Рецепція конституціоннаго строя, ея основныя причины и общій ходъ.

Окончательный переходъ Западной Европы къ конституціонному строю въ концѣ шестидесятыхъ годовъ XIX в. и запоздалость этого процесса въ Восточной Европѣ. — Рецепція этого строя европейскими колоніями Новаго €вѣта.—Начало конституціонной хизни въ азіятскихъ деспотіяхъ.—Взаимныя отношенія конституціонныхъ заимствованій и дѣйствія внутреннихъ причинъ.—Борьба съ абсолютизмомъ и привилегіями при введеніи конституціоннаго строя.

Послѣднія четыре главы имѣли своею цѣлью показать читателю, какъ установились нынѣ дѣйствующія конституціи во Франціи (1875 r.), въ Италіи (1861 r.), въ Пруссіи (1850r), въ Германской имперіи (1871г.)ивъАвстро-Венгріи(1867 г.), я также, какія важныя перемѣны произошли въ избиратель- ломъ правѣ Англіи (1867 и 1885). Цѣлью настоящей книги вовсе не было дать сколько-нибудь полную исторію современныхъ конституцій, дѣйствующихъ въ разныхъ странахъ, а потому читатель въ ней не найдетъ ничего по исторіи цѣлаго ряда европейскихъ конституцій, хотя бы онѣ заслуживали и величайшаго вниманія по своей демократичности, и по обезпечиваемой ими степени свободы, какова, конечно, прежде всего швейцарская конституція, получившая свой демократическій обликъ въ 1848 г. Кромѣ конституцій странъ, разсмотрѣнныхъ въ четырехъ послѣднихъ главахъ, впрочемъ, въ книгѣ кое-что говорится еще о введеніи конституціоннаго строя въ

28*

Норвегіи А) въ Нидерландахъ [296] [297]), въразныхъвторостепенныхъ государствахъ Германіи [298]), въ Бельгіи [299]), въ Испаніи [300]), въ Португаліи [301]), въ Греціи [302]), т.-е.

Въ государствахъ восточной половины Европы рецепція эта тоже имѣла мѣсто, но съ значительнымъ запозданіемъ.

Здѣсь первая страна, введшая у себя конституцію, была Греція, освободившаяся отъ турецкаго. ига еще въ двадцатыхъ годахъ XDL в., причемъ образцами для ея теперешней конституціи послужили французская 1830 г. и бельгійская 1831 ґ. Освобожденіемъ Греціи начался процессъ вообще освобожденія христіанскихъ подданныхъ султана и образованія изъ европейскихъ владѣній Оттоманской имперіи новыхъ государствъ съ конституціоннымъ строемъ. Нынѣ дѣйствующій конституціи Румыніи, Болгаріи и Сербіи относятся къ 1866 r., 1879 г. (съ пересмотромъ въ 1893 г.) и къ 1903 г. (въ сущности, воспроизведеніе конституціи 1888 r.), но попытки введенія представительства въ первойитретьей изъ этихъ странъ дѣлались и раньше. Въ началѣ же XX в., одновременно съ Россіей, ввела у себя представительство и Черногорія.

Раньше, чѣмъ въ восточной половинѣ Европы, рецепція конституціоннаго строя началась въ европейскихъ колоніяхъ

Новаго Свѣта. Англійскіе колонисты въ Сѣверной Америкѣ, уже принесли его изъ своей родины въ XYII в., осуществивъ въ жизни новыхъ поселеній многія начала, которыя въ самой Англіи были только предметомъ мечтаній меньшинства націи, оказавшагося не въ силахъ осуществить ихъвъ жизни. Въ 1776 г. англійскіе колонисты въ Сѣверной Америкѣ только отторглись отъ своей метрополіи, чтобы создать большую федеративную республику на основахъ, ва которыхъ и раньше покоились ихъ учрежденія ‘).

Въ концѣ XK и началѣ XX в. конституціонный строй началъ распространяться даже на старыя азіатскія деспотіи. Введеніе конституціи въ Турціи въ 1876 в. передъ восточною войною 1877—78 гг. въ счетъ не идетъ, ибо это была лишь дипломатическая уловка оттоманскаго правительства, чтобы воспрепятствовать вмѣшательству Европы во внутреннія дѣла Балканскаго полуострова. Серьезное значеніе имѣло, наоборотъ, пріобщеніекъконституціонныыъгосударствамъЯпоніи, гдѣ сначала произошелъ государственный переворотъ въ смыслѣ возстановленія національной монархіи на счетъ своеобразнаго феодализма (1868), потомъ были проведены реформы, положившія конецъ старому кастовому устройству общества и крѣпостничеству въ сельскомъ быту, а въ 1889 г. была октроирована и конституція, обѣщанная еще въ 1881 г. [310]). Въ 1906 г. представительство ввела у себя, наконецъ, и Персія, „меджи- лисъ“ (парламентъ) которой съ самаго же начала при поддержкѣ народной массы сталъ вести упорную борьбу съ защитниками стараго порядка.

Современное конституціонное государство, получившее такое широкое распространеніе среди разныхъ народовъ всѣхъ частей [311] [312] свѣта, можетъ быть разсматриваемо, какъ особый тииъ политическаго устройства, высшею ступенью развитія котораго является представительная демократія, соединенная съ господствомъ права и свободы.

Заимствованія одними народами у другихъ политическихъ формъ, учрежденій, законовъ — явленіе весьма обычное въ исторіи, и съ всемірно-исторической точки зрѣнія тотъ народъ имѣетъ болѣе значенія, который болѣе повліялъ на другіе народы формами своей технической, духовной и общественной культуры a). Ho, съ другой стороны, та же исторія учитъ насъ, что потребность въ заимствованіи и самая успѣшность заимствованія предполагаютъ въ народной жизни наличность условій, при которыхъ только й можетъ возникнутъ эта потребность, только и можетъ совершиться и самое ваимствова- ваніе. Говорятъ, что „примѣръ заразителенъ", и это справедливо не только по отношенію къ отдѣльнымъ лицамъ, но 2 и ио отношенію къ цѣлымъ націямъ, но для дѣйствія какой бы то яи было „заразы*, нужно и извѣстное къ ней предрасположеніе. Если за послѣднія сто двадцать лѣтъ, начиная съ французской революціи 17811 r., одно государство за другимъ переходятъ къ конституціонному строю, то это значитъ, что въ исторіи каждаго изъ нихъ наступалъ такой моментъ, когда отарое должно было уступить мѣсто новому. Существованіе образца или образцовъ этого новаго только облегчало переходъ отъ стараго къ новому, но вовсе его не вызывало, какую бы силу мы ни приписывали заразительности примѣра. Если въна- стоящее время въ разныхъ государствахъ мы наблюдаемъ болѣе или менѣе сходныя политическія формы, то, помимо фактора подражанія извѣстнымъ конституціоннымъ образцамъ, мы должны признать и дѣйствіе внутреннихъ факторовъ въ жизни каждаго народа, а разъэто дѣйствіе клонится къ одному и тому же результату, то въ объясненіи нами этого общаго явленія должна быть примѣнена формула: „одинаковыя причины влекутъ за собою одинаковыя слѣдствія*. Въ исторіи можно лишь гадать о томъ, что было бы въ томъ случаѣ, если бы не было того-то и того-то, да и гадать-то очень мудрено. Мы не можемъ, напримѣръ, сказать, какое государственное устройство получила бы Японія, если бы не было не только прусскаго, но и никакого другого образца конституціи, но зато мы можемъ сказать, что никакъ не существованіемъ такихъ образцовъ обусловился переходъ Японіи отъ абсолютизма къ представительной системѣ. Разъ существуетъ общая конституціонная форма, переходъ къ ней отдѣльныхъ націй обусловливается все-таки внутренними ихъ процессами, и разъ эти внутренніе процессы ставятъ ихъ передъ одною и тою же необходимостью, значитъ, и самые эти процессы болѣе или менѣе одинаковы.

