Францувскія конституція конца ХУІІІ вѣка.

Конституція 1791 г, какъ первая пнсанная конституція въ Европѣипрототипъ всѣхъ послѣдующихъ.—Отношеніе ея къ политическимъ теоріямъ эпохи. — Положенныя въ ея основу начала народовластія, представительства и раздѣленія властей.

Французская конституція 1791 г. заслуживаетъ особаго вниманія, какъ первая писанная конституція новаго типа въ Европѣ, послужившая, въ большей или меньшей мѣрѣ, образцомъ отчасти по содержанію, главнымъ же образомъ по формѣ для всѣхъ почти конституцій, издававшихся послѣ нея въ отдѣльныхъ государствахъ.1 Правда, одновременно съ нею польскій конституціонный сеймъ, извѣстный подъ названіемъ „четырех- лѣтняго“ (1788—1792), собравшійся нѣсколько раньше, нежели учредительное собраніевоФранціи, тоже выработалъ конституцію, которая была даже провозглашена четырьмя мѣсяцами раньше окончательнаго принятія французской конституціи 1791 г.1). Дѣло въ томъ, однако, что сама польская конституція складывалась подъ вліяніемъ французскихъ же политическихъ идей, и это было чистою случайностью, что ее обнародовали раньше, чѣмъ французскую. Кромѣ того, задача во Франціи и въ Польшѣ была не одна и таже, такъ какъ въ первой изъ этихъ странъ долженъ былъ совершиться переходъ отъ абсолютизма къ политической свободѣ,—и это же потомъ происходило въ прочихъ неограниченныхъ монархіяхъ,—тогда какъ въ другой странѣ оказалось необходимымъ возсоздать центральную власть, пришедшую въ полное разстройство, и тѣмъ прекратить внутрен- [144]

нюю анархію, приводившую государство къ совершенной гибели х).

Конституція 1791 г. не просуществовала во Франціи иод- ного года, да и конституціи, которыя потомъ составлялись по ея образцу, далеко не были Воспроизведеніемъ того, что составляетъ ея особенность, и тѣмъ не менѣе она привлекаетъ къ себѣ и теоретиковъ государственнаго права, и историковъ конституціонныхъ движеній, какъ своеобразная попытка осуществить совершенно новую для того времени идею народной или демократической монархіи, сложившуюся во Франціи въ эпоху революціи. Мы уже знакомы съ политическими ученіями Монтескье, Руссо, Мабли, и большой интересъ представляетъ вопросъ, какъ воплотились эти ученія въ первомъ же крупномъ памятникѣ политическаго законодательства французской революціи. Совершенно не соглашаясь съ проф. Ковалевскимъ, будто между Монтескье и Руссо нѣтъ существенной разницы въ пониманіи ими основныхъ принциповъ правильнаго государственнаго устройства[145] [146]), тѣмъ не менѣе нельзя не принять высказанной имъ въ „Происхожденіи современной демократіи4" мысли о томъ, что современники революціи изъ идей политическихъ и экономическихъ писателей XVHI в. создали свою собственную доктрину, которую и положили въ основу законодательства эпохи. По совершенно вѣрному замѣчанію автора этого труда, разнорѣчія экономистовъ и политиковъ XVIII в. „были сглажены4 ближайшими послѣдователями ипо- пуляризаторами, болѣе или менѣе ихъ обезличившими, что, въ свою очередь, сдѣлало возможнымъ установленіе своего рода соціальнаго и политическаго катехизиса, въ которомъ давались согласованные отвѣты на всѣ важнѣйшіе вопросы времени.

