Условия действительности международных договоров и основания их недействительности

В тех случаях, когда договор заключен не субъектами междуна­родного права, правильнее говорить, что он не только не обладает

Глава VI. Юридическая действительность международных договоров 209 международно-правовой действительностью, но вообще не является международным договором. Следовательно, вопрос о действитель­ности здесь не возникает. Например, не являются международными договоры, заключенные властями части государственной террито­рии, временно отторгнутой от своего государства или находящейся под иностранной оккупацией, поскольку она не обладает суверени­тетом и не является субъектом международного права.

То же самое можно сказать о «договорах» марионеточных ре­жимов, которые, как было уже показано, не могут выражать воли субъектов международного права.

Все же вопрос о действительности, как отмечает Ф. Кайе в упоминавшейся статье, может возникнуть и в этих случаях. Так, государство может быть неправоспособно в силу определенных меж­дународных обязательств заключать тот или иной вид международ­ного договора. Международная организация не вправе заключать договоры вне рамок своей компетенции и т. д. Венская конвенция эти вопросы не регулирует и не относит указанные случаи к основа­ниям недействительности международных договоров.

Рассмотрим более подробно условия действительности между­народных договоров, относящиеся к соглашению субъектов и к объек­там и целям договоров и предусмотренные в Венской конвенции 1969 года.

А. Действительность соглашения в международном договоре

Важнейшим условием действительности международного дого­вора является наличие в нем подлинного соглашения государств, без чего он не может считаться действительным.

Соглашение в договоре является результатом взаимных усту­пок договаривающихся государств, взаимного согласования их воль.

Недопустимость принуждения в отношении уполномоченных и представителей государства

Подавляющее большинство видных буржуаз­ных юристов до самого последнего времени счи­тали, что принуждение недопустимо лишь по отношению к уполномоченным, подписываю­щим договоры, а не к государству как субъекту международного права. Швейцарец И. Блюнч- ли, например, писал, что «в международном праве принимается, что государство во всякое время свободно и дееспособно, если только его представители не лишены личной свободы»¹. Такой же точки зрения придерживаются А. Бульмеринк, Э. Мейер, Г. Еллинек, Г. Грош, Ф. Ф. Мартенс, Л. Оппенгейм, Ч. Хайд, П. Гугенхейм, Дж. Брайерли и многие другие буржуазные юристы^{[396] [397]. Английский юрист Дж. Фицморис в третьем докладе в п. 4 ст. 14 писал: «При­нуждение по смыслу настоящей статьи означает принуждение, со­вершенное в отношении одельных лиц как индивидов или как участ­ников переговоров, членов учреждения или органа, осуществляющего ратификацию или присоединение, и направленное к обеспечению соблюдения акта участия. Принуждение не имеет места при угрозе последствиями, которые наступят или могут наступить для государ­ства...» В разъяснении к этому пункту Фицморис прямо писал, что по смыслу настоящей статьи не будет принуждением угроза в отно­шении страны уполномоченного, что в случае неподписания им до­говора «его страна будет подвергнута оккупации или столица — бомбардировке».}

Фицморис оправдывал свой вывод сложностью проблемы и опасностью якобы открыть широкие двери для нарушения междуна­родных договоров, особенно в случаях экономического принужде­ния.

Глава VI. Юридическая действительность международных договоров 211 кими выводами Фицмориса и ему подобных согласиться нельзя, ибо они не только глубоко реакционны, но и научно несостоятельны.

Даже прежде мало кто осмеливался отрицать, что принуждение (физическое или психическое), совершенное по отношению к упол­номоченным, подписывающим международный договор, совершен­но недопустимо и делает договор недействительным. В истории международных отношений не один раз были случаи применения насилия над представителями государства и признания таких дого­воров недействительными. Так, в 1526 году французский король Франциск I отказался от подписанного им в плену у испанцев Мад­ридского договора с Карлом V, заявив, что подписал его в результате принуждения. При первом разделе Польши депутаты сейма были за­перты в комнате, пока не согласились утвердить договор. В 1815 го­ду был признан недействительным договор об отречении от престо­ла испанского короля Фердинанда VII, подписанный им в 1808 году в Байоне под угрозой смерти¹. При помощи угроз и запугивания австрийского уполномоченного Наполеон заставил его подписать договор с Францией в 1797 году^{[399] [400]. Конвенцию об аннексии Кореи Японией 1905 года корейский император был вынужден подписать, находясь в императорском дворце под японской военной охраной[401]. «Договор» Германии о протекторате над Чехословакией 17 марта 1939 г. был подписан чехословацким президентом Гахой под угрозой бомбардировки германскими воздушными силами Праги[402]. В ноте НКИД СССР от 18 марта 1939 г. германскому послу в Москве было указано на насильственный характер этого договора и его незакон­ность[403].}

Тем не менее и после Второй мировой войны крупные империа­листические государства не оставили своей противоправной практи­ки применения насилия в отношении уполномоченных и представи­телей других государств. Примером в этом отношении может служить «договор» между Англией и Иорданией от 25 июля 1958 г., который предоставлял Англии «право» в течение пяти лет использовать все

базы иорданских вооруженных сил и расквартировывать на них до 20 тыс. солдат. Этот договор был утвержден депутатами иорданского парламента в условиях, когда парламент был окружен батальоном английских солдат, а на окна его были наведены жерла английских орудий¹. Подобный договор, конечно, был ничтожен.

Указанное положение в общей форме нашло свое выражение и в докладе X. Уолдока, который, в отличие от Дж. Фицмориса, сфор­мулировал его таким образом, что государство, представители ко­торого были вынуждены заключить международный договор под влиянием применения или угрозы применения физического или психического принуждения, имеет право объявить такой договор недействительным с самого начала (ст. II второго доклада). Однако п. 2 этой статьи по существу оставлял лазейки для оправдания насилия над уполномоченными, поскольку допускал действитель­ность заключенного таким образом договора, «если государство впос­ледствии ратифицирует, примет или одобрит этот договор»^{[405] [406]. Во время обсуждения этой статьи на XV сессии Комиссии международ­ного права большинство членов пришли к выводу, что указанная оговорка ослабляет основной принцип о недопустимости насилия над уполномоченными или представителями государства. Она была исключена и принята новая формулировка, гласившая:}

«Если представители государства принуждаются путем приме­нения направленных против них лично действий или угроз к тому, чтобы выразить согласие государства на заключение договора, то такое выражение согласия не имеет никакой юридической силы»^[407].

Глава VI. Юридическая действительность международных договоров 213 и некоторые другие¹. В результате Уолдок ухудшил редакцию ста­тьи. Слова «никакой юридической силы» были исключены, и госу­дарство могло лишь ссылаться на принуждение в отношении упол­номоченных «как на обстоятельство, лишающее силы его согласие на обязательность для него этого договора».

Новая редакция ст. 35 повлекла острую дискуссию на второй части XVII сессии Комиссии международного права в январе 1966 го­да. Американец Г. Бриггс в соответствии с указаниями своего пра­вительства поддержал новую формулировку докладчика. Канадец М. Кадье заявил, что различие между абсолютной недействительно­стью и оспоримостью не следует преувеличивать. Ему вторили изра­ильский юрист Розен и Уолдок. Последний пытался защищать свою формулировку ссылкой на то, что «принуждение индивида может иметь различные формы».

Против этих попыток узаконить насилие выступили юристы со­циалистических и независимых государств Азии и Африки. М. Ясин (Ирак) заявил, что такого рода насилия не просто противоправны, но являются «грубым нарушением и вызовом международному пра- вопорядку»^{[408] [409]. Т. Элайес (Нигерия) подчеркнул, что Комиссия меж­дународного права на XV сессии правильно осудила физическое и моральное насилие в отношении уполномоченных и что это положе­ние должно быть сохранено. Большинство комиссии согласилось с формулировкой XV сессии. Статья была сохранена, и ее редакция улучшена, поскольку из нее был исключен второй пункт в отноше­нии возможности недействительности только части договора.}

Однако на Венской конференции США, Франция и Австралия сделали попытки заменить принцип абсолютной недействительнос­ти таких договоров относительной недействительностью, внеся со­ответствующие поправки. Советская делегация решительно высту­пила против них, указав, что их признание было бы шагом назад в развитии международного права, которое с давних времен рассмат­ривало договоры, заключаемые путем принуждения их представите­лей действиями или угрозами против них лично, как абсолютно недействительные. Поправки США, Франции и Австралии были отклонены.

В окончательной редакции эта статья конвенции (51) выглядит следующим образом: «Согласие государства на обязательность для

него договора, которое было выражено в результате принуждения его представителя действиями или угрозами, направленными про­тив него, не имеет никакого юридического значения».

Недопустимость угрозы силой или ее применения в отношении государства

Нужно отметить, что случаи грубого физичес­кого и психического нажима на представителей государств встречаются сравнительно редко. Го­раздо чаще принуждение в практике империа­лизма осуществляется путем политического, экономического и военного давления крупного империалистическо­го государства на более слабое, причем сами уполномоченные под­писывают договор в обстановке формального равенства и добро­вольности без какого-либо принуждения. Это единодушно считалось буржуазными юристами до самого последнего времени достаточным основанием для признания таких договоров действительными.

В своих обоснованиях они исходили из факта признания в международном праве до Великой Октябрьской социалистической революции права государства на войну, которая считалась законным средством решения международных споров. Так, немецкий юрист Э. Мейер в своей работе «О заключении международных договоров» утверждал, что, в отличие от частного (гражданского) права, где принуждение в отношении воли контрагентов недопустимо, в меж­дународном праве оно вполне законно, так как война считается совершенно правомерным средством решения межгосударственных споров¹. Немецкий юрист Г. Грош в специальной работе, посвящен­ной принуждению в международном праве, пришел к выводу, что «мирный договор всегда действителен, если он заключен в соответ­ствии с принятыми международным правом формальностями». Бо­лее того, любое его нарушение должно рассматриваться как наруше­ние международного права^{[410] [411]. При этом многие буржуазные юристы лицемерно прикрываются принципом pacta sunt servanda. Г. Елли- нек писал, что «принуждение, осуществленное иностранной влас­тью, не делает навязанный силой договор недействительным, ибо тогда не могло бы существовать ни одного международного догово- ра»[412]. «Святость договоров, — вторил ему Дж. Брайерли, — будет}

Глава VI. Юридическая действительность международных договоров 215 только лицемерной фразой, пока право слишком слабо, чтобы отка­заться признать действительными договоры, заключенные под влия­нием принуждения»¹. Того же самого взгляда придерживался, как мы видели, Дж. Фицморис.