Первое, на что мы въ указанномъ отношеніи должны обратить вниманіе, это—то, что современныя конституціи отнюдь не являются продуктами органическаго развитія прежнихъ началъ государственной и общественной жизни, а, наоборотъ, суть результаты ихъ отрицанія и, слѣдовательно, самымъ своимъ возникновеніемъ отмѣчаютъ глубокіе перевороты въ народной жизни. Другая общая черта^-та, что отрицаніе прошлаго совершалось во имя нѣкоторой общей теоріи, которая, въ свою очередь, являлась не только чисто абстрактнымъ произведеніемъ политической МЫСЛИ, HO И обобщеніемъ, И ВОЗ- веденіемъ въ принципъ нѣкоторыхъ уже осуществленныхъ въ жизни образцовъ. Французская революція 1789 г. была началомъ рецепціи на материкѣ представительнаго правленія, безсословнаго гражданства и гарантій индивидуальной свободы, выработанныХъ англійскою жизнью, и, съ своей стороны, Франція показала примѣръ, которому стали подражать другіе народы. Наконецъ, если одни и тѣ же принципы, одни и тѣ же учрежденія не только оказались способными возбудить къ себѣ сочувствіе разныхъ народовъ, но и, будучи ими приняты, смогли упрочиться въ ихъ жизни, то это указываетъ лишь на то, что въ жизни этихъ народовъ совершались перемѣны, которыя приводили ихъ къ необходимости принимать извѣстныя политическія и общественныя формы. Существованіе готовыхъ образцовъ, повторяемъ, лишь облегчало эти переходы. Вотъ почему мы находимъ извѣстныя черты сходства не только въ устройствѣ современныхъ конституціонныхъ государствъ, HO и извѣстныя общія, скажемъ, прямо типическія черты въ ихъ политической и соціальной эволюціи [313])•

Въ порядкѣ исторической преемственности политическихъ формъ конституціонное государство обыкновенно смѣняетъ собою абсолютную монархію. При этомъ конституціонализмъ вовсе не является дальнѣйшимъ развитіемъ абсолютизма, а наоборотъ, его противоположностью, и перемѣна, заключающаяся въ переходѣ отъ одного реяшма къ другому, поэтому представляетъ собою примѣръ не эволюціи, а революціи. Мы стйли бы называть этимъ именемъ данную перемѣну и въ томъ случаѣ, если бы отказъ отъ неограниченной власти всегда совершался uo собственной иииціативѣ и доброй волѣ государей, ибо здѣсь происходилъ не логическій выводъ одного принципа изъ другого, а замѣна одного другимъ, уничтожающая старое начало и вводящая на его мѣсто повое. Въ громадномъ большинствѣ случаевъ (исключенія представлены, главнымъ образомъ, бывшими американскими колоніями) введеніе конституціоннаго строя сохраняло монархическую власть, но придавало ей новый характеръ. При абсолютизмѣ лицо монарха, такъ сказать, воплощало въ себѣ коллективную личность государства, тогда какъ въ конституціонномъ строѣ оно является лишь носителемъ одного изъ органовъ, посредствомъ которыхъ эта коллективная личность проявляетъ свою волю. Абсолютизмъ знаетъ только подданныхъ, изъ которыхъ каждый является лишь объектомъ властвованія государства, конституція же создаетъ гражданъ, которые чрезъ своихъ представителей принимаютъ участіе въ этомъ властвованіи, такъ какъ и представительство тоже есть одинъ изъ органовъ для проявленія воли коллективнаго цѣлаго, именуемаго государствомъ. Въ Европѣ лишь въ видѣ исключенія и въ силу особыхъ мѣстныхъ причинъ существуетъ республиканская форма, возобладавшая, наоборотъ, въ Америкѣ, гдѣ и прежде не было мѣстной королевской власти. Въ сущности, однако, ограниченная власть конституціоннаго монарха нѣкоторыми своими сторонами стоятъ ближе къ власти президента республики, чѣмъ къ власти самодержца въ неограниченной монархіи. Bo всякомъ случаѣ эволюція конституціонализма совершается въ смыслѣ все большаго и большаго удаленія монархической власти отъ абсолютизма и приближенія ея къ значенію главы государства въ такихъ странахъ, гдѣ нѣтъ традиціонной королевской власти.

Другая общая черта исторіи конституціоннаго режима та, что введеніе его было результатомъ прямой борьбы противъ абсолютизма. Это, прежде всего, справедливо относительно исторіи англійской конституціи, гдѣ великая хартія 1215 г. отмѣчаетъ начало этой борьбы, конецъ которой кладетъ лишь вторая англійская революція 1689 г. Черезъ сто лѣтъ послѣ нея, въ 1789 r., французская революція открываетъ собою на - материкѣ цѣлый рядъ другихъ революцій, ставившихъ своею цѣлью завоеваніе политической свободы. Правда, есть октроированныя конституціи, но и онѣ на самомъ дѣлѣ являются большею частью не добровольными, а вынужденными уступками власти. У современныхъ представительныхъ учрежденій уже были раньше прецеденты въ видѣ средневѣковыхъ сословныхъ сеймовъ, и лишь въ очень рѣдкихъ случаяхъ теперешнія представительныя учрежденія непосредственно связаны съ этими сословными сеймами: примѣръ — англійскій парламентъ, общее же правило—то, что всѣ эти сеймы были сокрушены абсолютизмомъ, и новое представительство пришлось основывать на новыхъ же началахъ, развитіе которыхъ уже было до извѣстной степени осуществлено англійскимъ парламентомъ. Какъ извѣстно, причина непрочности средневѣковыхъ сословно-пред- ставительныхъ учрежденій заключалась главнымъ образомъ въ ихъ сословномъ характерѣ: народъ не былъ заинтересованъ въ поддержкѣ собраній, въ которыхъ заеѣдали преимущественно угнетавшіе его „господа", и сами члены этихъ собраній, раздѣленные на сословныя палаты, хлопотали лишь объ интересахъ отдѣльныхъ сословій, своими распрями постоянно содѣйствуя росту королевской власти. Паденіе средневѣковыхъ государственныхъ сеймовъ и введеніе въ современныя конституціи начала національнаго представительства внаменуютъ собою еще одну перемѣну въ исторіи общества, а именно: паденіе въ немъ сословнаго строя. По отношенію къ нему предшествовавшая современному режиму абсолютная монархія держалась двойственной тактики, всячески принижая привилегированныя сословія въ политическомъ отношеніи и въ то же время оставляя въ полномъ обладаніи высшихъ сословій ихъ соціальныя привилегіи. Въ эпоху полнаго развитія стараго порядка абсолютизмъ королевской власти до того сросся съ соціальными привилегіями высшихъ сословій, что образовалась какъ-бы единая система, въ основѣ которой лежалъ союзъ главы государства со знатью, самъ какъ-бы основанный на молчаливомъ договорѣ относительно обоюднаго раздѣла власти и ея матеріальныхъ выгодъ. Абсолютизмъ и сословныя привилегіи до такой степени именно сростались между собою въ одно неразрывное цѣлое, что нападеніе революціи дѣлалось всегда на обѣ стороны этой системы, и что въ борьбѣ съ революціей, равнымъ образомъ, оба участника союза были обыкновенно вполнѣ солидарны. Въ своемъ сопротивленіи новому строю представители абсолютизма не только проявляли нежеланіе поступиться неограниченной властью, но обнаружили и ту тѣсную традиціонную связь, которая образовалась между самимъ абсолютизмомъ я сохранявшимися подъ его охраною привилегіями. Bce это далеко не значитъ, чтобы между абсолютизмомъ и сословными привилегіями никогда не происходило никакого тренія. Каждый разъ, какъ привилегированные затрогивались королевскою властью въ своихъ правахъ и интересахъ, они безъ особыхъ затрудненій выступали на путь политической оппозиціи и даже заявляли себя противниками абсолютизма, повторяя при этомъ лозунги либеральной политической литературы: такъ и было въ тѣхъ странахъ, гдѣ въ эпоху просвѣщеннаго абсолютизма государственная власть предпринимала непріятныя дворянству и духовенству реформы. Да и нервый примѣръ активнаго сопротивленія правительству во Франціи нередъ взрывомъ революціи подчаи привилегированные, которые и въ своихъ наказахъ депутатамъ въ генеральные штаты 1789 г. стояли на точкѣ зрѣнія ограниченной монархіи. Ho одновременное нападеніе сторонниковъ новаго строя и на абсолютизмъ, и на привилегіи только скрѣнило старый союзъ и нридало ему продолжительную прочность. Какъ привилегированные увидѣли въ абсолютной власти короля лучшую гарантію неприкосновенности своего положенія, своихъ привилегій, своихъ интересовъ, такъ и сама королевская власть вакъ-равъ въ этихъ консервативныхъ элементахъ общества стала полагать главную свою опору въ борьбѣ съ новыми идеями и стремленіями другихъ классахъ.