ціонизма, теорій вмѣшательства и невмѣшательства государства, преклоненія предъ народнымъ суверенитетомъ и желанія раздѣлить послѣдній между королемъ, аристократіей и земельными собственниками, сложилась та революціонная доктрина, отраженіе которой можно найти въ наказахъ" l). He только въ наказахъ, прибавимъ здѣсь отъ себя, но и въ законодательствѣ, какъ это въ другихъ мѣстахъ отмѣчаетъ проф. Ковалевскій. Новое политическое зданіе, возведеніе котораго началось во Франціи въ 1789 r., было дѣйствительно попыткою примирить требованія народовластія съ сохраненіемъ вѣками сложившейся монархіи. Интересъ книги проф. Ковалевскаго именно въ томъ и заключается, что онъ старается выяснить самый генезисъ доктрины демократической монархіи и представить исторію разработки конституціи 1791 r., какъ опыта осуществленія этой доктрины на практикѣ. Онъ останавливается на этомъ предметѣ въ виду того, что теперь, спустя болѣе столѣтія, мы можемъ говоритъ о почти повсемѣстномъ торжествѣ на Западѣ новой формы государственнаго устройства, бывшейсоче- таніемъ противоположныхъ началъ народовластія и монархіи: „торжествующая демократія, говоритъ онъ, не разрываетъ союза съ наслѣдственнымъ представителемъ національнаго единства; еъ своей стороны, этотъ послѣдній все болѣе и болѣе отрѣшается отъ характера главы феодальной іерархіи, перваго дворянина своего государства; онъ признаётъ за собою новую миссію верховнаго посредника между классами и защитника интересовъ народныхъ массъ" 2). Для проф. Ковалевскаго королевская демократія конституціи 1791 r., такимъ образомъ, является политическою формою, которая, хотя во Франціи и потерпѣла неудачу,\' но потомъ нашла примѣненіе въ конституціяхъ другихъ странъ 3).

Въ основу конституціи 1791 г. были положены извѣстныя уже намъ начала представительнаго народовластія и раздѣле-

*) M.

2) Тамъ же, т. II, стр. VII.

8) Другую оцѣнку примиренію народовластія и монархіи дѣлаетъ проф. Терье въ своей книгѣ „Идея народовластія и французская револю> ція 1789 гЛ Объ обоихъ историкахъ см. мою брошюру „Работы русскихъ ученыхъ по исторіи французской революціи*. Спб. 1904 (отдѣльный оттискъ изъ „Извѣстій Спб. Политехническаго Института*, т. I).

L

ніявластей, о которыхъговоритъ и декларація правъ человѣка и гражданина. Авторы конституціи руководствовались и теоріями политическихъ писателей, комбинируя ихъ по своему, но ближе всего воспроизводи взгляды Мабли 1X и образцами, какіе представляли собою для нихъ англійское и американское устройство, конечно, въ томъ ихъ пониманіи, которое находили у теоретиковъ, начиная съ Монтескье [147] [148]). Принципъ народовластія они заимствовали у Руссо, у Мабли и у американцевъ, представительную систему и раздѣленіе властей—у Монтескье, у Мабли и у тѣхъ же американцевъ; идея раздѣленія властей вслѣдъ за Монтескье казалась имъ осуществленной въ англійской конституціи и дѣйствительно была полржена въ основу конституціи Соединенныхъ Штатовъ Сѣверной Америки. Они только не нашли нужнымъ и даже прямо признали противнымъ основному принципу своей основной теоріи создать не только какое бы то ни было подобіе англійской верхней палаты, какъ учрежденія аристократическаго, но и вообще какую бы то ни было вторую палату, исходя изъ того соображенія, что единая народная воля не должна выражаться посредствомъ двухъ различныхъ органовъ. Другими словами, представительство законодательной власти народа должно было быть единымъ, и сдерживать проявленіе народной воли въ такой формѣ не должно было никакое другое учрежденіе. Мирабо соглашался на однопалатную систему лишь подъ условіемъ предоставленія королю абсолютнаго veto, какъ того требовала теорія Монтескье[149]). Онъ опасался ввѣрить всю власть одному всемогущему собранію, говоря, что „не знаетъ ничего ужаснѣе, какъ суверенная аристократія изъ шестисотъ лицъ, которыя могли бы завтра объявитьсебянесмѣняемыми, послѣзавтра— наслѣдственными и кончили бы, какъ всѣ аристократіи всѣхъ странъ, захватомъ всего въ свои рукии, но въ учредительномъ собраніи господствовало недовѣріе къ королевской власти отчасти, какъ отголосокъ ученія о томъ, что исполнительная власть будетъ всегда врагомъ власти законодательной [150]), отча-

сти и болѣе всего, какъ результатъ нерскреняей политики Людовика XVI.