Чтобы доказать действительность договоров, заключенных под влиянием принуждения, буржуазные юристы часто ссылаются на мирные договоры, где фактор принуждения особенно очевиден. По их мнению, получается, что любой акт насилия, совершенный агрес­сором или более сильным государством в отношении своей жертвы, облеченный в форму договора, должен считаться законным. Но это находится в полном противоречии с Уставом ООН и основными принципами современного международного права, одним из кото­рых, закрепленных в Уставе ООН, является признание законности применения государствами только мирных средств решения между­народных споров (п. 3 ст. 2) и запрещение применения силы или угрозы силой в отношениях государств (п. 4 ст. 2). Эти положения Устава как общепризнанные принципы международного права име­ют исключительное значение для решения вопроса о влиянии при­нуждения на действительность международных договоров. Они дол­жны положить конец спорам, которые имели и еще имеют место среди буржуазных теоретиков по этому вопросу. После принятия Устава ООН нужно считать совершенно бесспорным, что примене­ние силы в любой форме к государству в целях заключения им международного договора делает этот последний недействительным, если только само принуждение не носит правомерного характера. Под влиянием неопровержимых фактов некоторые буржуазные юри­сты вынуждены, хотя и с оговорками, отходить от своих прежних взглядов. Так, Г. Лаутерпахт пишет: «Теперь положение, по-видимо­му, изменилось, поскольку война запрещена уставом Объединенных наций и договором об отказе от войны... В соответствии с этим принуждение в этих случаях, надо полагать, должно рассматривать­ся как делающее договор недействительным»^{[413] [414]. Эта мысль была так­же проведена в его докладе[415].}

Конечно, не всякие принудительные действия являются неза­конными. Существует большая разница между насилием, применяе­мым агрессором, чтобы закрепить результаты агрессии в договоре, и принуждением, применяемым для того, чтобы продиктовать агрес­сору условия мирного урегулирования.

Комиссия международного права поступила совершенно пра­вильно, включив в проект статей о праве договоров специальную статью, предусматривающую случай государства-агрессора (ст. 75 Венской конвенции).

Запрещая государствам применять силу или угрозу силой в решении своих споров, Устав ООН в то же время признает право государств на индивидуальную или коллективную самооборону (ст. 51) и на принудительные действия ООН в целом против государ­ства-агрессора или нарушителя мира (ст. 39, 41, 42). Однако эти принудительные меры могут применяться только в строго опреде­ленном порядке, предусмотренном в Уставе ООН. Право на само­оборону может быть использовано государством только в случае нападения на него и только до тех пор, пока Совет Безопасности ООН не примет необходимых мер по подавлению агрессии. Прину­дительные действия ООН могут применяться также и в случае угро­зы миру и нарушения мира, по только по решению Совета Безопас­ности в соответствии с принципом единогласия его постоянных членов.

Результаты этих принудительных мер в отношении агрессора или государства, со стороны которого исходит угроза миру, могут быть воплощены в форму международного соглашения, в том числе мирного договора. В этом случае такой международный договор является действительным и подлежит строгому соблюдению всеми государствами, поскольку принуждение здесь находится в полном соответствии с мирными целями и принципами Устава ООН и но­сит правомерный и справедливый характер. Таковы международные соглашения в отношении Германии, заключенные в ходе и после Второй мировой войны, мирные договоры 1947 года с Финляндией, Италией, Болгарией, Венгрией и Румынией.

В остальных случаях международные договоры, заключенные под влиянием принуждения и насилия, в том числе несправедливые мирные договоры, договоры об «уступке» территории и т. п., навя­занные государством-агрессором жертве агрессии, являются недей­ствительными.

В этой связи необходимо со всей решительностью подчеркнуть недействительность мюнхенского соглашения от 29 сентября 1938 г. об отторжении Судетской области от Чехословакии Германией. Так называемое «согласие» Чехословакии с мюнхенским сговором, со­вершенным за ее спиной, было дано в условиях начавшейся агрессии и открытых угроз новым вооруженным нападением на Чехослова­кию со стороны Германии, а также грубого нажима со стороны тогдашних правительств Англии и Франции, что делало это «согла­шение», наряду с другими обстоятельствами, ничтожным, не имею­щим юридической силы с самого начала¹.

Абсолютная недействительность мюнхенского соглашения при­знана в целом ряде международно-правовых документов, в том чис­ле в договорах о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи между европейскими социалистическими странами. Так, в ст. 6 Договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи между Союзом Совет­ских Социалистических Республик и Чехословацкой Социалисти­ческой Республикой от 6 мая 1970 г. говорится: «Высокие Догова­ривающиеся Стороны исходят из того, что мюнхенское соглашение от 29 сентября 1938 года было достигнуто под угрозой агрессивной войны и применения силы против Чехословакии, представляло со­бой составную часть преступного заговора гитлеровской Германии против мира и грубое нарушение основных норм международного права и что поэтому оно является с самого начала недействительным со всеми вытекающими из этого последствиями»^{[416] [417].}

Абсолютная недействительность мюнхенского соглашения под­тверждена в Договоре о взаимных отношениях между ЧССР и ФРГ от 11 декабря 1973 г., где говорится: «Чехословацкая Социалисти­ческая Республика и Федеративная Республика Германии... призна­вая, что Мюнхенское соглашение от 29 сентября 1938 года было навязано Чехословацкой Республике нацистским режимом под уг­розой применения силы. считают Мюнхенское соглашение... нич­тожным» (преамбула и ст. 1)^[418].

В связи с признанием ничтожности мюнхенского соглашения Т. Элайес справедливо замечает: «Это является полезным напоми­нанием тем, кто думает, что явление договоров, навязанных силой, устарело либо устаревает, или что требование третьего мира вклю­чить в Венскую конвенцию положения о ничтожности навязанных силой договоров не нужно или слишком искусственно»¹.

В Комиссии международного права ООН вопрос о недействи­тельности договоров, заключенных в результате применения силы или угрозы силой против государства, впервые обсуждался на XV сессии в 1963 году. X. Уолдок в своем докладе заявил, что государ­ство, в отношении которого при заключении договора была незакон­но применена сила или угроза силой, «имеет право объявить такой договор недействительным ab initio, денонсировать его или при­нять»^{[419] [420]. Несмотря на ограниченный характер этого положения, аме­риканец Г. Бриггс выступил против включения даже такой нормы в проект статей о праве договоров, считая ее преждевременной и юри­дически бессмысленной.}

Юристы социалистических государств решительно выступили за включение нормы, признающей абсолютную недействительность навязанных силой договоров, в проект статей о праве договоров. Их поддержали юристы стран Азии, Африки и Латинской Америки. Большинством голосов XV сессия Комиссии международного права приняла ст. 49, в которой говорилось, что «любой договор, который был заключен в результате угрозы силой или ее применения в нару­шение принципов Устава Организации Объединенных Наций, не­действителен».

На Венской конференции эта статья подверглась наиболее оже­сточенным нападкам со стороны империалистических держав, кото­рые никак не желают отказываться от своей противоправной прак­тики навязывания неравноправных договоров более слабым, раз­вивающимся странам. Они делали все, чтобы сорвать принятие поправки Афганистана и группы других стран Азии, Африки и Ла­тинской Америки, предусматривавшей включение в понятие «сила» экономического и политического давления^[421], а также поправки груп­пы социалистических, и развивающихся стран, имевшей целью чет­ко указать, что запрещение применения силы вытекает не только из принципов Устава ООН, но также из других норм международного права, существовавших до принятия Устава и обязательных для всех

Глава VI. Юридическая действительность международных договоров 219 государств независимо от их членства в ООН¹. В то же время запад­ные державы стремились ухудшить редакцию ст. 49, поддерживая поправки Австралии, Перу и Японии^{[422] [423]. Их смысл заключался в том, чтобы поставить решение вопроса о недействительности навязанных силой договоров в зависимость от выполнения некоей процедуры. В частности, японская поправка предусматривала недействительность договора только в том случае, если об угрозе или применении силы при его заключении «было должным образом сообщено компетент­ному органу (какому органу, поправка умалчивала. — А. Т.) Органи­зации Объединенных Наций и если он не мог принять необходимых мер для устранения или предотвращения такой угрозы силой или ее применения». Мотивировалось это предложение явно абсурдным аргументом, что «жертва угрозы силой или ее применения должна сделать все, чтобы предотвратить такое международное преступле­ние в интересах сообщества наций, равно как в своих собственных интересах, прежде чем объявить недействительным договор на том основании, что он был заключен в результате угрозы силой или ее применения»[424]. Таким образом, на слабое государство — жертву на­силия предлагалось взвалить еще бремя, которое должно лежать на более сильных державах: предотвратить навязывание силой догово­ров. Абсурдность такого подхода была настолько очевидна делега­там конференции, что никто, кроме авторов поправки, за нее не голосовал. Она была отклонена. Такая же судьба постигла перуан­скую и другие подобные поправки.}

Окончились неудачей и попытки западных держав ограничить понятие «сила», употребленное в ст. 49, вооруженной силой. Приво­дились многочисленные аргументы против включения слов «эконо­мическое и политическое давление» как основания недействительно­сти международных договоров. Так, утверждалось, что в междуна­родном праве и в Уставе ООН нет общепризнанного определения понятий «сила» и «агрессия»^[425]. Тем более невозможно определить, что такое «экономическое и политическое давление». Представите­ли США и Англии утверждали, что «понятие экономического и политического давления не имеет объективного содержания» и не

поддается точному определению¹, а представители Бельгии, Австра­лии и Японии заявили, что эти виды принуждения имеют «разные формы и степени и поэтому нужно их подробно изучить и опреде­лить, прежде чем формулировать общий принцип»^{[426] [427].}

Утверждалось, что запрещение экономического давления не мо­жет устранить фактическое неравенство между государствами, их деление на богатые и бедные (США, Англия, Канада)^[428]. Английский представитель, выступая в роли защитника колониализма, прямо заявил: «Существуют значительные различия в размере, ресурсах, производительности и богатстве наций в международном сообще­стве, и, поскольку они существуют, для более слабого государства будет слишком легким делом ссылаться на то, что договор был навязан ему под экономическим или политическим давлением»^[429]. А представитель США договорился даже до того, что запрещение эко­номического давления нанесет вред экономически слаборазвитым странам. Подлинный смысл такого утверждения стал ясен, когда американский делегат уточнил, почему это будет против интересов «малых» стран: «Вкладчики капиталов будут рассматривать эту по­правку (о запрещении экономического давления) как увеличиваю­щую их риск и поднимут цену на свои вложения»^[430]. Это положение не нуждается в комментариях. Делегаты развивающихся стран спра­ведливо расценили это заявление как прямую угрозу в их адрес. Сами того не желая, США подтвердили слова, сказанные предста­вителем Афганистана в обоснование его поправки, что экономиче­ская сила — реальный факт нашего времени, который ввиду тяжело­го положения многих стран может затрагивать их жизненные интересы^[431].

Конечно, одна Конвенция о праве международных договоров не может устранить различия в экономическом положении разных стран. Но из этого вовсе не следует, что она должна санкционировать такие формы насилия, как экономическое и политическое давление. То обстоятельство, что в международном праве и в Уставе ООН нет определения понятий «сила» или «экономическое и политическое давление», также не могло служить основанием для невключения их в конвенцию о праве договоров.

Во-первых, как показывает исторический анализ разработки п. 4 ст. 2 Устава ООН на Сан-Францисской конференции и сравни­тельный анализ этой статьи с другими его статьями, Устав ООН запрещает любые формы насилия, в том числе экономическое и политическое давление¹.