Новое движеніе вездѣ вдохновлялось не только идеей свободы, но и идеей равенства, да и самая свобода понималась въ смыслѣ освобожденія не только отъ абсолютизма и его бюрократическихъ агентовъ, но и отъ господства знати, какъ и самая идея равенства заключала въ себѣ требованіе равно- нравія не только въ области гражданскихъ отношеній, но и въ политической жизни. Французская революція была одинаково враждебна и произволу старой власти, и несправедливости старыхъ привилегій. Защитники старины объединились въ общемъ дѣлѣ борьбы съ приверженцами новыхъ идей; въ этомъсоюзѣ съ привилегированными, главнымъ образомъ, даже и заключалась причина крушенія монархіи во Франціи въ эпоху первой революціи. Другія революціи, происходившія на Западѣ въ двадцатыхъ, тридцатыхъ и сороковыхъ годахъ XIX в.,— гдѣ только онѣ были направлены противъ абсолютизма,—стремились обыкновенно осуществить и требованія, вытекавшія изъ принципа гражданскаго равноправія. Полную программу этихъ пожеланій создала еще французская революція, провозгласивъ отмѣну всѣхъ сословныхъ привилегій, равенство всѣхъ передъ закономъ, передъ судомъ и передъ налогами, одинаковую для всѣхъ доступность государственныхъ должностей, превращеніе власти помѣщиковъ надъ личностью и достояніемъ крестьянина, уничтоженіе крѣпостничества и т. п. И впослѣдствіи, гдѣ политическая революція, направленная противъ абсолютизма, встрѣчала еще неотмѣненными прежнія феодально-крѣпостническія отношенія, она предпринимала немедленную ихъ ликвидацію. Такъ было, напримѣръ, въ Австріи, гдѣ революція 1848 r., вскорѣ побѣжденная союзомъ старыхъ силъ, успѣла, однако, совершить ликвидацію прежнихъ помѣ- щичье-крестьянскихъ отношеній. Это соединеніе борьбы за новый государственный строй, основанный на свободѣ, съ борьбою за гражданское равноправіе объединяло въ одномъ общемъ дѣлѣ и средніе классы общества, и крестьянскую массу, н рабочій людъ городовъ. Политическая сторона революцій всегда и въ особенности на первыхъ порахъ выдвигалась на первый планъ больше имущими и просвѣщенными классами общества, силу же революціи въ общественныхъ низйхъ составляли ея требованія соціальнаго характера. Одно политическое движеніе, исходившее изъ среднихъ классовъ,—что можно сказать, главнымъ образомъ, о южно-романскихъ революціяхъ 1820 r.,—не сопровождаемое стремленіемъ къ соціальнымъ реформамъ въ народныхъ массахъ, обыкновенно не давало сколько- нибудь прочныхъ результатовъ. Равнымъ образомъ, когда массы отставали отъ движенія, въ случаѣ ли разочарованія или усталости, или же когда достигали удовлетворенія наиболѣе элементарныхъ своихъ требованій, это тоже ослабляло силу движенія, какъ ослаблялось оно и въ тѣхъ случаяхъ, когда въ части общества, принимавшей участіе въ движеніи, возникала реакція противъ другой такой же части. Конституціонный строй не только не устанавливался безъ борьбы съ представителями стараго порядка, но и далеко не всегда одерживалъ надъ ними побѣду. Исторія XDC вѣка знаетъ цѣлый рядъ феодально- абсолютистическихъ реакцій, приводившихъ даже въ болѣе или менѣе долговременному торжеству отжившихъ свое время принциповъ и порядковъ. Достаточно вспомнить введеніе въ Испаніи въ 1812 г. конституціи и ея отмѣну въ 1814 r., возстановленіе ея въ 1820 г. и вторичную отмѣну въ 1823 г. и т. д. или вообще исторію 1848—1849 гг., когда сразу было введено и вскорѣ затѣмъ отмѣнено нѣсколько конституцій. Если побѣда реакціи выражалась не въ полной реставраціи абсолютизма и сословнаго строя, то она принимала форму искаженія конституціонныхъ началъ путемъ внесенія въ конституціи такихъ постановленій, которыя должны были закрѣплять въ новомъ строѣ какъ можно болѣе изъ того, что составляло сущность стараго порядка.

Была еще одна общественная сила, оказывавшая сопротивленіе введенію новаго строя, — церковь. Въ протестантскихъ странахъ, еще со временемъ реформаціи, церковьнахо- дилась въ подчиненіи у государства, и духовенство играло роль такого же орудія власти, какими были чиновничество и войско. Въ католическихъ странахъ по отношенію къ государству духовенство стояло болѣе независимо, и попытки подчинить его всецѣло свѣтской власти на-подобіе того, что было въ протестантскихъ странахъ, встрѣчали отпоръ. Политика абсолютизма по отношенію къ католическому духовенству напоминаетъ намъ политику королей по отношенію къ феодальному дворянству. Это было крайне ревнивое отношеніе къ политическому значенію клира и всяческое обереганіе его вліятельнаго положенія въ обществѣ. Католическое духовенство входило въ составъ привилегированнаго класса и пользовалось даже такими преимуществами, какихъ не было у дворянства. Новый строй, бывшій отрицаніемъ абсолютной власти, которая охраняла права церкви, разрушавшій также сословныя привилегіи и феодальныя права духовенства, даже посягавшій на его собственность и стремившійся, наконецъ, къ водворенію духовной свободы, въ которой церковь видѣла одну изъ величайшихъ для себя опасностей,—этотъ новый строй, конечно, не могъ пользоваться расположеніемъ клира, въ которомъ поэтому тоже была одна изъ силъ сопротивленія новому порядку вещей, отожествлявшему себя съ политической свободой и гражданскимъ равенствомъ. Духовенство, подобно дворянству, также стало смотрѣть на абсолютизмъ, какъ на лучшую гарантію неприкосновенности своего соціальнаго положенія, своей власти, своего вліянія, своего матеріальнаго достоянія. Съ своей стороны и абсолютизмъ цѣнилъ въ духовенствѣ его консерватизмъ и искалъ въ немъ ту опору, какой не могли дать ни дворянство, ни бюрократія, ни армія, именно—опору моральнаго авторитета, основаннаго на религіозныхъ вѣрованіяхъ народныхъ массъ.

Основныя причины недовольства абсолютнымъ режимомъ, заставлявшаго стремиться къ ограниченію королевской власти при помощи народнаго представительства, заключались въ самомъ этомъ режимѣ, въ его наиболѣе характерныхъ проявленіяхъ и слѣдствіяхъ. Это былъ, во-первыхъ, тотъ гнетъ правительственнаго произвола, который непосредственно давалъ себя чувствовать и тѣмъ самымъ вызывалъ противъ себя недовольство, а во-вторыхъ, это было дурное веденіе государственныхъ дѣлъ, къ какому въ концѣ концовъ приводило слишкомъ долгое господство абсолютизма, тоже неблагопріятно отзывавшееся на народной жизни своими послѣдствіями какъ для отдѣльныхъ лидъ, такъ и для цѣлыхъ общественныхъ группъ и для самого національнаго существованія. Въ той оппозиціи, которая возникала противъ абсолютизма, общественная свобода должна была представляться и благомъ сама по себѣ, и наи- лучшимъ средствомъ для устраненія золъ, удручавшихъ общество. Можно даже сказать, что въ этомъ второмъ своемъ значеніи свобода была всегда и понятнѣе, и дороже для большинства тѣхъ, кто старался ее завоевать. Когда люди начинали сознавать причинную связь между абсолютизмомъ и всѣми непорядками государственной и общественной жизни, они приходили къ той мысли, что для уврачеванія всѣхъ золъ имъ нужно взять въ собственныя свои руки веденіе дѣлъ, которыя абсолютизмъ при помощи одной бюрократіи велъ такъ дурно, не умѣя во время предпринять необходимыя преобразованія или даже ставя на пути необходимѣйшихъ реформъ непреодолимыя препоны. Французская революція 1789 r., кажущаяся намъ такимъ чистымъ порывомъ къ свободѣ, бша вызвана главнымъ образомъ полнымъ разстройствомъ всего правительственнаго механизма, тяжело отзывавшимся и на всѣхъ сторонахъ жизни самого общественнаго организма. O введеніи конституціи въ Пруссіи заговорили въ связи съ необходимостью другихъ реформъ впервые послѣ того, какъ несостоятельность стараго порядка въ государствѣ Фридриха Великаго была доказана іенской катастрофой. Такихъ примѣровъ исторія знаетъ вообще немало. Въ подобныхъ случаяхъ въ вину правительству ставилось всегда на первомъ планѣ то, что въ своемъ прежнемъ видѣ оно болѣе не способно осуществлять свои государственныя задачи, исполнять свой національный долгъ, управлять обществомъ съ пользой для него, удовлетворять назрѣвающія въ немъ нужды, прислушиваться къ требованіямъ преобразованій, настоятельно выдвигаемыхъ самою жизнью. Эти жалобы давали особый вѣсъ и особую силу въ сознаніи большинства недовольству отсутствіемъ свободы, которое этимъ большинствомъ чувствовалось обыкновенно не такъ непосредственно, какъ болѣе культурнымъ меньшинствомъ. Въ періоды общественныхъ преобразованій, удовлетворяющихъ стремленія большинства, особенно сильно проявляется порываніе къ свободѣ, если преобразованія совершаются цутемъ свободной самодѣятельности, но разъ указанныя стремленія удовлетворены, повышенное свободолюбіе усту- паетъ обыкновенно мѣсто болѣе равнодушному отношенію къ свободѣ. Свобода, такимъ образомъ, въ конституціонныхъ движеніяхъ является и сама по себѣ цѣлью, и только средствомъ для достиженія другихъ общественыхъ цѣлей. Исторія всѣхъ революцій новѣйшаго времени, начиная съ французской, показываетъ, что изъ двухъ этихъ пониманій свободы главная дѣйственная роль принадлежала всегда второму, я что наибольшую вину абсолютизма, когда наррдъ становился къ нему въ онлозицію, видѣли не столько въ томъ, что онъ лишаетъ общество свободы, сколько въ томъ, что онъ дурно ведетъ правительственное дѣло, которое, несомнѣнно, должно было пойти лучше въ рукахъ самихъ заинтересованныхъ, какъ они были въ этомъ убѣждены.

