство доджно выполнять и соціальныя задачи. Ha послѣдней точкѣ зрѣнія сходились и соціалистъ Лассаль, и либералъ Милль, и монархистъ Л. Штейны государство не должно было быть государствомъ для немногихъ, а государствомъ для всѣхъ, ради чего, по требованію такихъ демократовъ, какъ Милль и Лассаль, всѣ должны были бы участвовать въ избраніи народныхъ представителей, Государство, по ихъ несходнымъ въ другихъ пунктахъ ученіямъ, должно сдѣлаться истинно-народнымъ по формулѣ: „все черезъ народъ и все для народа", и только въ этомъ смыслѣ они былн готовы признать за государствомъ названіе государства правового. Этимъ опредѣлились для всѣхъ сознательнопрогрессивныхъ элементовъ общества желательные пути дальнѣйшаго развитія современнаго конституціоннаго государства.