Во-вторых, само по себе отсутствие определений тех или иных принципов или понятий международного права не является доказа­тельством того, что эти принципы или понятия вообще не существу­ют. Никто не отрицает существования таких явлений, как угроза или использование силы, и принципов, запрещающих эти действия. Эти понятия содержатся во многих международно-правовых доку­ментах, в том числе в Уставе ООН, несмотря на то что до сих пор нет общепризнанных определений этих понятий. Как правильно заме­тил М. Ясин, «применение юридической нормы не зависит от опре­деления терминов, содержащихся в ней»^{[432] [433].}

Принципы международного права существуют независимо от их общепризнанных определений, поэтому было бы неправильным, как настаивали представители Бельгии, Японии и других западных государств на Венской конференции, ставить включение этих прин­ципов в зависимость от определения того, что такое сила и экономи­ческое и политическое давление, заниматься подробным описанием в конвенции их форм и степеней. Если встать на такой путь, то можно будет дойти до утверждения о необходимости исключения из Устава ООН и понятия «вооруженное нападение», до того как было согласовано общее определение агрессии в 1974 году.

Конечно, было бы очень хорошо иметь четкие согласованные определения понятий экономического и иного давления, чтобы они стали частью общего международного права, так же как определение вооруженной агрессии в результате его принятия на XXIX сессии Генеральной Ассамблеи ООН в 1974 году по инициативе СССР. Но было бы неправильным уже сейчас не включить в конвенцию о праве договоров нормы об абсолютной недействительности догово­ров, навязанных силой, включая экономическое и политическое дав­ление. Народам, которые в прошлом были и сейчас еще являются жертвами такого насилия, очень хорошо знакомы его формы и мето­ды. Их представители на конференции упоминали о таких, как уду­шение экономики, установление экономической блокады, отказ от предоставления им обещанной помощи, отозвание специалистов, уг­роза повышения цен за помощь и т. д. «Экономическое давление, — заявил представитель Гвинеи, — стало таким образом излюбленным средством определенных держав, которые стремятся навязать свою волю многим государствам, чтобы сохранить выгоды, которые они обеспечили себе в прошлом путем использования силы. Это положе­ние становится все более серьезным, ибо разрыв между богатыми и бедными странами все увеличивается»¹. То же самое можно сказать о политическом давлении. Реальность его очень хорошо продемон­стрировал английский представитель на Венской конференции, зая­вив, что в случае включения в конвенцию нормы о недопустимости экономического и политического давления Англия не подпишет этой конвенции^{[434] [435].}

И после этого американские и английские представители име­ли смелость говорить об отсутствии «объективного содержания» понятия «экономическое и политическое давление»! Как правильно отметил глава делегации Афганистана, экономическое и политичес­кое давление может быть иногда более действенным средством, чем другие формы насилия^[436]. Поэтому оно вполне может служить вопре­ки утверждению уругвайского представителя основанием недействи­тельности соглашения в международном договоре.

Признание недействительными договоров, заключенных в ре­зультате экономического, политического и других форм давления, полностью соответствует не только Уставу ООН, но и многим дру­гим важным международно-правовым актам, в которых содержится требование отказа от экономического и политического давления в отношениях между государствами. В частности, в единогласно при­нятой резолюции Генеральной Ассамблеи ООН 2131 (XX) четко заявляется, что «ни одно государство не может использовать или поощрять использование экономического, политического или любо­го иного вида давления на другое государство с целью добиться от него подчинения в осуществлении им своих суверенных прав или получения от него любых выгод». Экономическое и политическое

Глава VI. Юридическая действительность международных договоров 223 давление было осуждено Белградской (1961 г.) и Каирской (1964 г.) декларациями неприсоединившихся государств Азии, Африки и Ев­ропы, девятой сессией Афро-Азиатского юридического консульта­тивного комитета в декабре 1967 года в Нью-Дели и многими други­ми актами¹.

На Венской конференции не удалось включить поправку Афга­нистана в текст конвенции, однако была принята Декларация о запрещении применения военного, политического или экономичес­кого принуждения при заключении договоров, которая вошла в Зак­лючительный акт конференции. Подтверждая принцип суверенного равенства государств, она осуждает «угрозу или применение каким бы то ни было государством в любой форме военного, политическо­го или экономического давления в нарушение принципа суверенного равенства государств и свободы согласия, чтобы принудить другое государство совершить тот или иной акт, относящийся к заключе­нию договора»^{[437] [438].}

Одновременно была принята поправка группы государств (Бол­гарии, Кубы, Чехословакии, УССР, Кипра, Эквадора, Шри Ланки и др.), имеющая целью уточнить действие во времени статьи о недей­ствительности насильственных договоров. В новой редакции ст. 52 (в проекте это — ст. 49) Венской конвенции гласит: «Договор явля­ется ничтожным, если его заключение явилось результатом угрозы силой или ее применения в нарушение принципов международного права, воплощенных в Уставе Организации Объединенных На­ций» (выделено мною. — А. Т.).

Подчеркнутых слов не было в прежней ст. 49, что давало воз­можность колониальным державам толковать крайне ограничитель­но ее действие во времени. Новая формулировка подтверждает, что и до принятия Устава ООН международное право запрещало приме­нение силы в отношениях между государствами, независимо от их членства в той или иной международной организации, в том числе в ООН. Недействительность насильственных договоров не зависит ни от участия субъектов этих договоров в ООН, ни от времени вступле­ния в силу Устава ООН или Конвенции о праве международных договоров.

Несмотря на четкую формулировку ст. 52 Венской конвенции, некоторые буржуазные юристы продолжают давать ей неправиль-

ное, ограничительное толкование. И. Синклер, например, примене­ние силы в качестве основания абсолютной недействительности меж­дународных споров, предусмотренного в ст. 52 Венской конвенции, сводит к «физической или военной силе» и так же толкует п. 4 ст. 2 Устава ООН, отрицая такие формы принуждения, осужденные Вен­ской конференцией в специальной декларации, как политическое и экономическое давление, порождающие неравноправные и иные ко­лониалистские договоры¹. Ставит под сомнение значение ст. 52 Вен­ской конвенции и западногерманский юрист X. Броше, не так давно защитивший докторскую диссертацию в Геттингенском университе­те на тему: «Принуждение при заключении международных догово­ров». По существу доказывая правомерность насильственных дого­воров, концепция Броше сводится к тому, что ст. 52, как и вся Венская конвенция, в силу еще не вступила, а из обычного междуна­родного права, из Устава ООН и решений Международного Суда не вытекает с очевидностью недействительность навязанных силой до- говоров^{[439] [440].}

Как мы видим, современная буржуазная доктрина, несмотря на объективные сдвиги международного права в направлении его про­грессивного демократического развития, во многом остается верна концепциям отжившего прошлого. И хотя, например, между книга­ми X. Броше и Г. Гроша лежит более чем шестидесятилетний период коренных изменений в международном праве, эти две книги можно легко перепутать из-за сходства концепций их авторов.

Соблюдение С принципом запрета силы тесно связан прин- принципа цип суверенного равенства государств^[441]. Как за- ^{суверенного} явил представитель Ирака при ООН, «без обма- равенства

на и насилия едва ли могут заключаться неравно­правные договоры»^[442]. Эта мысль является совершенно правильной. Мы уже отмечали, что подлинное соглашение государств включает в себя не только добровольность, но и равноправие субъектов в меж­дународном договоре. Поэтому все неравноправные договоры, о ко-

Глава VI. Юридическая действительность международных договоров 225 торых мы говорили выше, не обладают качеством международно­правовой действительности. Характерные черты, присущие нерав­ноправным договорам, прежде всего нарушение ими суверенитета государств, ставят их вне международного права и Устава ООН, где говорится, что «Организация основана на принципе суверенного равенства всех ее Членов» (п. 1 ст. 2 Устава ООН), которые в свою очередь обязуются «развивать дружественные отношения между на­циями на основе уважения принципа равноправия и самоопределе­ния народов».

Принцип суверенного равенства был дополнен впоследствии требованием взаимной выгоды в числе известных пяти принципов мирного сосуществования, ставших неотъемлемой частью современ­ного международного права. Принцип равенства и взаимной выгоды означает, что все государства должны строить свои отношения друг с другом на основе взаимного признания равных прав и соответству­ющих им равных обязанностей и это должно приносить определен­ную взаимную выгоду^[CDXLIII]. Принцип суверенного равенства государств закреплен и в Декларации ООН 1970 года о принципах международ­ного права, касающихся дружественных отношений и сотрудниче­ства между государствами в соответствии с Уставом ООН, где, в частности, говорится, что «каждое государство обязано уважать пра­восубъектность других государств».

Принцип суверенного равенства запрещает заключение между­народных договоров, закрепляющих всякую расовую, торговую или иную дискриминацию в международных отношениях, и делает не­равноправные договоры противоправными, противоречащими Уста­ву ООН, недействительными. Их несовместимость с Уставом ООН вытекает также из того, что, как уже отмечалось, неравноправные договоры, в том числе соглашения об империалистических военных базах, могут привести к нарушению мира, а это противоречит целям и принципам Организации Объединенных Наций.

Кроме того, нужно иметь в виду, что неравноправные договоры, как правило, являются в одно и то же время навязанными силой, неравенство переплетается в них с принуждением, ибо несомненно, что договор, заключенный под влиянием силы или угрозы силой, не может быть ни равноправным, ни взаимовыгодным.

Совершенно правильно поэтому говорится в решении конфе­ренции юристов стран Азии и Африки 1958 года о неравноправных договорах: «Неравноправные договоры являются прямым наруше­нием принципов Устава Организации Объединенных Наций вслед­ствие явного неравенства между обязательствами двух сторон, не­равенства, порождающего у народов, интересы которых ущемлены, чувство гнева и ненависти. Это обстоятельство представляет серь­езную угрозу миру во всем мире. Государство, которое вынуждено было заключить подобные договоры, имеет право денонсировать их»¹.

В этом вопросе новые национальные государства получают пол­ную поддержку социалистических государств. В своих замечаниях на проект статей о праве договоров представительство СССР заяви­ло, что «для того, чтобы обеспечить уважение к договорам, кабаль­ные договоры, которые, по его мнению, существуют между некото­рыми новыми государствами и бывшими колониальными державами, должны быть запрещены. Оно считает, что сопровождать предостав­ление независимости оговорками значит действовать вопреки прин­ципу равенства народов и государств, провозглашенному в Уставе ООН»^{[444] [445].}

Из-за сопротивления западных колониальных держав в Вен­ской конвенции нет специальной статьи о недействительности нерав­ноправных договоров. Недействительность таких договоров может вытекать из ст. 52, поскольку, как говорилось выше, неравноправные договоры сплошь и рядом заключаются под давлением, посредством угрозы или прямого применения силы. При отсутствии последних недействительность неравноправных договоров (или их отдельных положений), противоречащих императивным нормам общего меж­дународного права (jus cogens), вытекает из ст. 53 Венской кон­венции.

Голосуя за эту статью, советская делегация заявила, что она должна пониматься как запрещающая все кабальные и другие подобные неравноправные договоры, заключенные в нарушение принципа суверенного равенства государств. Такие договоры неза­конны^[446].