Государство стараго порядка было организовано такъ, что хотя привилегированныя сословія и не пользовались непосредственно политическою властью, но находились подъ особымъ ея покровительствомъ и оказывали на нее вліяніе къ ущербу интересовъ другихъ общественныхъ элементовъ. Борьба, какую съ привилегированными начали еще въ средніе вѣка средніе классы въ лицѣ горожанъ, сначала толкала эти классы въ объятія королевской власти, которую они усиливали своею поддержкою въ надеждѣ имѣть въ ней союзницу противъ привилегированныхъ. Надежда эта, благодаря двойственной политикѣ королей относительно привилегированныхъ, исполнилась только на половину, но средніе классы долгое время все- таки возлагали надежду на то, что абсолютизмъ исполнитъ и вторую половину задачи: отсюда популярность идеи просвѣщеннаго абсолютизма въ бюргерскихъ кругахъ. Только обманутая надежда привела мало-по-малу средніе классы общества въ той мысли, что для сокрушенія тягостныхъ н обидныхъ привилегій, для установленія равноправія, для осуществленія выясняю- щихёя стремленій общества путь лежитъ черезъ пріобрѣтеніе участія во власти. Начавши добиваться ограниченія королевскихъ правъ народнымъ представительствомъ, они хотѣли измѣнить самый характеръ старой власти, сдѣлать ее болѣе народною, превративъ ее въ органъ народныхъ интересовъ изъ охранительницы аристократическихъ привилегій, какою она являлась прежде. Какъ ни думали при этомъ средніе классы о собственныхъ интересахъ, они защищали вмѣстѣ съ тѣмъ и интересы всѣхъ остальныхъ непривилегированныхъ, поскольку добивались равноправія и отмѣны несправедливыхъ и вредныхъ при-

КОНСТИТУЦ. ГОСУДАРСТВО. 29

— 4 50 —

вилегій. Въ политическихъ революціяхъ, вводившихъ конституціонный строй и безсословное гражданство, эти средніе классы, опираясь на рабочія массы селъ и городовъ или, по крайней мѣрѣ, пользуясь ихъ сочувствіемъ, являлись вождями этихъ массъ и вмѣстѣ съ ними добивались освобожденія общества отъ соціальнаго господства привилегированныхъ и освобожденія государства отъ ихъ исключительнаго вліянія. Эту свою политическую роль средніе классы могли выполнить, благодаря тому, что мало-по-малу въ нихъ сосредоточились силы богатства и образованія. Въ эпоху реставраціи во Франціи прогрессивные историки н публицисты самоё революцію представляли себѣ, какъ рѣшительную битву въ давнымъ-давно уже начавшейся войнѣ дворянства\' и мѣщанства, людей пергаменовъ и людей индустріи, ибо въ эти годы вся политическая жизнь Франціи сводилась къ борьбѣ роялистическаго дворянства съ либеральной буржуазіей. Теорія классовой борьбы, какъ главнаго двигателя исторіи, была пущена въ ходъ именно представителями либеральнаго средняго класса между 1815 и 1830 гг. прежде, нежели ею воспользовались соціалисты. Главный недостатокъ пониманія либералами того, что нужно для народа, заключался въ ихъ одностороннемъ взглядѣ на свободу, какъ на единственный методъ врачеванія всѣхъ общественныхъ золъ. Ихъ программа могла вполнѣ удовлетворить людей съ независимыми среДствами къ жизни или съ большимъ заработкомъ и съ развитыми духовными потребностями, но народныя массы одною этою программою удовлетвориться не могли.

Какъ бы то ни было, однако, первыми застрѣльщиками новаго строя и вождями народныхъ массъ въ его добываніи выступили люди средняго состоянія, занимавшіе промежуточное мѣсто между аристократіей и народной массой: они были наиболѣе сознательными приверженцами новаго строя и первыми его творцами. Затѣмъ, какъ и въ античныхъ государствахъ- городахъ, за борьбою знатныхъ и незнатныхъ послѣдовала борьба имущихъ и неимущихъ *), такъ случилась потомъ и съ новыми государствами. Старая, какъ міръ, противоположность бѣдности и богатства въ концѣ ХУШ и началѣ XTX в. получила совершенно новое обостреніе вслѣдствіе совершившагося тогда экономическаго переворота. Наступила эпоха капитализма съ рѣзкимъ расчлененіемъ индустріальной части [314]

юбщества на предпринимателей-капиталистовъ и наемныхъ pa- бочихъ-пролетаріевъ. Этотъ крупный фактъ новѣйшей соціальной исторіи не могъ, конечно, не отразиться и на судьбахъ новаго народнаго правового государства. Утвержденіе конституціоннаго строя всегда знаменовало собою побѣду средняго сословія надъ обладателями старыхъ привилегій, которая и заключалась сама въ этомъ введеніи новаго политическаго порядка, но съ другой стороны, эта самая побѣда приводила къ полному и частичному политическому господству этой же самой буржуазіи, соціально уже господствовавшей надъ народной массой. Здѣсь мы наблюдаемъ до извѣстной степени то же самое, что въ античныхъ республикахъ представляла собою тимократія послѣ низверженія аристократіи, но еще до утвержденія демократіи O- Среднее сословіе использовало политическую побѣду въ своихъ исключительныхъ интересахъ не чюлько для того, чтобы избавиться отъ господства знати, но и для того, чтобы самому занять ея господствующее положеніе. Это была пора недовѣрія къ свободолюбію демократіи, въ эпоху революціи послужившей лишь опорой для демагогической диктатуры, а потомъ для наполеоновскаго цезаризма. Въ этихъ обстоятельствахъ лежали причины введенія во многія конституціи болѣе или менѣе высокаго имущественнаго ценза, какъ необходимаго условія для пользованія правомъ избранія представителей. Французская революція въ эпоху республики сдѣлалаЧшло попытку провояглашенія всеобщаго избирательнаго права, но конституціи первой половины XLX в. усвоили принципъ имущественнаго ценза, исключавшій изъ пользованія избирательными правами большинство населенія. Сдержкою для буржуазіи, но сдержкою консервативною, служили только аристократическія верхнія палаты, которыя вообще вводились въ конституціи XIX в. по англійскому образцу для лучшей защиты старыхъ аристократическихъ интересовъ. Bce это было, конечно, искаженіемъ настоящей идеи народнаго представительства, хотя въ нѣкоторыхъ случаяхъ и служило этапомъ къ установленію болѣе демократическихъ порядковъ. Политическое преобладаніе буржуазіи въ свою очередь не могло не вызвать противъ себя демократической оппозиціи, которая играла столь видную роль въ революціяхъ середины XIX в. Соединенные Штаты Сѣверной Америки еще въ концѣ

ХѴШ в. создали у себя чисто деновратическук> конституцію, но попытка Франціи въ эпоху революціи создать и у себя такую конституцію окончилась неудачею. Сильное проявленіе демократическихъ стремленій въ Западной Европѣ началось лишь въ тридцатыхъ годахъ, когда параллельно съ политической оппозиціей демократіи и сначала независимо отъ нея развивалась противъ той же буржуайіП другая, равнымъ образомъ демократическая оппозиція, но характера соціальнаго, съ лозунгомъ не переустройства государства, а пересозданія самаго общества на новыхъ экономическихъ началахъ. Тотъ же самый экономическій переворотъ, который создалъ современную капиталистическую форму производства, вызвалъ на историческую сцену соціализмъ, какъ совершенно новое требованіе коренной реформы экономическихъ отношеній, идущей гораздо далѣе общихъ требованійвонституціоннаго строя\').