Рѣшая вопросъ, почему конституція 1791 г. вышла такою, а не иною, нужно постоянно имѣть въ виду, кромѣ теоріи раздѣленія властей, и постоянно дѣйствовавшее недовѣріе къ исполнительной власти, вообще считавшейся по самой природѣ своей склонною къ узурпаціи, и въ частности къ Людовику XVI, все поведеніе котораго внушало подозрѣніе собранію. He забудемъ, наприм., бѣгство короля въ іюнѣ 1791 r., повлекшее за собою кое-какія важныя измѣненія въ параграфахъ конституціи, которые касались положенія самого монарха въ его государствѣ. Попытка сочетать въ одномъ й томъ же государственномъ устройствѣ принципы народовластія и наслѣдственной монархіи могла-бы привести къ чему-либо положительному лишь при условіи обоюднаго довѣрія, а его-то и не было. Въэпоху выработки конституцій 1791 г. въ собраніи всѣ еще были монархистами, но монархистами, въ то же время не довѣрявшими ни монархическому началу, ни лично королю. Результатомъ было то, что монархическая по формѣ конституція имѣла со- вершенно республиканскую сущность.

Послѣ этихъ предварительныхъ замѣчаній познакомимся ближе съ самою конституціею 1791 г.

„Верховная власть, гласила эта конституція, едина, нераздѣльна, неотчуждаема и неотъемлема; она принадлежитъ націи; никакая часть народа и никакое отдѣльное лицо не можетъ приписывать себѣ пользованіе ею.

единственно происходятъ всѣ власти, можетъ пользоваться ими лишь посредствомъ делегаціи. Французская конституція есть представительная: представители націи суть законодательный корпусъ и король44. Такимъ образомъ по конституціи 1791 г. державная нація проявляла свою верховную власть черезъ двухъ своихъ уполномоченныхъ, изъ которыхъ однимъ былъ наслѣдственный король; такъ какъ, однако, традиціонная монархическая власть не была властью делегированною, и потому самое понятіе делегаціи несовмѣстимо съ представленіемъ о монархіи, то по существу дѣла конституція 1791 г. и была республиканской, имѣя лишь монархическую форму: она превращала королевское достоинство въ наслѣдственную республиканскую магистратуру совершенно въ духѣ политической tfeopm Мабли. Между этими двумя уполномоченными націи, т.-е. законодательнымъ корпусомъ и королемъ, согласно ученіямъ Монтескье и Мабли, произведено было раздѣленіе власти законодательной и исполнительной. Первая „поручается (est йёІёртё) національному собранію, составленному изъ временныхъ представителей, свободно избранныхъ народомъ, дабы собраніе это пользовалось ею съ королевской санкціей44. „Правительство есть монархическое: исполнительная власть делегируется королю, чтобы отправляться отъ его имени министрами и другими отвѣтственными агентами4*. Наконецъ, судебная власть, совсѣмъ какъ у Монтескье, делегировалась судьямъ, на время выбраннымъ народомъ. Вообше, по конституціи 1791 г. для замѣщенія должностныхъ лицъ широкое значеніе давалось принципу народнаго избранія, совершавшагося въ первичныхъ собраніяхъ самихъ гражданъ или въ департаментскихъ собраніяхъ выборщиковъ, выбранныхъ первичными.

Вопреки деклараціи правъ человѣка и гражданина, объявившей общее равенство въ правахъ, конституція 1791 г. раздѣлила гражданъ на активныхъ и пассивныхъ, признавъ значеніе первыхъ лишь за тѣми природными или натурализо-\' ванными французами, которые достигли двадцатипятилѣтняго возраста, имѣли осѣдлость въ городѣ или кантонѣ въ теченіе извѣстнаго времени, платили прямой налогъ, по крайней мѣрѣ, не менѣе, чѣмъ трехдневная заработная плата, не состояли ни у кого въ услуженіи за жалованье, числились на мѣстѣ жительства въ спискахъ національной гвардіи и принесли гражданскую присягу. Этою статьею конституціи устранялась изъ пользованія политическими правами бѣднѣйшая часть націи,