Недопустимость обмана

и подкупа

Насилие над государством или его представите­лями не является единственной причиной, по которой соглашение становится порочным в са­мой своей сущности. Пороки воли договаривающихся государств могут иметь место и при отсутствии применения силы или угрозы силой, при внешнем соблюдении добровольности. Это может про­изойти, например, при обмане или подкупе. Обман — это умышлен­ное введение в заблуждение другой договаривающейся стороны от­носительно фактов и обстоятельств, на основе которых заключается данный договор.

Дж. Фицморис определял обман как «умышленное введение в заблуждение, то есть заявления или сообщения, сделанные устно или письменно (или при помощи карт, планов, фотографий, рисун­ков и т. д.) при условии знания, что они являются ложными, или без уверенности, что они являются истинными, или при безразличном отношении к их истинности или ложности в целях введения в заб­луждение и заключения договора или участия в нем другой сторо­ны». При этом Фицморис считал, что обман относится только к фактам, а не к праву и всегда включает умысел с чьей-либо стороны. Если последний отсутствует, то представление неправильных сведе­ний должно рассматриваться как ошибка. Не является также обма­ном сокрытие или нераскрытие фактов или информации, которыми располагает или к которым имеет доступ одна из сторон, если они в равной мере были доступны другой стороне или стали таковыми путем получения, исследования или изучения.

Обман всегда ведет к недействительности международного до­говора, ибо в этом случае подлинное соглашение также отсутствует, как и при принуждении. В условиях обманных действий одной дого­варивающейся стороны не может проявиться подлинная воля дру­гой стороны. То же самое можно сказать о подкупе.

Признание обмана и подкупа в качестве оснований для недей­ствительности международных договоров было определенным дос­тижением Комиссии международного права, несмотря на то что она ограничилась здесь относительной недействительностью. Тем не ме­нее империалистические государства, в их числе США, Англия, ФРГ, Япония и др., выступили за полное исключение статей об обмане и подкупе из проекта конвенции о праве договоров. С их помощью Чили и Мексика внесли соответствующие предложения. Представи­тели этих государств ссылались на то, что понятия «обман» и «под­куп» неприменимы к международным отношениям, поскольку в прак­тике договорных отношений между государствами обман и подкуп вряд ли могут иметь место. Представитель США заявил, что в меж­дународном праве нет общепризнанных определений этих понятий и соответствующих судебных прецедентов. Представитель Малай­зии заверял, что уполномоченные государств на международных конференциях занимают столь высокие посты, что их обмануть и подкупить невозможно, поэтому ст. 46 и 47 не нужны. Утвержда­лось, что в договорной практике случаев обмана и подкупа не было¹. Несостоятельность этих доводов была показана в выступлениях де­легатов Советского Союза, Венгрии, Польши, Румынии, Кении, Ве­несуэлы, Конго, а также ряда других. Представители последних двух стран внесли важные поправки к ст. 46 и 47 проекта, предусматри­вавшие абсолютную недействительность договоров, заключенных под влиянием обмана и подкупа^{[447] [448]. Эти поправки нашли поддержку со стороны СССР и многих других государств. Советский представи­тель, отвергая доводы американского и чилийского делегатов, при­вел ряд конкретных случаев обмана при заключении международ­ных договоров[449].}

То же самое мюнхенское соглашение было не чем иным, как обманным маневром со стороны гитлеровского правительства. Ма­териалы Нюрнбергского процесса, а также другие достоверно уста­новленные факты свидетельствуют, что Гитлер заключил мюнхен­ское соглашение не для того, чтобы урегулировать так называемый «немецкий вопрос» в Чехословакии, а исключительно с целью обес­печения себе благоприятных условий для осуществления следую­щего этапа захвата Чехословакии. С самого начала переговоров на­цистское правительство вообще не думало соблюдать мюнхенское соглашение. Уже 21 октября 1938 г., то есть через две недели после осуществления Германией территориального захвата на основе мюн­хенского соглашения, Гитлер дал указания, как подготовить ликви­дацию остальной части Чехословакии.

Таким образом, речь шла о явном обмане со стороны нацист­ского правительства. Нужно отметить, что Нюрнбергский трибунал в своем приговоре обосновал недействительность мюнхенского со­глашения только одним этим аргументом. Он правильно исходил из

Глава VI. Юридическая действительность международных договоров 229 того, что это соглашение страдает пороком воли, так как Германия в момент его заключения не собиралась его соблюдать¹. Факт обмана в этом случае признают и некоторые западные международники. П. Ретер, например, пишет: «Что касается Франции, то ее подпись под этим соглашением, ее недействительность с самого начала не может основываться на ошибке; зато она правомерно может основы­ваться на обмане, ибо, как это было установлено впоследствии, при его заключении, один из его участников рассматривал это соглаше­ние лишь как экономическое орудие полного подчинения Чехосло­вакии и уже тогда готовил его нарушение»^{[450] [451].}

Вопреки утверждениям таких буржуазных юристов, как И. Син­клер, отрицающих обман в договорной практике государств, история международных отношений знает и другие случаи употребления обмана и вероломства при заключении международных договоров. Так был заключен колониалистский кабальный договор между США и Панамой 1903 года о зоне Панамского канала. Как известно, этот договор ввиду его грабительского характера был отвергнут Колум­бией, частью которой в то время была Панамская область. После организованного США провозглашения независимости Панамы в спешном порядке, фактически не имея времени на изучение этого договора, временное правительство Панамской республики ратифи­цировало его. Известный специалист в области международного пра­ва, бывший президент Панамы Р. X. Альфаро в своей книге «Отно­шения между Панамой и Соединенными Штатами за 50 лет» показывает, как и при каких обстоятельствах американский ставлен­ник Ф. Бюно-Варилья проявил обман и вероломство, введя в заб­луждение правительство Панамы относительно подлинного содержа­ния подписанного им договора^[452]. Утверждая этот договор, панамское правительство явно было умышленно дезориентировано ставленни­ком своего контрагента, иначе говоря, самими Соединенными Шта­тами. Уже одно это обстоятельство, не говоря о том, что договор 1903 года носил колониалистский характер и был насильственно вырван США у Панамы, делало его недействительным^ 1977 году США были вынуждены пойти на отмену этого колониалистского

договора; были подписаны новые договоры, которые признают ко­нечный суверенитет Панамы над каналом.

Посредством обмана со стороны Италии был заключен нерав­ноправный итало-эфиопский договор «о дружбе» 2 мая 1889 г., изве­стный под названием Уччиальского договора. Он был составлен на итальянском и амхарском языках, причем итальянский текст резко расходился с амхарским, что не было известно эфиопской стороне и было обнаружено позже. Статья 17 договора в экземпляре, состав­ленном на амхарском языке, государственном языке Эфиопии, гла­сила, что император Эфиопии «может прибегать к услугам прави­тельства его величества итальянского короля во всех делах с прочими державами и правительствами». Однако в итальянском тексте вмес­то слова «может» было употреблено слово «должен»¹. Воспользовав­шись этой фальсификацией, Италия вслед за подписанием договора объявила свой протекторат над Эфиопией, что вовсе не входило в намерение эфиопской стороны при заключении ею договора. И ког­да негус Менелик II отверг итальянское толкование ст. 17, а затем расторг этот договор, он действовал совершенно правомерно, анну­лируя недействительный вследствие обмана Уччиальский договор. В ответ на это Италия развязала захватническую войну против Эфи­опии (1895-1896 гг.).

Что касается подкупа, то о нем убедительно сказал на Венской конференции представитель Кении: «Не удивительно, что здесь мало прецедентов, ибо соглашения с помощью обмана и подкупа соверша­лись с исключительной осторожностью и коварством. Но никакие ссылки на возвышенные идеалы не могут вытравить из памяти дого­воры, заключенные под влиянием подкупа, чтобы обеспечить кон­цессии, и под влиянием обмана, чтобы приобрести территориальные выгоды»^{[453] [454].}

Подкуп наряду с употреблением силы был одним из основных методов осуществления колониальных захватов и оформлявших их неравноправных договоров, протекторатов, капитуляций на протя­жении всей истории капитализма. Обман и подкуп и в наши дни остаются излюбленным орудием неоколониализма империалисти­ческих держав в новых независимых государствах Африки, Азии и Латинской Америки. Этот метод ничуть не лучше, чем применение

Глава VI. Юридическая действительность международных договоров 231 силы. Поэтому договоры, заключенные в результате обмана и подку­па, по своим последствиям должны быть приравнены к навязанным силой договорам. И те и другие не воплощают собой подлинного соглашения сторон. Следовательно, они должны быть признаны не­действительными с самого начала и не зависеть от оспаривания пострадавшим государством. Нужно иметь в виду, что это последнее часто не в состоянии из-за своего зависимого положения оспорить договор, заключенный им под влиянием обмана или подкупа.

Можно напомнить в связи с этим, что еще на первой Гаагской конференции в 1899 году Россия предлагала принять положение, что решение арбитража, которое вынесено под влиянием подкупа арбитров, является ничтожным.

Некоторые делегаты на Венской конференции высказывались против статьи о подкупе на том основании, что он представляет разновидность обмана. С этим также нельзя было согласиться. В то время как обман затрагивает волю самого государства, подкуп каса­ется непосредственно его представителя, хотя в конечном счете воля государства подрывается и в случае подкупа. Поправки Венесуэлы и Конго (Браззавиль) значительно улучшили формулировки ст. 46 и 47, ибо четко устанавливали абсолютную недействительность по­добных договоров, приравнивая их к таким, которые навязаны с помощью силы. Хотя эти поправки не были приняты конференцией, борьба, развернувшаяся вокруг них, помогла сохранить статьи об обмане и подкупе в конвенции (ст. 49 и 50). Предложения Чили, Мексики и Японии об исключении этих статей были отклонены подавляющим большинством. Не получили поддержки также по­правка Австралии, которая предусматривала установление сроков для проведения процедуры, направленной на признание недействи­тельным договора, заключенного под влиянием обмана или подкупа, и поправка Перу, которая предлагала, чтобы в этом случае на недей­ствительность нельзя было ссылаться, «если договор в последую­щем был ратифицирован заинтересованным государством». Не про­шла и поправка США к ст. 46, ограничивавшая ее применение «разумным доверием» со стороны обманутого государства и «фак­том или ситуацией, имеющими существенное значение для его со­гласия на обязательность договора».

Все эти поправки, в частности установление жестких сроков для проведения процедуры, направленной на признание таких дого­воров недействительными, сохраняли лазейки, чтобы оставить их в силе. Известно, что рассмотрение международных споров может

затягиваться на несколько лет, как это нередко имеет место, напри­мер, в Международном Суде ООН. Ратификация же государством договора, заключенного с помощью подкупа, также не обязательно компенсирует отсутствие подлинного соглашения сторон, имевшее место при заключении договора. По этим причинам Советский Союз голосовал против всех подобных поправок.

В окончательной редакции Венской конвенции статьи об обма­не и подкупе гласят:

«Если государство заключило договор под влиянием обманных действий другого участвовавшего в переговорах государства, то оно вправе ссылаться на обман как на основание недействительности своего согласия на обязательность для него договора» (ст. 49).