Въ политической борьбѣ, имѣвшей предметомъ для однихъ введеніе конституціоннаго строя, для другихъ сохраненіе стараго порядка, наблюдаются мѣстныя и временныя перипетіи побѣдъ и пораженій. И новый строй далеко не всегда побѣждалъ, да и прежній порядокъ не всегда испытывалъ пораженія, причемъ и побѣды эти, и пораженія бывали обыкновенно частичными, неполными. Въ каждомъ отдѣльномъ случаѣ исходъ борьбы опредѣлялся реальнымъ соотношеніемъ боровшихся между собою общественныхъ силъ, каковыми являлись представители стараго порядка, т.-е. опирающаяся на бюрократію и на вооруженныя силы королевская власть, церковъ и земельная аристократія, съ одной стороны, а съ другой, поборники новаго строя, средніе, зажиточные и образованные классы общества, сознательно проводившіе въ жизнь идеалы конституціонной свободы, и народныя массы городовъ и селъ, больше стремившіяся въ реформамъ въ гражданскомъ строѣ. Въ перипетіяхъ этой борьбы бывали случаи дезоргаинзацік военныхъ силъ государства, съ характеромъ симптомовъ внутренняго крушенія стараго порядка, случаи перехода войскъ на сторону революціи и братанія солдатъ съ народомъ, случаи, наконецъ, когда во главѣ политическаго движенія становились сани же войска: тогда старая власть оказывалась безпомощной н терпѣла пораженія. Наоборотъ, и вожди конституціонныхъ движеній иногда не находили достаточной поддержки въ народныхъ массахъ, и даже бывали случай, когда вслѣдствіе своей темноты, подъ вліяніемъ реакціонной агитаціи, затроги- вавшей религіозныя, націоналистическія и т. п. струны этихъ массъ, онѣ выступали въ качествѣ защитницъ стараго порядка. Богда побѣда не склонялась рѣшительно ни на ту, ни на другую сторону, представителямъ новаго строя приходилось умѣрять свои требованія, представителямъ стараго порядка—идти на уступки. Отсюда—компромиссный характеръ многихъ конституцій. Этою особенностью отличается уже первая французская конституція, основанная на идеѣ полнаго народовластія, но сохранявшая наслѣдственную монархію, хотя и со значеніемъ органа делегированной отъ народа исполнительной власти. Это была еще конституція, выработанная сувереннымъ учредительнымъ собраніемъ, но рядомъ съ такими конституціями исторія знаетъ цѣлый рядъ другихъ, пожалованныхъ подданнымъ королевскою властью, которая въ подобныхъ случаяхъ, конечно, дѣлала уступку, признавая народное представительство съ правами на участіе въ государственной власти, но въ то же время no возможности урѣзывала эти права и сохраняла за собою изъ своихъ прежнихъ нравъ все, что только оказывалось возможнымъ. Въ конституціонной монархіи, служившей первообразомъ для всѣхъ послѣдующихъ ограниченныхъ монархій, уже въ серединѣ ХѴШ в. намѣтился тотъ порядокъ вещей, который теперь принято называть парламентаризмомъ. Король, за которымъ сохранилась былая безотвѣтственность, могъ управлять только при помощи отвѣтственнаго передъ народнымъ представительствомъ министерства, въ свою очередь составленнаго изъ вождей большинства въ данномъ составѣ законодательнаго собранія. Эта зависимость исполнительной власти отъ законодательной, иначе говоря, правительства отъ народнаго представительства, является тѣмъ высшимъ иунктомъ, какого только въ исторіи достигаетъ развитіе конституціоннаго строя, но именно это только и возможно тамъ, гдѣ конституціонное начало одержало болѣе полную побѣду. Въ конституціонныхъ государствахъ, гдѣ за монархическою властью сохранилось наибольшее количество прежнихъ прерогативъ, такой порядокъ не

могъ быть осуществленъ, н въ нихъ удержана бша исключительная зависимость правительства отъ главы государства.

Компромиссное происхожденіе имѣютъ въ новыхъ конституціяхъ и наслѣдственныя верхнія палаты. Первообразомъ ихъ была англійская верхняя палата, всегда бывшая оплотомъ аристократическихъ интересовъ. Составители первой французской Конституціи отвергли мысль объ образованіи какой бв то ни было верхней палаты, но въ конституціяхъ первой половины XK в. становится уже общимъ правиломъ образованіе верхнихъ палатъ наслѣдственно-аристократическаго состава и потому строго консервативнаго направленія. Тѣ же соображенія консерватизма имѣли результатомъ введеніе высокаго избирательнаго ценза: если съ кѣмъ прежніе привилегированные и готовы были, хотя и поневолѣ, дѣлиться правами, вліяніемъ я властью, то лишь съ наиболѣе близкими къ аристократіи элементами общества. Буржуазія принимала цензовую систему и даже сама содѣйствовала ея введенію отчасти потому, что по опыту французской революціи и наполеоновской имперіи, какъ сказано выше, не очень-то довѣряла свободолюбію демократіи, отчасти и, конечно, болѣе всего потому, что видѣла въ участіи во власти орудіе для защиты или проведенія въ жизнь своихъ классовыхъ интересовъ.

Тотъ результатъ, къ которому приводило реальное соотношеніе силъ въ данное время, формально закрѣплялся въ видѣ писанной конституціи, какъ основного государственнаго закона. Понятіе основныхъ законовъ, довольно, впрочемъ, шаткое и неопредѣленное, существовало еще при абсолютизмѣ, и это понятіе, сдѣлавъ его болѣе точнымъ и наполнивъ его болѣе богатымъ- содержаніемъ, усвоили себѣ всѣ конституціонныя движенія, начиная съ сѣверо-американской и французской революціи. Англія, прародина конституціонализма, какъ извѣстно, He знаетъ различія между основными (конституціонными) и обыкновенными, или простыми законами, и въ ней также нѣтъ писанной конституціи. Англійскій политическій строй создавался вѣками, н ея государственное право складывалось постепенно изъ отдѣльныхъ законодательныхъ актовъ и цѣлой массы прецедентовъ и обычаевъ. При быстромъ переходѣ отъ абсолютизма къ свободѣ, когда приходилось сразу создавать новый государственный строй и новое государственное право, ничего не оставалось дѣлать, какъ сочинить и занести на бумагу конституцію, объявить ее основнымъ закономъ, стоящимъ

иногда выше всѣхъ обыкновенныхъ, или простыхъ законовъ, обставить нересмотръ и ивмѣненіе этого закона особыми сроками и формальностями, сдѣлавъ при этомъ, какъ необходимое слѣдствіе изъ всего предыдущаго, различіе между учредительными и простыми законодательными собраніями и властями. Конечно, это не придавало писаннымъ конституціямъ ни особой авторитетности на дѣлѣ, ни особой прочности и неизмѣнности. Когда между наличнымъ соотношеніемъ реальныхъ силъ общества и конституціоннымъ актомъ, закрѣплявшимъ извѣстное соотношеніе, возникало несоотвѣтствіе (если только его не было уже въ моментъ составленіяконститущи), писанная конституція не переживала возникавшаго на такой почвѣ конфликта. Съ другой стороны, по мѣрѣ того, какъ та нли другая писанная конституція упрочивалась въ жизни, она въ то же время и сама упрочивала создавшее ее реальное взаимоотношеніе общественныхъ силъ, пріучая вмѣстѣ съ тѣмъ борящіеся между собою общественные интересы разрѣшать евон споры не путемъ силы, а путемъ права.