что вполнѣ соотвѣтствовало теоріямъ Монтескье н Мабли *). Въ собраніи была даже группа лицъ, желавшая, чтобы цензъ былъ опредѣленъ въ смыслѣ уплаты въ годъ шестидесяти франковъ Црямыхъ налоговъ, но возобладало болѣе демократическое мнѣніе, вслѣдствіе чего для зачисленія въ активные граждане достаточно было уплачивать отъ 3 до 6 франковъ въ годъ. Благодаря этому, можно предполагать, что активныхъ гражданъ во Франціи насчитывалось до четырехъ милліоновъ на два милліона гражданъ пассивныхъ, чтЬ все-таки позволяетъ намъ называть конституцію 1791 г. демократической, особенно по сравненію еъ дѣйствительно буржуазными конституціями 1814 и 1830 гг., когда число избирателей во Франціи было отъ 90 тысячъ (въ эпоху реставраціи) до 200— 240 тысячъ (въ эпоху іюльской монархіи). Bo всякомъ случаѣ, принятая учредительнымъ собраніемъ система ценза не могла расположить въ пользу конституціи народныя массыг тѣмъ болѣе, что сама незначительность ценза постоянно грозила множеству бѣднѣйшихъ гражданъ, пользовавшихся политическими правами, ихъ потерею при малѣйшихъ неблагопріятныхъ обстоятельствахъ. Поэтому нельзя, конечно, отрицать за установленіемъ избирательнаго ценза симптоматическаго значенія, какъ признака, характеризующаго общее, выражаясь современнымъ терминомъ, „буржуазное^ настроеніе учредительнаго собранія. Въ немъ, однако, все-таки раздавалась и защита всенароднаго избирательнаго права [152] [153]).

Идемъ далѣе. Активные граждане, по конституціи 1791 r., должны были составлять такъ называемыя первичныя собранія, гдѣ происходили выборы муниципальныхъ должностныхъ лицъ и особыхъ выборщиковъ (electeurs)—съ болѣе уже значительнымъ имущественнымъ цензомъ — для образованія въ каждомъ департаментѣ, на какіе была раздѣлена Франціяг особаго избирательнаго собранія (assemblee 6lectorale). Эго послѣднее выбирало, кромѣ департаментской администраціи, представителей въ національное собраніе, каковыми могли уже быть вообще активные граждане. Представители выбирались на два года (на одну легислатуру) съ правомъ переизбранія безъ перерыва лишь еще на два года и считались представителями

не отдѣльныхъдепартаментовъ, а всей націи,которыХъ притомъ не могли сйязывать никакія повелительныя инструкціи.

Законодательный корпусъ, состоявшій лишь изъ одной палаты, долженъ былъ непрерывно засѣдать два года,—что и называлось одной легислатурой,—обновляясь лишь на основаніи закона (de plein droit), т.-е. безъ созыва королемъ, который не могъ также и распускать законодательнаго корпуса. Конституція одному этому собранію предоставляла право предлагать и декретировать законы; въ его распоряженіе отдавались также финансы, національныя имущества, сухопутныя и морскія силы; объявленіе войны могло произойтитакже не нначе, какъ въ силу декрета національнаго собранія, изданнаго по формальному предложенію короля. Правда, королю давалось право отказывать въ своемъ согласіи на декреты законодательнаго корпуса, но это veto было только отсрочивающимъ: „разъ двѣ легислатуры, слѣдующія за тою, которая представила декретъ (на королевскую санкцію), одна за другою снова преДставятъ тотъ же самый декретъ и въ тѣхъ же выраженіяхъ, въ такомъ случаѣ будетъ считаться, что король далъ свою санкцію44.

Стоя на точкѣ зрѣнія необходимости раздѣленіявластей еъ предоставленіемъ королю власти исполнительной, учредительное собраніе понимало, однако, значеніе „монархическаго правительства44 въ смыслѣ простого исполненія народной воли. Облекая „короля французовъ44 такою исполнительною властью, копституція 1791 г , такъ сказать,требовала отъ него, чтобы онъ немедленно уже передалъ ее министрамъ и другимъ отвѣтственнымъ агентамъ; но конституція не допускала парламентарнаго министерства, т.-е. такого органа исполнительной власти изъ членовъ самого же законодательнаго корпуса, какимъ былъ англійскій кабинетъ, и какоґо добивался Мирабо,— и тѣмъ мѣшала образованію связующаго звена между королевскою властью и народнымъ представительствомъ; въ законодательномъ корпусѣ отвѣтственные министры короля могли встрѣчать только критику и оппозицію, ни въ коемъ случаѣ не поддержку и не содѣйствіе. Итакъ, положеніе короля въ государствѣ по конституціи 1791 г. характеризуется тѣмъ, что онъ не созывалъ и не распускалъ законодательный корпусъ, не пользовался законодательною иниціативою, имѣлъ право лишь отсрочивающаго reto и долженъ былъ дѣйствовать не иначе, какъ чрезъ посредство отвѣтственныхъ ми-