«Если согласие государства на обязательность для него догово­ра было выражено в результате прямого или косвенного подкупа его представителя другим участвовавшим в переговорах государством, то первое государство вправе ссылаться на такой подкуп как на основание недействительности его согласия на обязательность для него такого договора» (ст. 50).

Ошибка Пороки воли, отсутствие подлинного соглаше­ния в международном договоре могут быть след­ствием ошибок. Ошибка в праве — это «неправильное представление о действительности, возникшее в результате незнания определен­ных обстоятельств либо ошибочного предположения о их наличии и порождающее юридические последствия»¹. В отличие от обмана, ошибка есть добросовестное заблуждение стороны или сторон в от­ношении тех или иных фактов, на основе которых заключается меж­дународный договор. Постоянная Палата Международного Право­судия в своем решении по датско-норвежскому спору из-за Восточной Гренландии в 1933 году установила, что ошибки могут служить основанием для непризнания действительности международного до­говора. Однако они должны касаться фактов, фактических обстоя­тельств, а не права. Кроме того, эти факты должны существовать к моменту заключения договора, а не возникать впоследствии. Из этого исходит и Венская конвенция (ст. 48). Специально ошибкам в международных договорах посвящена монография французского юриста А. Орезона^{[455] [456].}

Фактические ошибки чаще всего встречаются в договорах о государственных границах. Так, например, в договоре между США и Великобританией от 3 сентября 1783 г. границы были указаны по течению реки Сен-Круа, которой в действительности не было, и по водоразделу южнее реки Св. Лаврентия, хотя такой водораздел уста­новить оказалось невозможным. В результате споров о действитель­ности этого договора стороны были вынуждены признать необходи­мым заключить новый договор¹, что они и сделали.

Не всякая ошибка в факте ведет к недействительности догово­ра. Ошибка должна затрагивать само существо соглашения, то есть быть существенной. В качестве таковой она рассматривается, когда искажает подлинную волю сторон или хотя бы одной стороны и потому может служить основанием для оспаривания юридической силы международного договора полностью или частично^{[457] [458].}

«Если договор, — подчеркивал американский профессор Дж. Гарнер, — основан на существенной ошибке и возлагает на сторону такие обязательства, которые она, несомненно, не приняла бы на себя, если бы до ратификации ей стало известно фактическое положение вещей, то следует считать, что такая сторона не связана договором»^[459].

В соответствии с п. 1 ст. 48 Венской конвенции о праве между­народных договоров «государство вправе ссылаться на ошибку в договоре как на основание недействительности его согласия на обя­зательность для него этого договора, если ошибка касается факта или ситуации, которые, по предположению этого государства, суще­ствовали при заключении договора и представляли собой суще­ственную основу для его согласия на обязательность для него данно­го договора».

Второстепенные ошибки, в том числе грамматические, редакци­онные, типографские и т. п., не затрагивающие существа соглаше­ния, не влияют на действительность международного договора. В XX веке практике известны 15 случаев довольно серьезных ошибок в текстах договоров. Так, в Международной конвенции 1929 года об охране жизни на море был пропущен целый параграф, ошибка была замечена уже после ратификации конвенции США. В соглашении 1957 года Советского Союза с Польшей о взаимной правовой помо­щи по вопросам, связанным с временным нахождением советских войск на территории Польши, в польском тексте были пропущены слова «в компетентных польских органах» (п. 1 ст. 9), а вместо слов «заключено соглашение» значилось «заключено постановление». В ст. 3 французского текста мирного договора 1947 года с Италией была ошибочно дважды повторена одна строка вместо пропущенной другой¹. Два одинаковых абзаца имелись в советско-австрийском меморандуме 1955 года о нейтралитете Австрии.

Указанные ошибки не повлияли на действительность этих до­говоров. Такие ошибки подлежат исправлению по соглашению сто­рон или могут быть игнорированы ими, например, путем совместно­го толкования^{[460] [461].}

С. Ю. Витте в своих воспоминаниях описывает такой курьез­ный случай обнаружения и устранения ошибки, которая была заме­чена перед самым моментом подписания международного договора.

В 1896 году Витте вел с китайскими уполномоченными перего­воры о заключении русско-китайского союзного договора. Мини­стром иностранных дел тогда был А. Б. Лобанов-Ростовский, крайне безответственный, ленивый человек. Было достигнуто соглашение, что Россия окажет военную помощь Китаю в случае нападения на него Японии, а Китай — в случае нападения Японии на Россию. Однако Лобанов изменил в одностороннем порядке эту формули­ровку и получилось, что помощь должна оказываться не только в случае нападения Японии, но любого государства. Боясь осложне­ний с Англией и Францией и не желая связывать им руки в Китае, Николай II не согласился на расширение союза и дал соответствую­щие указания. Уже на процедуре подписания Витте обнаружил, что исправление в текст договора не было внесено. Он отозвал Лобано­ва, который воскликнул: «Ах, боже мой, я и забыл сказать секрета­рям, чтобы они переписали этот пункт в первоначальной редакции». Подписание было перенесено на время после завтрака (вначале завт­рак должен был состояться после подписания). За это время секре­тари переписали договор, и теперь на столе были уже не те тексты договора, которые лежали раньше перед уполномоченными^[462].

Сложнее обстоит дело, когда договор уже подписан. В этом случае необходима формальная процедура исправления таких оши­бок. Она, в частности, подробно предусмотрена в ст. 79 Венской конвенции 1969 года. Если после удостоверения аутентичности тек­ста договора в нем обнаруживается ошибка, то она может быть исправлена разными способами, в частности внесением правки в сам текст и ее парафированием уполномоченными на это представителя­ми или путем замены всей испорченной страницы и новой перешну­ровки или даже составления исправленного текста всего договора в том же порядке, в каком был составлен первоначальный текст. Сто­роны могут внести исправление также путем составления дополни­тельного протокола или обмена нотами, указав правку, которую стороны согласились сделать. Если для договора есть депозитарий, то с согласия государств он сам вносит в текст исправление, парафи­рует его и составляет протокол об исправлении текста. Неточный текст ab initio заменяется исправленным, если договаривающиеся стороны не примут иного решения.

Венская конвенция проводит резкое разграничение между ошиб­ками-опечатками (ст. 79) и ошибками в фактах — заблуждением (ст. 48), так что эти статьи находятся даже в разных разделах кон­венции. Более того, в п. 3 ст. 48 говорится, что «ошибка, относящая­ся только к формулировке текста договора, не влияет на его дей­ствительность; в этом случае применяется статья 79».

Представляется, что такой разрыв и резкое противопоставле­ние двух видов ошибок являются слишком категорическими. Ошиб­ки в формулировке текста могут носить очень существенный харак­тер. Мы видели, как замена только одного слова в Уччиальском договоре исказила весь его смысл и волю одной из договаривающих­ся сторон. То же может произойти и вследствие ошибки. Так было, например, в Варшавской конвенции 1929 года о воздушных перевоз­ках. Когда перевели французский текст, обнаружили, что он содер­жит положения, искажающие смысл. То, что должен делать перевоз­чик, предписывалось экспедитору, и наоборот. Оказалось, что при составлении текста договора перепутали термины и никто из подпи­савших документ этого не заметил. В данном случае ошибка была исправлена специальным дополнительным протоколом^[463]. Но если подобные ошибки вызывают спор и стороны не могут прийти к соглашению об исправлении таких погрешностей, то они ведут к недействительности международного договора, ибо, как уже говори­лось, воля сторон в международном договоре находит свое матери­альное воплощение в словесных формулировках его текста.

Дж. Фицморис в качестве дополнительного условия признания ошибки основанием недействительности международного договора предлагал условие ее обоюдности, которое применяется в англий­ском договорном праве. Если же ошибка допущена только одной стороной, то эта последняя может оспаривать действительность меж­дународного договора лишь в случае, если ошибка явилась следстви­ем обмана, сокрытия, нераскрытия или виновной небрежности дру­гой стороны¹. Однако Венская конвенция не проводит такого различия, и ст. 48 относится в одинаковой мере к заблуждению одного, обоих или всех участников договора.

Исключения могут быть сделаны в тех случаях, когда введен­ная в заблуждение сторона в какой-то мере сама в этом виновата. На этом основывается требование извинительной ошибки, изложенное в решении Международного Суда ООН по спору о храме Преах Вихеар между Камбоджей и Таиландом и закрепленное в п. 2 ст. 48 Венской конвенции 1969 года, где говорится, что государство не может ссылаться на ошибку в договоре как на основание оспарива­ния его действительности, если оно «своим поведением способство­вало возникновению этой ошибки или обстоятельства были таковы, что это государство должно было обратить внимание на возможную ошибку».

В тех случаях, когда договаривающиеся государства согласи­лись передать спор о действительности международного договора в Международный Суд или арбитраж, наличие существенной ошибки должно быть доказано. В 1959 году Международный Суд ООН рассматривал бельгийско-нидерландский спор о территориальной принадлежности пограничных участков. Нидерланды, оспаривая дей­ствительность протоколов 1843 года, на которые ссылалась Бельгия в обоснование своих притязаний, пытались доказать, что эти прото­колы содержат существенные ошибки. Суд признал действительны­ми эти протоколы, поскольку ошибки, на которые ссылались Нидер­ланды, не были ими доказаны, и решил весь спор в пользу Бельгии^{[464] [465].}

„ „ Важным моментом действительности соглаше-

Деиствительность

полномочий ния в международном договоре является дейст­вие уполномоченных лиц, непосредственно за­ключающих международный договор, в соответствии с данными им государством полномочиями, ибо только в этом случае их воля име­ет международно-правовое значение и приравнивается к воле самого государства.

Действия таких лиц в нарушение полномочий или вовсе без них не создают действительного международного договора, так как в нем воля государства представлена в искаженном виде или вовсе отсутствует.

В Венской конвенции этому вопросу посвящена ст. 8, где гово­рится: «Акт, относящийся к заключению договора, совершенный лицом, которое не может... считаться уполномоченным представлять государство с этой целью, не имеет юридического значения, если он впоследствии не подтвержден данным государством». Кроме того, в ст. 47 имеется оговорка о том, что нарушение уполномоченным «специальных ограничений» полномочий, то есть инструкций, не может служить основанием для недействительности международно­го договора, если это ограничение не было доведено до сведения других договаривающихся государств до выражения представите­лем своей воли.

Полномочия представителей государств сами в свою очередь должны быть действительными, то есть они должны быть выданы органом, компетентным заключать договоры от имени государства как субъекта международного права. Действительность полномочий обычно фиксируется в преамбуле международного договора после их проверки, о чем уже говорилось.

Влияние норм внутреннего права

Разнообразные положения конституций различ­ных государств о внутригосударственной про­цедуре заключения международных договоров вызвали большие споры среди международни-

ков и государствоведов, в том числе и на Венской конференции. Все согласны с тем, что международные договоры, как говорится в Га­ванской конвенции 1928 года о международных договорах, должны заключаться «компетентными властями государства согласно его внутреннему праву» (ст. I). Споры ведутся по вопросу о том, каковы международно-правовые последствия, прежде всего юридическая сила международного договора в случае, если он заключен органами государства в нарушение конституционных и других норм внутрен­него права при соблюдении норм международного права. Среди буржуазных юристов было высказано три точки зрения по этому вопросу.