Одною изъ задачъ, какія вездѣ и всегда ставились введенію конституціоннаго строя, была замѣна произвола власти н ея агентовъ царствомъ закона, иначе говоря, правовой порядокъ. Образцовымъ государствомъ, въ которомъ господство права является однимъ изъ главныхъ устоевъ свободной политической жизни, является Англія, при всемъ отсутствіи въ ней спеціальныхъ законовъ, ограждающихъ личную свободу, какіе со временъ французской революціи вносятся въ континентальныя конституціи. Англійское господство права есть ве что иное, какъ продуктъ долгаго воспитанія какъ самой націи, такъ и представителей публичной власти въ идеяхъ, настроеніяхъ и привычкахъ, создаваемыхъ свободою. Бѣда конституціонныхъ государствъ, образовавшихся въ новѣйшее время изъ абсолютныхъ монархій, заключается въ томъ, что въ нихъ нѳ было и не могло быть воспитанія населенія въ любви къ свободѣ и въ уваженіп къ праву. Воспитательное дѣйствіе стараго порядка на населеніе должно было, наоборотъ, давать противоположные результаты. Введеніемъ конституціи создавались новые порядки, при которыхъ должны были бы господствовать свобода и право, но люди оставались съ результатами стараго воспитанія въ атмосферѣ произвола и беззаконія. Въ политикѣ нерѣдко случалось то же самое, что въ эпоху реформаціи сплошь и рядомъ происходило въ области религіи, когда

хотѣли свободы совѣсти, вѣротерпимости только для себя, отказывая въ ней другимъ. Двѣ вещи разныя—стремленіе къ свободѣ ради нея самой, какъ къ благу самому въ себѣ, на которое право принадлежитъ одинаково всѣмъ, и стремленіе къ свободѣ ради заключающейся въ ней выгоды, какъ средства для достиженія другихъ цѣлей, ставимыхъ человѣкомъ въ исключительномъ желаніи собственнаго благополучія. Осуществленію свободы въ жизни въ эпохи введенія новаго строя въ разныхъ странахъ мѣшали не только тѣ общественные классы, которымъ политическая свобода была невыгодна, но и тѣ, которые желали использовать свободу въ исключительныхъ интересахъ той или другой соціальной группы. Борьба однихъ за свободу, другихъ противъ свободы, какъ мы видѣли, во многихъ случаяхъ скрывала за собою борьбу за новый или старый строй жизни. Какъ и свобода, равнымъ образомъ и власть бываетъ предметомъ стремленій или ради нея самой, или ради того, что и она, т.-е. власть — одно изъ самыхъ выгодныхъ средствъ для осуществленія другихъ своихъ желаній. Старый порядокъ не могъ воспитывать людей въ чувствахъ свободы, прививать къ ней вкусъ ради нея самой, внушать уваженіе въ праву каждой личности на свободу, но онъ за то воспитывалъ въ однихъ инстинкты власти, въ другихъ инстинкты повиновенія, воспитывалъ во взглядѣ на свободу, какъ на одинъ изъ аттрибутовъ власти, воспитывалъ въ отношеніи къ свободѣ, какъ къ чему-то цѣнному лишь тогда, когда она прямо выгодна, и требующему подавленія тамъ, гдѣ она грозить чѣмъ-либо непріятнымъ или вреднымъ. Цѣлыя общественныя движенія, цѣлыя партіи относились иногда въ свободѣ именно такимъ образомъ, не уважая ея въ другихъ, не признавая права на нее за своими противниками, отказываясь сами отъ нея, когда она въ чужихъ рукахъ могла бы повредить тѣмъ или другимъ интересамъ тѣхъ, которые отказывались отъ нея. Свобода бывала хороша, пока при ея помощи можно было создавать себѣ новое, болѣе выгодное положеніе, но ею не прочь бывали и пожертвовать, разъ этимъ же самымъ средствомъ и другіе, къ невыгодѣ для создавшихъ себѣ хорошее положеніе, стремились измѣнить въ болѣе выгодную для себя сторону только-что установившіеся порядки. При этомъ же отношеніи къ свободѣ легко совершается отказъ отъ нея равнымъ образомъ и не въ силу таящейся въ ней опасности, по вслѣдствіе разочарованія въ ней, разъ она не приносила того, чего отъ нея ждали. Такое отношеніе къ свободѣ всегда было прекрасною почвою для торжества реакціи, но иного отношенія и не могло быть въ странахъ, гдѣ абсолютизмъ убивадъ въ населеніи самый духъ свободы. Съ другой стороны, меньше всего реакціонные элементы могли имѣть успѣха тамъ, гдѣ свободолюбіе вошло уже въ плоть и кровь населенія. Если любовь къ свободѣ ради нея самой—лучшее условіе для утвержденія свободнаго политическаго строя, то вмѣстѣ съ тѣмъ лишь свободный политическій строй, наиболѣе удалившійся отъ традицій и привычекъ абсолютизма, воспитываетъ въ населеніи чувство свободы, а въ представителяхъ власти уваженіе къ праву. Исторія Англіи и Сѣверо-Американскихъ Соединенныхъ Штатовъ—лучшая иллюстрація того, какъ свободныя учрежденія поддерживаются свободнымъ духомъ населенія, и какъ самъ этотъ свободный духъ поддерживается свободными учрежденіями. Тѣ же Англія и Соединенные Штаты своей исторіей показываютъ, что политическая свобода, охраняемая народнымъ представительствомъ, является лишь куполомъ зданія, основы котораго составляютъ самоуправляющіяся общины. Абсолютизмъ оставилъ конституціонному государству въ наслѣдство выработанную имъ административную централизацію, загубившую ростки мѣстнаго самоуправленіявременъ феодализма и сословной монархіи. Между тѣмъ сами либералы иногда (во Франціи) являлись противниками мѣстной свободы, опасаясь вліянія привилегированныхъ въ селахъ, и даже прославляли административную централизацію, какъ одно изъ драгоцѣннѣйшихъ пріобрѣтеній революціи, которому „завидуетъ вся Европа“, — тоже примѣръ отношенія къ свободѣ исключительно съ точки зрѣнія ея выгодности или невыгодности для извѣстныхъ интересовъ. Наконецъ, случаи сохраненія бюрократическаго строя въ мѣстномъ управленіи при введеніи общественной самодѣятельности въ организацію центральной власти являются примѣромъ тоже компромисса между старымъ и новымъ въ жизни государства.

Отъ представительнаго участія въ государственной власти и гражданскаго равноправія мы должны отличать въ конституціонномъ строѣ осуществленіе индивидуальной свободы, какъ одну изъ основныхъ задачъ этого строя. Въ борьбѣ со старымъ порядкомъ свобода добывалась не только, какъ нѣчто, нужное для осуществленія другихъ цѣлей, но и какъ нѣчто, цѣнное само по себѣ. И государство стараго порядка признавало извѣстныя личныя права за свонмн подданными, но только въ отношеніяхъ подданныхъ между собою, а не въ ихъ отношеніяхъ къ государству. Старый порядокъ выдвигалъ на первый планъ права, интересы, потребности того цѣлаго, которое называется государствомъ, и съ этой точки зрѣнія государство пользовалось неограниченною властью надъ личностью, н личность подданнаго закрѣпощалась за государствомъ, должна была имъ всецѣло, бевъ остатка поглощаться. По отношенію къ властямъ она не пользовалась неприкосновенностью, которую само же государство брало подъ свою защиту въ случаяхъ ея нарушенія третьими лицами. Для вящшаго обезпеченія за собою безусловнаго господства государство ревниво относилось ко всѣмъ общественнымъ союзамъ, которые возникали не по его иниціативѣ или обнаруживали тенденцію къ независимому отъ государства осуществленію своихъ собственныхъ, не государствомъ продиктованныхъ цѣлей. Все, что вытекаетъ изъ духовныхъ потребностей личности, въ чемъ выражается ея творчество въ области духа, чѣмъ наполняется ея внутренній міръ, и что составляетъ неотъемлемое состояніе индивидуальнаго я, хотя бы я пассивно имъ воспринятое изъ окружающей культурной среды, все это, т.-е. и религія, и философія, и наука, и литература, и искусство разсматривались, какъ орудія, которыми государство должно пользоваться для осуществленія своихъ цѣлей или, по крайней мѣрѣ, какъ сферы личной и общественной жизни, гдѣ не должно было, для благополучія самого же государства, существовать свободы, и куда власть должна была постоянно вмѣшиваться путемъ всепроникающаго надзора, всеобъемлющей опеки, всеустраивающей регламентаціи. Государство должно было стремиться къ славѣ, могуществу и богатству, чтобы съ достоинствомъ занимать свое мѣсто среди сосѣдей, но одновременно съ этимъ государство считало себя тѣмъ сильнѣе, чѣмъ слабѣе было общество; богатство государства въ смыслѣ хорошаго наполненія казны могло существовать и существовало на счетъ народной бѣдности, а славѣ государства, въ смыслѣ побѣды и одолѣнія надъ врагами, казалось, нисколько не могли противорѣчить безславіе внутренняго рабства, отрицаніе внутренняго достоинства за составляющими государство человѣческими единицами ‘). [315] [316]