нистровъ, которые, однако, не были членами законодательнаго собранія. Правда, конституція 1791 r. объявляла, въ духѣ теоріи Монтескье, „личность короля священной и неприкосновенной", и, тѣмъ не менѣе, по той же конституціи, король долженъ былъ считаться отказавшимся отъ престола (sera cenge voir abdiqu6 }a royaute), если не присягнетъ конституціи или возьметъ назадъ данную присягу, если станетъ ве главѣ арміи противъ націи или формальнымъ актомъ не воспротивится такому предпріятію, задуманному отъ его имени, и если, удалившись изъ королевства, не вернется въ назначенный срокъ по приглашенію законодательнаго корпуса (эти пункты явились въ конституціи подъ вліяніемъ всего поведенія Людовика XVI и особенно подъ вліяніемъ его попытки бѣгства).

Принципъ народовластія, такимъ образомъ, былъ вполнѣ осуществленъ въ организаціи законодательной власти, которая бцла почти безраздѣльно ввѣрена національному собранію, да и своимъ отсрочивающимъ veto король пользовался опять-таки лишь въ силу делегированнаго ему народомъ же права. Ha томъ же принципѣ была основана и вся организація исполнительной и судебной властей. Конституція 1791 r., въ сущности, не давала монарху органовъ для отправленія этой функціи: ни король, ни министры не участвовали въ замѣщеніи административныхъ должностей и не могли смѣщать чиновниковъ, такъ какъ вся администрація была построена на началѣ народнаго избранія. Учредительное собраніе дало Франціи новое административное дѣленіе на департаменты, дистрикты и муниципалитеты, при чемъ не только не было сдѣлано различія между, органами центральнаго управленія и мѣстнаго самоуправленія, но еще былъ введенъ принципъзамѣщенія административныхъ должностей путемъ народнаго избранія въ первичныхъ и департаментскихъ собраніяхъ. Отдѣливъ строжайшимъ образомъ, въ силу теоріи Монтескье, администрацію отъ суда и сдѣлавъ первую совершенно независимою отъ контроля со стороны второго (къ ущербу гарантій личной свободы х), учредительное собраніе построило всѣ органы администраціи по одному типу; вездѣ были совѣщательныя коллегіи и исполнительные комитеты. Мѣстныя и притомъ именно выборныя власти вѣдали и общегосударственныя дѣла, оставаясь, однако, совершенно не-

зависимыми отъ центральнаго правительства, мало того,—считая себя даже въ правѣ ему при случаѣ не повиноваться. Организовавъ законодательную власть, учредительное собраніе совершенно таммъ обрвоожъ дезорганизовало власть всяол- нмтежьную: то, что давалось королю или вообще центральному правительству подъ именемъ такой власти, было, въ сущности, фикціей, ибо у короля не было даже органовъ для контроля надъ дѣйствіями административныхъ лицъ и учрежденій. Составители конституціи понимали всѣ недостатки старой централизаціи, но вмѣсто того, чтобы сочетать управленіе изъ центра чуь мѣстнымъ самоуправленіемъ, построили всю администрацію на началахъ самой крайней децентрализаціи, какъ бы осуществляя старую мысль д’Аржансона о королевской демократіи *)• Недовѣріе въ королевской власти, къ ея прежнимъ органамъ въ провинціяхъ, въ административной централизаціи вообще склонило учредительное собраніе въ тому, чтобы не только ввести въ жизнь Франціи мѣстное самоуправленіе, но н передать въ вѣдѣніе его органовъ то, что должно было бы остаться въ рукахъ центральнаго правительства и его органовъ на мѣстахъ.