Согласно одной из них, любое несоблюдение процедуры заклю­чения международного договора (например, его подписание главой государства без предварительного согласия парламента) делает меж­дународный договор недействительным и необязательным для этого государства. Такого мнения придерживаются Г. Еллинек, Г. Три- пель, А. Гефтер, И. Н. Капустин, А. Н. Стоянов, А. М. Горовцев, С. А. Котляревский, Л. А. Камаровский, Л. Оппенгейм, X. Лаутер- пахт, Н. Политис, Ш. Руссо, Д. Филд и И. Блюнчли. Аналогичное положение содержит Гарвардский проект договорного права (ст. 21).

Некоторые юристы, придерживающиеся этой точки зрения, раз­личали международно-правовую и внутригосударственную действи­тельность международных договоров, понимая под последней ис­полнимость договора внутри государств-контрагентов. Г. Еллинек, Э. Зелигман, А. Цорн и др. писали, что ратификация международно­го договора, произведенная главой государства без согласия парла­мента, приобретает международно-правовую силу, то есть междуна­родный договор действителен вовне и недействителен (неисполним) внутри государства. Австрийский юрист И. Унгер в специальной работе по этому вопросу утверждал, что в этом случае международ­ный договор недействителен, но не абсолютно, а относительно: тре­тьи государства могут рассматривать его и как действительный и как недействительный. Если он получит последующее одобрение пар­ламента, то станет действительным, как если бы с самого начала он был ратифицирован с согласия парламента. В противном случае он полностью не обязателен. Унгер совершенно игнорировал специфи­ку международных договоров, механически переносил на них инсти­туты и принципы частного гражданского права отдельных госу­дарств. В соответствии со своей частноправовой конструкцией он считал, что «единственным и исключительным субъектом междуна­родного договора является глава государства, а участие палат имеет лишь акцессорное значение»^[466].

В русской науке международного права рассматриваемая точ­ка зрения была наиболее подробно развита С. А. Котляревским и А. М. Горовцевым. Исходным пунктом последнего была также частно­правовая формула древнеримского юриста Д. Ульпиана, в соответст­вии с которой контрагент в сделке должен знать юридическое состоя­ние другой стороны, ее дееспособность и т. д. и не имеет права требовать исполнения сделки, если последняя сторона отказывается от нее¹.

Л. Оппенгейм и X. Лаутерпахт перенесли также многие поло­жения английского частного права на учение о международных до­говорах, результатом чего явилась отстаиваемая ими точка зрения. Л. Оппенгейм писал: «Договоры, заключенные главой государства или им уполномоченными представителями с нарушением консти­туционных ограничений, не являются действительными и не связы­вают соответственные государства»^{[467] [468].}

В первом докладе Лаутерпахта о договорном праве, представлен­ном на V сессию Комиссии международного права ООН в 1953 году, говорится (ст. 11): «Международный договор может быть признан недействительным по усмотрению заинтересованной стороны, если он был заключен вопреки ограничениям, содержащимся в ее консти­туционном праве»^[469].

Сторонники другой, противоположной точки зрения, которой придерживаются Ф. Ф. Мартенс, Г. Михайловский, П. Лабанд, Л. Биттнер, Г. Кельзен, Д. Анцилотти, Ч. Хайд, Ж. Ссель, Дж. Фиц- морис, П. Гугенхейм, Ф. Бербер и др., считают, что несоблюдение конституционных ограничений договорной правоспособности орга­нов государства не влияет на действительность и обязательную силу международных договоров. Они отмечают, что вопросы конституци­онной процедуры являются внутренним делом государств и никто не может вмешиваться в нее и указывать, как ее должно соблюдать. По их мнению, действительность нельзя расщепить, и международ­ный договор не может быть вовне действительным, а внутри госу­дарства — недействительным^[470]. «Нельзя быть связанным договором и несмотря на это не быть обязанным исполнять договор», — писал

A. Леони¹. Но наиболее веским аргументом сторонников этой точки зрения, заслуживающим внимания, является их ссылка на принцип невмешательства во внутренние дела государств при заключении ими международных договоров.

Соображения невмешательства во внутренние дела вынудили отдельных авторов выработать компромиссную точку зрения (А. Мак Нейр, С. Бадеван, А. Фердросс, X. Уолдок), согласно кото­рой лишь явные нарушения конституционной процедуры при зак­лючении международных договоров имеют международно-правовое значение. Так, Фердросс говорит: «Каждое государство может счи­тать компетентными для заключения международного договора те органы, которые эффективно осуществляют эту функцию». Он так­же отмечает: «Ратифицированный международный договор может быть оспорен в том случае, если эффективное ограничение договор­ной правоспособности было известно другой договаривающейся сто­роне или могло стать известным при проявлении необходимой за- ботливости»^{[471] [472].}

Наиболее полным исследованием рассматриваемой проблемы в западной литературе является монография немецкого юриста

B. К. Гека «Международно-правовые последствия неконституцион­ных договоров»^[473]. Автор подвергает резкой критике теорию о влиянии нарушений конституционных норм на действительность междуна­родных договоров и считает, что она представляет угрозу междуна­родной законности. По его мнению, решение вопроса следует искать только в международном праве, а поскольку последнее не устанав­ливает компетенции органов государств по заключению междуна­родных договоров, то и нарушение этой компетенции не может вести к недействительности международного договора. В крайнем случае речь может идти об оспоримости договора, заключенного в наруше­ние конституционных норм. Гек считает, что такой подход обеспечи­вает «законность в международно-правовых отношениях».

В советской юридической литературе вопрос о влиянии кон­ституционных ограничений на действительность международных до-

Глава VI. Юридическая действительность международных договоров 241 говоров впервые был поставлен еще в 1925 году В. Н. Дурденевским в его статье «Международные договоры в конституционном праве Союза ССР». Критикуя Г. Еллинека и других представителей пер­вой точки зрения, он указывает, что бессмысленно и схоластично говорить о международно-правовой действительности международ­ного договора при невозможности его исполнять внутри государств- контрагентов¹.

Этот вопрос затрагивает И. И. Лукашук^{[474] [475] и более подробно — В. М. Шуршалов. Последний считает, что любые отклонения от конституционных процедур государств делают международный дого­вор недействительным и это составляет «действующую норму совре­менного международного права»[476]. И. И. Лукашук, анализируя дого­ворную практику государств, наоборот, считает, что она «в большин­стве случаев придерживается того взгляда, согласно которому нельзя сомневаться или оспаривать право должностного лица, представля­ющего государство в международных отношениях, выступать с обя­зательными для его государства заявлениями, если при этом нет очевидного грубого нарушения (выделено мной. — А. Т.) конститу­ции»[477].}

При решении рассматриваемого вопроса нужно исходить из особенностей международного договора и международного права в целом. Прежде всего необходимо еще раз подчеркнуть, что субъекта­ми международных договоров могут быть государства или межгосу­дарственные организации. Именно государство в целом или между­народная организация, а не их отдельные органы выступают в международных отношениях как носители международной право­субъектности, элементом которой является договорная право- и дее­способность, то есть право заключать международные договоры. Но каждое государство имеет свою конституцию, свою форму правле­ния и устройства, свою систему государственных органов, наделен­ных определенной компетенцией. В частности, конституции госу­дарств, как мы видели, устанавливают, какие органы и при каких обстоятельствах имеют право заключать от их имени международ-

ные договоры. Внутреннее законодательство определяет и орган, которому предоставляется право ратификации, и перечень догово­ров, подлежащих обязательному одобрению парламентами, и после­довательность осуществления этих актов. Наконец, конституции не­которых государств определяют, каковы последствия несоблюдения указанных конституционных положений. Это и есть то, что буржу­азные юристы неправильно называют государственно-правовой дей­ствительностью международных договоров. На самом деле речь идет о порядке деятельности государственных органов по заключению и исполнению международного договора. Но установление этого по­рядка — внутреннее дело каждого государства. Международное пра­во не может его регулировать, ибо это означало бы недопустимое вмешательство в установленные конституцией правила взаимоотно­шений государственных органов.

Многие видные и авторитетные специалисты международного права согласны с этим положением. Так, еще Ф. Ф. Мартенс отме­чал: «Если верховная власть утверждает договор без спроса компе­тентного учреждения, то контрагент имеет право требовать его ис­полнения, ибо не его дело входить в рассмотрение, насколько содоговаривающееся правительство, утверждая трактат, нарушает свои законы»¹. В своей работе «Международное и внутригосудар­ственное право» Г. Трипель пишет: «Если есть какое-либо бесспор­ное положение международного права (в данном случае pacta sunt servanda. — А. Т.), то это значит, что государство не имеет права отказываться от исполнения международных обязательств или из­винять их неисполнение тем, что его законодательство не разрешает ему осуществление указанных актов»^{[478] [479]. Этой же точки зрения при­держиваются Л. Биттнер[480], Ч. Хайд, П. Гугенхейм[481], Дж. Фицморис и др. По мнению Хайда, в международном праве нет нормы, которая требовала бы от государств определенной конституционной проце­дуры при заключении и ратификации международных договоров[482]. Немецкий юрист Р. Бернхардт отмечает, что обязательство государ­ства, вытекающее из правомерно заключенного договора, не зависит от того, что ему запрещает его конституция. Эта точка зрения была высказана в ряде решений Постоянной Палаты Международного Правосудия, например в решении по делу польских границ в Данци­ге1 и в других решениях[483] [484].}

В Комиссии международного права рассматриваемая проблема подробно обсуждалась па XV и XVII (во второй части) сессиях в связи с формулированием статьи под названием «Положения внут­реннего права, касающиеся компетенции заключать договоры». Все эти дискуссии отражали приведенные выше различные точки зре­ния, имеющиеся в доктрине международного права.

Ряд членов комиссии, в том числе А. Гро (Франция), Р. Аго (Италия), С. Цуруока (Япония), Э. Кастрен (Финляндия), отстаива­ли точку зрения, согласно которой для международного права кон­ституционные ограничения не имеют значения.

Г. И. Тункин совершенно правильно указал на связь, которая существует между этим вопросом и процессом формирования дей­ствительного волеизъявления, что не может не учитываться. Затем он поставил важный вопрос о том, не следует ли пойти дальше и установить международно-правовую норму о недействительности договора, заключенного, например, главой государства или прави­тельством без согласия народа или его представителей, если такой договор затрагивает само существование государства как независи­мой единицы. Этого требует принцип национального самоопреде­ления. Такая позиция нашла поддержку у некоторых членов комис­сии — представителей Эквадора, Афганистана и др.^[485]

После длительного обсуждения была принята ст. 43, которая отражает третью, компромиссную точку зрения по данному вопросу, а именно, что государство не вправе оспаривать действительность международного договора, заключенного с нарушением какого-либо положения его внутреннего права, если только это нарушение «не было явным». На Венской конференции эта статья вызвала ожив­ленную дискуссию. Ряд государств, среди них Швеция, Франция, Швейцария, Япония, Пакистан, выступил за полное запрещение ссы­латься на нарушения своего внутреннего законодательства в каче­стве основания для оспаривания действительности международных договоров. Представитель Швеции Блике говорил, что ст. 43 проек­та ведет к вмешательству во внутренние дела и ослабляет принцип стабильности договоров. Противоположной была позиция латино­американских стран, которые настаивали на более широком тол­ковании этой статьи, ссылаясь на то, что их внутреннее право уста­навливает приоритет конституций над законами и договорами. Мексиканский представитель предложил, чтобы так называемые не­конституционные договоры рассматривались как невозможные к ис­полнению. На расширенное применение ст. 43 была направлена по­правка Венесуэлы¹.