Такое положеніе дѣлъ возможно было лишь вслѣдствіе слабаго развитія въ населеніи того, что можио назвать явленіями болѣе высокаго личнаго развитія, сознанія каждымъ индивидуумомъ своего нравственнаго достоинства, чувства личной невависиности, любви къ свободѣ, въ качествѣ одного изъ инстинктовъ природы. По мѣрѣ духовнаго роста личности, но мѣрѣ культурнаго развитія общества на почвѣ этого роста такой порядокъ, какой только-что былъ изображенъ, дѣлается все менѣе и менѣе возможнымъ, потому что все менѣе и менѣе находитъ способныхъ людей, готовыхъ ему служить, все болѣе и болѣе встрѣчаетъ въ обществѣ сопротивленія. Съ культурнымъ прогрессомъ общества тотъ соціальный матеріалъ, изъ котораго государственность абсолютизма строила свое политическое зданіе, съ каждымъ новымъ шагомъ впередъ и уменьшается, и ухудшается, все болѣе и болѣе сводясь къ однимъ низ&мъ всѣхъ классовъ общества, гдѣ только царятъ умственная темнота, огрубѣлость нравственнаго чувства и погоня за одной выгодой. Въ этихъ свойствахъ, воспитывавшихся старымъ режимомъ въ народныхъ массахъ, реакція, предпринимавшаяся привилегированными сословіями, всегда находила удобную среду для агитаціи въ пользу стараго строя, причемъ разжигались вѣроисповѣдныя, племенныя, даже классовыя страсти, и всѣ общественныя бѣдствія вмѣнялись въ вину врагамъ стараго порядка. По той же самой причинѣ реакціонныя силы всегда съ большою враждебностью относились къ просвѣщенію народныхъ массъ, усматривая въ ихъ невѣжествѣ одну изъ лучшихъ гарантій спокойствія и порядка. Наоборотъ, совершающійся въ обществѣ духовный ростъ личности, процессъ котораго, зародившись на общественныхъ верхахъ, постепенно проникаетъ и въ общественные низы,—выставляетъ, какъ одно изъ своихъ требованій, содѣйствіе культурному прогрессу, т.-е. развитію и распространенію знаній, и притомъ не только потому, что знанія составляютъ силу въжизненной борьбѣ, но и потому, что къ ихъ пріобрѣтенію и вообще къ обладанію истиной стремится сама духовная природа личности.

Въ борьбѣ за новый политическій строй, за идеалъ народно-правового государства стремленіе въ личной свободѣ и къ духовному развитію личности играетъ вполнѣ самостоятельную роль. Только умственная бливорукость могла подсказывать нѣкоторымъ защитникамъ народныхъ интересовъ тотъ взглядъ, будто требованія духовной свободы суть классовыя требованія сытыхъ. Если ранѣе всего потребность въ этой свободѣ была сознана, и важность ея оцѣнена въ извѣстныхъ слояхъ общества, то вслѣдствіе непосредственно не большей сытости этихъ слоевъ, а большей ихъ образованности. Въ болѣе доступной народнымъ массамъ религіозной культурѣ, когда,—что наблюдается особенно въ эпоху реформаціи,—возникали новыя вѣроисповѣданія, на защиту правъ кЬрующей совѣсти съ одинаковымъ рвеніемъ ополчались и дворяне, и мѣщане, и крестьяне. Научная культура новѣйшаго времени распространяется сверху внизъ, захватывая въ кругъ національной интеллигенціи все наиболѣе способное къ духовному развитію, все, стремящееся къ свѣту знанія во всѣхъ слояхъ общества, а вмѣстѣ съ этимъ все болѣе, до самыхъ низовъ общества, распространяется сознаніе нравственнаго достоинства личности, ея нрава на неприкосновенность, на духовную свободу и на независимую отъ какой бы то ни было ненужной опеки и регламентаціи дѣятельность.

Первою сферою, въ которой произошло столкновеніе между государетвенною властью и личною евободою, была, какъ извѣстно, сфера религіозной вѣры. Вѣрующая совѣсть, дошедшая въ передовыхъ проявленіяхъ протестантизма до сознанія своей истинной сущности, установила взглядъ на религію, какъ на интимное дѣло индивидуальнойдуши, тогда какъ государственная власть съ весьма значительною частью, а иногда и съ подавляющимъ большинствомъ общества,—когда оно держалось одной вѣры съ властью,—смотрѣла на религію, какъ на орудіе власти, требовала единовѣрія подданныхъ; если она и допускала вѣротерпимость, то часто только вынужденная къ этому жестокими религіозными войнами, да и то полагая, что въ каждомъ случаѣ уступка дѣлалась по милости государства, а никакъ не была признаніемъ за подданными права вѣрить, какъ кому угодно. Взглядъ на религію, главнымъ образомъ, какъ на своего рода общественную спайку, нужную для единства в прочности государства, былъ усвоенъ даже нѣкоторыми проповѣдниками и работниками свободнаго политическаго строя: первое учредительное собраніе во Франціи устраивало особую государственную церковь, а конвентъ даже вводилъ свои новыя гражданскія религіи. Съ другой стороны, конституціонная Англія сохранила свою установленную государствомъ церковь, и только такъ называемая эманципацш католиковъ, совершившаяся въ 1829 r., предоставила привер- женцамъ римской церкви право выбираться въ члены парламента. Только съ большимъ трудомъ пролагалъ въ сознаніе людей и находилъ осуществленіе въ политической жизни тотъ взглядъ, что каждый долженъ пользоваться полною свободою вѣры, и что политическія и гражданскія права личности отнюдь не должны опредѣляться или ограничиваться принадлежностью къ какому-либо вѣроисповѣданію. Конституціонный строй впервые провозгласилъ принципъ свободы совѣсти, какъ прирожденнаго и неотъемлемаго права личности, и вытекающее отсюда равноправіе лицъ, принадлежащихъ къ равнымъ исповѣданіямъ, и гарантировалъ эту свободу даже при существованіи государственной церкви, какъ это наблюдается въ большинствѣ странъ съ конституціоннымъ строемъ. Нѣкоторыя государства пошли дальше: Соединенные Штаты Сѣверной Америки съ самаго начала своего существованія не зналн и теперь це знаютъ ничего, похожаго на государственную церковь; подобное же отдѣленіе церкви отъ государства на- чалось-было и во Франціи въ эпоху директоріальной конституціи (1795), чтобы осуществиться, однако, лишь сто слишкомъ лѣтъ спустя, въ началѣ XX столѣтія.

Конституціонное государство призвало рядомъ со свободою вѣры и другія свободы, которыхъ не было и иѳ могло быть при абсолютизмѣ, и которыя опять-таки были постепенно завоеваны обществомъ въ борьбѣ съ государственною властью и притомъ иногда вопреки самимъ же представительнымъ учрежденіямъ. Свободы эти всѣ извѣстны: это свобода научнаго изслѣдованія, свобода слова, свобода печати, свобода собраній, свобода союзовъ. У стараго порядка противъ этого вида личной свободы—высказывать то, что думаешь, было въ распоряженіи оружіе цензуры, противъ которой, въ защиту свободы печати, были выставлены еще въ серединѣ ХУІІ в. аргументы во имя правъ личности и блага общества, но если въ Англів въ концѣ этого столѣтія и была парламентомъ отмѣнена цензура, то еще очень долгое время парламентъ смотрѣлъ, цакъ на преступленіе, подлежащее строгому наказанію, на всякое обнародованіе того, что происходитъ въ палатахъ, не говоря уже о- свободной критикѣ происходящаго. Только посредствомъ упорной борьбы англійская пресса сломила во второй половинѣ ХУШ в. эту преграду, ставившуюся народнымъ представительствомъ свободному выраженію общественой мысли. Еще позже, въ первой половинѣ XEC в. и тоже путемъ упорной борьбы добивалась англійская нація нрава собраній (митинговъ), котораго еще не знаетъ въ своемъ перечисленіи свободъ декларація правъ человѣка и гражданина временъ французской революціи. He знаетъравнымъ образомъ ита декларація и права союзовъ,\' которое и въ Англіи было завоевано только позднѣе. Французская революція тоже унаслѣдовала отъ стараго порядка нерасположеніе къ корпораціямъ, находя, что онѣ стѣсняютъ индивидуальную свободу. Въ своемъ стремленіи защитить эту свободу отъ какцхъ бы то ни было узъ, боясь внесенія въ новые союзы стараго духа, законодательство революціи, такъ сказать, распыляло общество на индивидуальные атомы, чѣмъ лишало гражданъ силы сопротивленія государственному всемогущеетву.