И тот и другой подход были крайними. Статья 43 явилась компромиссной, удачно сочетая две противоположные концепции на этот счет, которые были выше подробно рассмотрены. Указанная статья ни в коем случае не подрывала принципа стабильности международных договоров, тем более если учесть принятие конфе­ренцией ст. 27, о чем будет сказано дальше.

Недостаток ст. 43 проекта состоял в том, что она не принимала во внимание степень важности норм внутреннего права, которые были нарушены при заключении международного договора, и сте­пень самого нарушения. Одной очевидности, о которой говорилось в ст. 43, было недостаточно, на что и обратила внимание советская делегация. Нарушение, даже несущественное, может быть очевид­ным. Но в этом случае оно также не должно служить основанием для оспаривания международного договора^{[486] [487]. В соответствии с этим со­ветская делегация поддержала поправку Украинской ССР и Перу, направленную на уточнение ст. 43 в указанном направлении, и она была принята.}

В окончательной редакции в Венской конвенции эта статья, ставшая ст. 46, гласит:

«1. Государство не вправе ссылаться на то обстоятельство, что его согласие на обязательность для него договора было выражено в нарушение того или иного положения его внутреннего права, касаю­щегося компетенции заключать договоры, как на основание недей­ствительности его согласия, если только данное нарушение не было

Глава VI. Юридическая действительность международных договоров 245 явным и не касалось нормы его внутреннего права особо важного значения.

2. Нарушение является явным, если оно будет объективно оче­видным для любого государства, действующего в этом вопросе доб­росовестно и в соответствии с обычной практикой».

Пункт 2 к этой статье был принят по поправке Англии. Едва ли он вносит ясность в понятие очевидного нарушения.

В целом эта статья представляется полезной, и СССР голосо­вал за нее.

Действительно, может случиться — и в практике государств это случалось не раз, — что договор заключен в нарушение положений конституции. Например, ратификация главой государства последо­вала до одобрения парламентом или вообще договор был заключен без консультации парламента и его одобрения. Если в этом случае государство, которое нарушило свое внутреннее право, не признает этого, то другое государство-контрагент также не вправе ставить под сомнение действительность такого договора, вступившего в силу, ссылками лишь на то, что первое государство не выполнило опре­деленные статьи своей конституции. Другое государство в случае сомнения может отказаться от заключения и ратификации такого договора, а не оспаривать заверения официальных органов о соблю­дении ими своих законов. Это было бы нарушением суверенитета и достоинства государства.

Важно, чтобы договор по своему содержанию и существу соот­ветствовал международному праву. Так, например, советско-италь­янский торговый договор от 7 февраля 1924 г. считался действитель­ным и вступил в силу в том же году в соответствии с его условиями (с момента обмена ратификационными грамотами), хотя он был ратифицирован итальянским королем до одобрения парламентом, которое последовало только в июне 1925 года¹. Если бы даже италь­янский парламент отказался post factum одобрить ратифицирован­ный договор, то он все равно был бы действительным и подлежал исполнению Италией, ибо раз данная ратификация не может быть взята обратно. Если же этот договор вследствие указанного обстоя­тельства был бы фактически неисполним, Италия несла бы ответ­ственность перед своим контрагентом за ущерб, причиненный неис­полнением договора^{[488] [489].}

Другое дело, если ратификация вообще не последовала. По­скольку отказ от нее не является нарушением международного права, государство не несет за него ответственность, ибо договор, согласно его условиям, не вступает в силу и не становится обязывающим. При этом не имеет значения тот факт, что договор был одобрен парла­ментом государства, со стороны которого последовал отказ от рати­фикации главой государства. (Здесь речь идет именно об одобрении, а не о ратификации парламентом.) Таких примеров также много в договорной практике¹.

«Международный договор» и его «действительность» есть по­нятия исключительно международного права. Поскольку это так, действительность международных договоров определяется нормами лишь международного, а не внутреннего права. Конституции и дру­гие внутригосударственные нормативные акты не могут определять действительность международных договоров, поскольку они не яв­ляются источниками международного права, обязательными для дру­гих государств. Ставить вопрос о том, является ли международный договор действительным с точки зрения конституции и других зако­нов того или иного государства, так же неправильно, как оценивать законность нормативного акта, принятого в одном государстве, с точки зрения законов другой страны. Поучительна в этом отноше­нии история рассмотрения в бундестаге западногерманского парла­мента договора 1970 года между СССР и ФРГ. Попытки правых оспорить его действительность с точки зрения Конституции ФРГ потерпели поражение. Специальная правовая комиссия бундестага пришла к заключению, что этот договор не противоречит конститу­ции страны^{[490] [491].}

В последнее время, пожалуй, только Конституция Эквадора 1946 года прямо устанавливала ее приоритет над международными договорами: «Конституция является высшим законом Республики. В соответствии с этим все законы, декреты, регламенты, предписа­ния, постановления, пакты или международные договоры, которые каким-либо образом находятся в противоречии с Конституцией или отступают от ее текста, не имеют силы» (ст. 189)^[492].

Итак, действительность международного договора не может быть государственно-правовой, она может быть только международно­правовой. Отсюда можно сделать вывод о том, что само по себе соблюдение государством своих внутренних законов при заключе­нии международного договора не делает договор действительным.

Противоположная точка зрения означала бы, что государство, ссылаясь на несоблюдение любой нормы своего конституционного права, могло бы односторонне отказаться от соблюдения междуна­родного договора под видом «внутригосударственной недействи­тельности», что привело бы к подрыву принципа pacta sunt servanda. Но государства не имеют права ссылаться на свои внутренние зако­ны в оправдание нарушения международного договора, отвечающе­го требованиям международного права¹.

С этой точки зрения является совершенно неосновательной попытка оспорить действительность Ялтинских соглашений под пред­логом их «неконституционности». Американский юрист С. Пэн ут­верждал, что содержание Ялтинских соглашений обязывало прези­дента США Ф. Рузвельта представить их на одобрение сената, но этого сделано не было, а потому соглашения недействительны. По мнению этого юриста, в связи со сменой президентов соглашения одного не обязательны для другого, пока они не одобрены сенатом^{[493] [494]. Все это не имеет никакого отношения к действительности Ялтин­ских соглашений. Это внутреннее дело США. Известно, что там ведутся споры по вопросу о компетенции президента в заключении международных договоров, некоторые предлагают ее ограничить, другие не согласны с этим[495]. Например, американец Ф. Аллен пред­лагает включить в Конституцию США по примеру прежней Консти­туции Эквадора положение: «Недействителен договор, который на­ходится в противоречии с конституцией Соединенных Штатов»[496]. Пока эти споры ведутся, действительность президентских соглаше­ний не подвергается сомнениям другими государствами, если эти соглашения не противоречат международному праву.}

Изложенная концепция отражает точки зрения буржуазных юристов по этому вопросу. Основной их порок, породивший споры, заключается в том, что они ограничиваются рассмотрением чисто формальной, внешней стороны дела, не касаясь существа и особен­ностей международного договора.

Международный договор есть результат согласования государ­ственных воль. Учитывая это, вопрос следует поставить так: может ли несоблюдение норм внутреннего конституционного права приве­сти к порокам полноценности соглашения государственных воль в международном договоре? Ответ на этот вопрос должен быть поло­жительным.

Конституции и другие внутригосударственные акты, устанав­ливая порядок взаимоотношений государственных органов при зак­лючении международных договоров, оказывают тем самым влияние и на сам процесс волеобразования и волеизъявления государств как субъектов международного права. (У международных организаций этот процесс определяется их уставами.) Как уже отмечалось, нару­шение установленного в конституциях процесса волеобразования может привести к таким существенным порокам воли, что она не будет подлинной волей государства и, следовательно, не сможет образовать действительного соглашения государств. Однако недей­ствительность международного договора в этом случае будет яв­ляться не просто результатом несоблюдения договаривающимся го­сударством тех или иных норм конституционного права, а следствием пороков его воли, отсутствия подлинного соглашения, то есть недей­ствительность и в этом случае будет определяться нормами между­народного права.

Таким образом, государства не могут ссылаться на свое внут­реннее законодательство в обоснование недействительности между­народного договора, за исключением случаев, когда нарушения внут­реннего законодательства государства ведут к существенным порокам государственной воли, в результате чего соглашение воль в между­народном договоре становится ничтожным с точки зрения междуна­родного права. Вот почему для договаривающихся государств небез­различно знать конституции друг друга и установленные ими процедуры заключения международных договоров.

Во избежание осложнений, которые могут возникнуть при прак­тическом осуществлении договора, представители государств долж­ны знать и учитывать процедуру заключения и введения договора в

Глава VI. Юридическая действительность международных договоров 249 силу, предусмотренную в конституции другой стороны, и с уважени­ем относиться к пей. Для иллюстрации правильного отношения к этому вопросу можно привести пример из договорной практики Советского Союза, в частности заключение 10 декабря 1944 г. дого­вора о союзе и взаимной помощи с Францией.

В период, предшествующий заключению этого договора, парла­мент Франции в силу известных событий не действовал, правитель­ство Французской Республики было только что организовано и име­ло статус временного, и Советскому правительству было не совсем ясно, какой орган Франции вправе заключать и ратифицировать проектируемый договор. В связи с этим глава Советского прави­тельства во время встречи с де Голлем, который тогда возглавлял временное правительство Франции, указал «на необходимость все­стороннего изучения этого вопроса, необходимость выяснения юри­дической стороны такого пакта, в частности вопроса о том, кто будет ратифицировать такой пакт во Франции»¹. После того как соответ­ствующие разъяснения были сделаны с французской стороны, дого­вор был заключен. Он был ратифицирован временным правитель­ством Франции 22 декабря 1944 г.^{[497] [498]}

Иногда договаривающиеся государства, чтобы избежать всяких недоразумений, включают в текст самого договора нормы своих конституций о порядке ратификации договоров. Так, например, в торговом соглашении между СССР и Швецией от 15 марта 1924 г. указывалось: «Настоящее соглашение будет подлежать ратифика­ции Центрального Исполнительного Комитета Союза и Е. В. короля Швеции при условии одобрения со стороны Риксдага». Аналогич­ное указание содержится в ст. XVII Конвенции о международной охране котиков от 7 июля 1911 г., в Договоре о примирительной процедуре и арбитраже между Польшей и Францией от 4 мая 1927 г. и в других договорах^[499]. В этом случае несоблюдение норм конституции договаривающихся государств будет одновременно несоблюдением условий самого договора о порядке его ратификации. Совершенная вопреки им ратификация одной стороны может рассматриваться

другой как несостоявшаяся, и договор не вступает в силу. Однако он может вступить в силу, как только условия ратификации будут исполнены всеми договаривающимися сторонами. Таким образом, вопрос о действительности здесь не возникает.