Всѣ эти права современныя конституціи болѣе или менѣе считаютъ себя обязанными гарантировать гражданамъ, какъ гарантируютъ особыми узаконеніями личнуюнеприкосно- веиность гражданъ, свободу отъ произвольныхъ арестовъ, ялм отъ чрезвычайныхъ судовъ и т. n., хотя большей части этихъ гарантій далеко до англійскаго ЬаЬеадеогриз act’a, дѣйствительно обезпечивающаго личную неприкосновенность самымъ вѣрнымъ способомъ независимой судебной защиты. Французская революція въ своихъ деклараціяхъ правъ человѣка и гражданина сдѣлала первую въ Европѣ попытку перечисленія и обобщенія принадлежащихъ личности свободъ. Позднѣйшія конституціи уже не заключали въ себѣ такихъ торжественныхъ объявленій, но и все-таки въ нихъ мы находимъ отдѣлы объ основныхъ правахъ гражданъ съ указаніями на личную неприкосновенность и на разные виды той свободы личности, которая заключается въ ея правѣ по-своему вѣрить, по-своему думать, публично высказывать свои мысли, распространять нхъ посредствомъ печатнаго станка, встрѣчаться вмѣстѣ съ другими для взаимнаго обмѣна мыслей и- соединяться съ другими для постояннаго духовнаго общенія въ сферахъ религіи, науки, общественныхъ вопросовъ и для достиженія общихъ цѣлей или защиты общихъ интересовъ въ разныхъ областяхъ практической, главнымъ образомъ, профессіональной дѣятельности. Идеаломъ конституціоннаго государства является и свободное самоопредѣленіе народностей, составляющихъ его населеніе. Въ исторіи борьбы за разные виды свободы, сводившейся къ отстаиванію невмѣшательства государства въ отдѣльныя стороны жизни в дѣятельности гражданъ, особое мѣсто получилъ вопросъ о невмѣшательствѣ государства въ экономическія отношенія общества. Теоретики политическаго либерализма рядомъ съ такими свободами, какъ свобода вѣры или свобода печати, ставили еще „свободу промышленности“, выводя и ее изъ основного права личности на свободное самоопредѣленіе, и имъ вторили экономисты, доказывавшіе общественную полезность „свободы промышленности “ и безцѣльность, даже вредъ правительственнаго вмѣшательства въ эту сферу. Это была естественная реакція противъ той системы вмѣшательства, опеки и регламентаціи, которая господствовала при старомъ порядкѣ. Когда въ эпоху французской революціи стали падать всѣ старыя законодательныя стѣсненія свободы труда и промышленности, дѣйствительно несправедливыя и вредныя, кавадось, что только этого и нужно было для улучшенія матеріальнаго быта народныхъ массъ. Теоретики экономической свободы долго вѣрили въ существованіе гармоніи интересовъ, лишь бы каждому, какъ лучшему судьѣ собственной пользы, была предоставлена свобода по-своему распоряжаться своими силами, своимъ трудомъ, своимъ временемъ, своимъ имуществомъ безъ стѣсненій со стороны не только государства, но и частныхъ „коалицій[317] въ родѣ Аарыхъ цеховъ. Дѣйствительность не оправдала этихъ надеждъ и ожиданій—своими экономическими кризисами съ долговременными безработицами, чрезвычайнымъ развитіемъ пауперизма въ рабочей средѣ и т. n., да и само ученіе о гармоніи интересовъ было теоретически подорвано. Доктрина о правильности и выгодности государственнаго невмѣшательства въ экономическую сферу жизни общества особенно охотно поддерживалась промышленною буржуазіей, такъ какъ на практикѣ экономическая свобода выражалась въ свободѣ капитала диктовать свои условія труду и эксплуатировать его въ свою пользу безъ какихъ бы то ни было стѣсненій. Противниками промышленной свободы въ началѣ XIX в. выступили, съ одной стороны, сторонники старыхъ отжившихъ государственныхъ и хозяйственныхъ формъ, къ которымъ не было возврата, съ другой—соціальные новаторы, придумывавшіе разныя системы для планомѣрноюбще- ственнаго веденія хозяйства съ устраненіемъ изъ этой области соціальной жизни частнаго предпринимательства, свободной кон- курренціи и анархіи производства, равно какъ съ коренною перемѣною взаимныхъ отношеній труда и капитала, съ возвращеніемъ труду обладанія орудіями производства, съ болѣе справед- ливымъ распредѣленіемъ продуктовъ производства, еъ лучшимъ вознагражденіемъ труда. Теорія полезности и справедливости государственнаго невмѣшательства до такой степени обнаружила свою несостоятельность, что мало-по-малу растеряла своихъ послѣдователей, и за государствомъ было признано право ограждать интересы трудящихся массъ и работать надъ -ихъ экономическою эманципащей ‘)-

Отмѣтимъ еще, что борьба за конституціонный строй была всегда дѣломъ политическихъ партій. Свободная политическая жизнь всегда шла по пути, проложенному въ Англіи кавалерами и круглоголовыми, пресвитеріанами и вндепендентами, торіями и вигами, а во Франціи—фельянами, жирондистами, и якобинцами. Въ началѣ французской революціи патріоты всячески стремились убѣдить другихъ въ томъ, что не принадлежатъ ни къ какимъ партіямъ, но съ тѣхъ поръ многое нзмѣ- нилось, и жизнь политическихъ партій получила широкое развитіе. Партіи въ настоящее время являются постоянными политическими организаціями и притомъ не только однихъ народныхъ представителей въ парламентахъ, но и общественныхъ силъ въ каждой странѣ, и охватываютъ ие только лицъ, имѣющихъ право выбирать представителей, но и всѣхъ сочувствующихъ данной партіи, нерѣдконесущихъ на себѣ ту или другую работу въ пользу партіи. Такая организація мыслима только подъ условіемъ опредѣленныхъ партійныхъ идеологій, т.^. болѣе или менѣе разработанныхъ программъ въ широкомъ смыслѣ слова, подъ условіемъ существованія партійнной прессы, выясняющей конечныя цѣли и ближайшія задачи пар- *) тіи и пріемы ея политической дѣятельности, оцѣнивающей еъ извѣстной точки зрѣнія текущія событія, распространяющей идеи партіи въ обществѣ, и подъ условіемъ, наконецъ, образованія въ партіяхъ точно установленныхъ органовъ, которые рѣшаютъ всѣ вопросы партійной жизни и такъ или иначе направляютъ партійную дѣятельность. Каждая развитая партія представляетъ собою одно политическое цѣлое, связанное общностью идей, стремленій, дѣйствій, вытекающею отсюда внутреннею дисциплиною и придающею всему этому прочность и стройность организаціею съ ея собраніями членовъ, делегатскими съѣздами и іерархіей распорядительныхъ и исполнительныхъ комитетовъ. Партіи формируютъ общественное мнѣніе, руководятъ выборами, ведутъ парламентскую борьбу, а въ странахъ, гдѣ конституціонный режимъ достигаетъ высшей степени своего развитія, побѣда той или другой партіи сопровождается установленіемъ соотвѣтственнаго правительства, въ смыслѣ врученія исполнительной власти вождямъ или избранникамъ побѣдившей партіи. Партійныя раздѣленія общества въ зависимости отъ личныхъ міровоззрѣній, темпераментовъ, интересовъ и общественныхъ связей отдѣльныхъ лицъ, особенно же отъ принадлежности ихъ къ тѣмъ или другимъ соціальнымъ группамъ—племеннымъ, вѣроисповѣднымъ, сословнымъ или классовымъ и проффессіональнымь, существуютъ въ каждомъ государственномъ строѣ, но только въ конституціонномъ строѣ эти раздѣленія могутъ охватывать наибольшее количество членовъ общества, предаваться свободному самоопредѣленію, открыто пропагандировать свои принципы, безпрепятственно вербовать новыхъ членовъ и принимать такимъ путемъ правильное и закономѣрное участіе въ общественной жизни. Партіи въ современномъ государствѣ, это—неписанная часть конституцій отдѣльныхъ государствъ, органы проявленія реальнаго соотношенія силъ въ каждый данный моментъ политической жизни страны, общественные союзы внутренней борьбы мнѣній, настроеній, интересовъ способами, какіе даются правомъ и свободой, а не простою силою власти. Чѣмъ ближе государство къ конституціонному идеалу и чѣмъ свободнѣе и правомѣрнѣе въ немъ партійная организація общественныхъ силъ, тѣмъ менѣе въ немъ возможны произвольныя и насильственныя дѣйствія тѣхъ, кому въ данный моментъ соотношеніе общественныхъ силъ вручаетъ обладаніе властью, и тѣмъ менѣе, равнымъ образомъ, можетъ рождаться

КОНСТИТУД. ГОСУДАРСТВО. 30

въ отдѣльныхъ партіяхъ стремленіе въ дѣйствіямъ, противнымъ идеалу права и свободы.