В некоторых договорах содержится лишь общая ссылка на не­обходимость соблюдения конституционной процедуры при ратифи­кации. Например, в ст. 110 Устава ООН говорится: «Настоящий Устав подлежит ратификации подписавшими его государствами, в соответствии с их конституционной процедурой». Такие же положе­ния есть в пакте Бриана-Келлога и во многих других. Но во всех этих случаях речь идет не о действительности международных дого­воров, а об их действии, введении в юридическую силу.

Б. Правомерность объекта и цели международного договора

Международные договоры должны иметь правомерный объект и цель, чтобы стать действительными. В советской науке междуна­родного права это считается общепризнанным. В ст. 15 проекта конвенции о международных договорах, представленного в Комис­сию международного права ООН в 1953 году, говорилось: «Между­народный договор или любое из его постановлений недействителен, если его исполнение связано с каким-либо действием, являющимся, согласно международному праву, неправомерным»¹.

Необходимость правомерности объекта и цели международного договора признают и многие буржуазные юристы, в том числе И. Блюнчли, Ф. Ф. Мартенс, Л. Стоянов, В. Даневский, Л. Оппен­гейм, Ч. Хайд, Ш. Руссо, Г. Кельзен, Дж. Фицморис и др. Однако они говорят об этом в самых общих чертах и главное не определяют основного критерия для установления правомерности или неправо­мерности объекта международного договора, почти совершенно иг­норируя новые прогрессивные принципы современного междуна­родного права. Встречаются и такие буржуазные юристы, которые утверждают, что международные договоры могут иметь любое со- держание^{[500] [501].}

Основным критерием при определении правомерности или не­правомерности объекта и цели международного договора являются основные принципы международного права как главные, наиболее общие и общепризнанные ею нормы, обладающие высшей юриди­ческой силой. Поскольку большинство основных принципов совре­менного международного права нашли свое общее договорное зак­репление в Уставе Организации Объединенных Наций, он в этом смысле, как правильно пишет Г. И. Тункин, является основополага­ющим документом и поэтому стоит выше всех других международ­ных договоров¹.

Основные принципы Устава ООН являются в то же время основными принципами современного международного права. По­этому все международные договоры, чтобы быть действительными, должны соответствовать Уставу ООН, его принципам. Междуна­родное право содержит принципы мирного сосуществования и со­трудничества равноправных государств, независимо от их социаль­ного строя. Вот почему правильно, отмечает М. Я. Рапопорт, будет сказать, что действительный международно-правовой характер мо­гут иметь только международные договоры, совместимые с принци­пами мирного сосуществования государств^{[502] [503].}

Если, например, государства заключили между собой договор о подготовке и совершении агрессии, о наступательном союзе, о вме­шательстве во внутренние дела других стран, об установлении коло­ниального режима в какой-либо форме, об оккупации частей откры­того моря и т. п., то такой договор не будет обладать качеством действительности, поскольку он имеет противоправный объект и цели, несовместимые с действующими принципами Устава ООН и международного права.

В Венской конвенции 1969 года рассматриваемый вопрос на­шел свое положительное решение в ст. 53, в которой устанавливает­ся, что «договор является ничтожным, если в момент заключения он противоречит императивной норме общего международного права». Кроме того, в ст. 64 предусматривается, что «если возникает новая императивная норма общего международного права, то любой суще­ствующий договор, который оказывается в противоречии с этой нормой, становится недействительным и прекращается». Из этих статей вытекает недействительность всех противоправных догово­ров, как могущих быть заключенными в будущем, так и всех заклю­ченных в прошлом, независимо от того, когда они были заключены. Международные договоры, которые с точки зрения старого между­народного права рассматривались как правомерные, например, дого­воры о наступательном союзе, о колониальном режиме, в процессе развития международного права стали незаконными и недействи­тельными. Это и нашло признание в ст. 53 и 64 Венской конвенции о праве договоров.

Не случайно эти статьи при их обсуждении на конференции подвергались резким нападкам со стороны империалистических го­сударств, которые увидели в них угрозу своим договорам, насиль­ственно навязанным ими народам Азии, Африки и Латинской Аме­рики. Поправка США на конференции имела целью подчинить императивные нормы национальным и региональным системам пра­ва, а поправка Англии предусматривала, что императивные нормы должны время от времени определяться в протоколах к конвенции. Подавляющим большинством эти поправки были отклонены конфе­ренцией, была принята поправка СССР и Румынии, уточнявшая, что императивная норма всегда носит общепризнанный характер¹. В новой, уточненной формулировке ст. 53 Венской конвенции импе­ративная норма общего международного права определяется как такая, которая «принимается и признается международным сообще­ством государств в целом как норма, отклонение от которой недопу­стимо и которая может быть изменена только последующей нормой общего международного права, носящей такой же характер». Голо­суя за эту статью, советская делегация заявила, что, по ее мнению, к императивным нормам относятся прежде всего основные принципы современного международного права^{[504] [505]. Такой подход соответствует практике государств и теории международного права, признающих существование как тех, так и других. Эго подтвердилось и на Вен­ской конференции по праву договоров, и на конференции по вопро­сам jus cogens, состоявшейся близ Афин в апреле 1966 года. В числе jus cogens упоминались такие общепризнанные принципы современ­ного международного права, как ненападение, уважение суверените­та государств, принципы Нюрнбергского трибунала и др.}

Среди основных принципов международного права особое зна­чение для определения правомерности объекта международного до-

Глава VI. Юридическая действительность международных договоров 253 говора и его действительности имеет принцип pacta sunt servanda (договоры должны неукоснительно соблюдаться). Из него с очевид­ностью вытекает, что государства обязаны воздерживаться от дей­ствий, противоречащих их договорным обязательствам, в том числе они не должны заключать договоров, противоречащих их обязатель­ствам по действующим договорам, ранее заключенным ими с други­ми государствами¹. Это, конечно, не значит, что государства не име­ют права заключать новых договоров во изменение или взамен прежних. Однако это допустимо только в соответствии с принципом pacta sunt servanda, в частности с правилами, относящимися к пере­смотру и прекращению международных договоров.

Иногда государства прямо включают в договор обязательство не заключать соглашений определенного рода. Так, в договорах о ненападении обычно предусматривается обязательство не участво­вать ни в каких международных соглашениях, направленных против одного из контрагентов. Аналогичные положения содержатся и в союзных договорах.

Нейтральные государства берут на себя по международным договорам обязательства не заключать как во время мира, так и во время войны никаких военных союзов, в том числе оборонительных или иных соглашений, которые могли бы втянуть эти государства в военный конфликт. Такие обязательства в настоящее время имеют Швейцария (в соответствии с международной декларацией от 20 марта 1815 г.), Австрия (в соответствии с австрийско-советским меморандумом от 15 апреля 1955 г., одобренным США, Англией и Францией в мае 1955 г.). Эти государства не вправе заключать с какими-либо другими государствами договоры военного характера.

Нельзя согласиться с Дж. Фицморисом, что государства могут в некоторых случаях брать на себя взаимоисключающие обязатель­ства и каким-то образом соблюдать их, поскольку «конфликт дого­воров не обязательно ведет к конфликту обязательств и, следова­тельно, к недействительности договоров»^{[506] [507].}

Договорные обязательства всегда вытекают из определенных договоров, и конфликт этих обязательств всегда ведет к конфликту самих договоров. В данном случае недействительность последних, заключенных в противоречие прежним договорам по тому же само-

му вопросу, будет зависеть от степени несовместимости с предыду­щими договорами.

На практике часто встречаются случаи, когда по одному и тому же вопросу заключаются различные международные договоры, при­чем в новом договоре принимают участие не все участники предыду­щего. Если эти договоры не носят взаимоисключающего характера, а скорее дополняют и уточняют друг друга, то встает вопрос не о действительности тех или других, а о порядке их применения. В тех же случаях, когда имеет место резкий конфликт между ними, встает вопрос о действительности последующих договоров.

К сожалению, в Комиссии международного права и в Венской конвенции о праве международных договоров эти различные случаи не приняты полностью во внимание, хотя проблема обсуждалась на 685-м, 687-м и 703-м заседаниях комиссии и на Венской конференции.

В начале (в докладах Г. Лаутерпахта и Дж. Фицмориса) вся проблема о соотношении предыдущих и последующих договоров целиком рассматривалась только с точки зрения их действительнос­ти. Во втором докладе X. Уолдока вопрос о коллизии договоров также рассматривался в разделе о действительности (ст. 14). Однако в комментариях к этой статье Уолдок высказался за то, чтобы рас­сматривать этот вопрос только в связи с применением договоров, и большинство членов комиссии согласились с ним. Как первый под­ход (Лаутерпахта и Фицмориса), так и второй (Уолдока) были край­ними. В результате появилась ст. 26 проекта (в конвенции ст. 30), которая пытается решить сложную проблему о соотношении преды­дущих и последующих договоров, заключенных по одному и тому же вопросу. Однако в ней не удалось учесть многообразие возможных ситуаций. Более того, в п. 4 (в) и 5 ст. 30 конвенция по существу санкционирует или молчаливо допускает заключение государствами договоров, противоречащих их обязательствам по предыдущим до­говорам с другими государствами, что не соответствует принципу pacta sunt servanda. Поэтому Советский Союз в своей поправке^[508] предложил увязать указанную статью с принципом pacta sunt servanda. Однако советская поправка принята не была. В связи с этим глава советской делегации на Венской конференции О. Н. Хлес­тов сделал заявление, что «п. 4 (в) указанной статьи не может рас­сматриваться как дающий право государству заключать договор, противоречащий обязательствам по предыдущему договору, заклю­ченному с государством, которое не является участником последую­щего договора»¹. Ввиду неудовлетворительного содержания ст. 30 СССР воздержался при ее голосовании. Он исходил из необходимо­сти укрепления принципа строгого соблюдения международных до­говоров.

Заключение международных договоров, противоречащих преж­ним, является одной из форм нарушения принципа pacta sunt servanda. Государства обычно протестуют против договоров, которые их контрагенты заключают в нарушение своих прежних договорных обязательств. Эта форма нарушения договоров является для импе­риалистических государств излюбленной и особенно часто применя­емой ими в отношении государств социалистического содружества^{[509] [510].}

Как уже отмечалось, важнейшим требованием международного права является соответствие всех международных договоров Уставу ООН как главному международному договору, воплощающему боль­шинство основных принципов современного международного права. Дж. Фицморис правильно заключает, что «если договор находится в противоречии с прежним договором, воплощающим общепризнан­ные принципы международного права, его недействительность обус­ловливается этим последним обстоятельством»^[511].

Можно сделать вывод, что все договоры, противоречащие прин­ципам и целям Устава ООН, недействительны. Однако этим значе­ние Устава ООН для определения юридической силы международ­ных договоров не ограничивается. Статья 103 Устава решает другую сторону юридической силы международных договоров, по сравне­нию с другими договорами, устанавливая приоритет обязательств по Уставу. Но это уже проблема применения и действия договоров, которая должна рассматриваться специально.

5.