Въ судебной организаціи произошло то же самое; не довѣряя старому судейскому сословію, учредительное собраніе не только не установило особыхъ апелляціонныхъ палатъ, подъ видомъ которыхъ могли бы возродиться старые парламенты, но даже и не требовало, чтобы судьи обладали необходимыми юридическими знаніями, опасаясь, какъ бы не возродилось старое судейское сословіе. Введши институтъ при- ояжныхъ засѣдателей для уголовныхъ дѣлъ (большое jury для преданія суду и малое для произнесенія приговора), учреди- тельное еобраніе сдѣлало выборными и судейскія должности, вакъ мировыхъ судей, такъ и членовъ департаментскихъ трибуналовъ (окружныхъ судовъ), т.-е. и здѣсь былъ примѣненъ принципъ народовластія.

Тому же принципу народовластія революція подчинила и церковную жизнь націи въ такъ называемомъ гражданскомъ устройствѣ духовенства, что было одною изъ величайшихъ политическихъ ошибокъ національнаго собранія. Епархіи должны были совпадать съ департаментами, и, кромѣ епископовъ и настоятелей приходовъ (cures), не должно было существовать

никакихъ другихъ духовныхъ титуловъ. Епископы и кюре были объявлены общественными должностными лицами, независимыми отъ папы, находящимися на государственной службѣ за жалованье отъ казны и занимающими свои мѣста по выбору въ соотвѣтственныхъ собраніяхъ гражданъ (именно гражданъ вообще, а не однихъ католиковъ), гдѣ вообще выбирались какъ выборщики и депутаты, такъ и члены административныхъ и судебныхъ учрежденій. Другими словами, гражданскимъ устройствомъ духовенства государство приравнивало церковь къ одному изъ своихъ вѣдомствъ, что въ корнѣ про- тиворѣчило идеѣ религіозной свободы, т.-е. предоставленія каждому вѣроисповѣданію устраивать свои внутреннія отношенія по-своему, лишь бы только при этомъ не нарушались общіе законы государства. Нежеланіе значительной части населенія подчиниться новому церковному строю, созданному государствомъ, вызвало со стороны послѣдняго. репрессіи, которыя повели къ религіозному междоусобію. Вообще, гражданское устройство духовенства (не своимъ демократическимъ обликомъ, конечно, а своимъ основнымъ взглядомъ на церковь, какъ на одно изъ гражданскихъ вѣдомствъ, обслуживающихъ государственныя нужды), гораздо болѣе соотвѣтствовало теоріи и практикѣ стараго порядка, нежели новому строю, который долженъ былъ быть основапъ на свободѣ вообще и въ частности установить религіозную свободу,—одинъ изъ примѣровъ того, какъ сама революція иногда, сама того не замѣчая, вступала на пути, проложенные старымъ порядкомъ. Только идя по этимъ путямъ, революція могла въ эпоху конвента дойти до установленія во Франціи законодательнымъ порядкомъ новыхъ культовъ.

Конституція 1791 г. просуществовала не долго, хотя ея составители проявили большую заботливость объ упроченіи ея существованія особымъ конституціональнымъ же закономъ *). Признавъ за націей неотъемлемое право измѣнять конституцію, но въ то же время считая въ интересѣ націи пользоваться своимъ правомъ реформировать статьи, неудобства которыхъ укажетъ опытъ, лишь способомъ, указаннымъ въ самой же конституціи, учредительное собраніе обставило „пересмотръ конституціонныхъ декретовъ“ такими формальностями,

1) Англія не знаетъ разлитія между простыми и конституціонными законами, но французская революція установила такое различіе.

L.

что первымъ двумъ легислатурамъ не давалось вообще права поднимать этотъ вопросъ, а затѣмъ требовалось, чтобы то или другое измѣненіе было предложено одинаковымъ образомъ тремя послѣдовательными легислатурами, лишь послѣ чего четвертая, да и то усиленная 249 новыми членами (всѣхъ было 743), могла приступить къ самому пересмотру. При соблюденіи этихъ условій конститупія 1791 г. должна была бы просуществовать неизмѣнною, по крайней мѣрѣ, десять лѣтъ, но она просуществовала лишь съ небольшимъ десять мѣсяцевъ.

Кромѣ крайне неблагопріятныхъ внѣшнихъ условій, среди которыхъприходилосьосуществлятьконституцію 1791 r., крушенію ея содѣйствовали причины, лежавшія и въ ней самой. Декларація правъ поставила естественныя нрава человѣка и гражданина выше всякаго положительнаго закона, а между тѣмъ конституціонный актъ 1791 г. въ одномъ отношеніи (по вопросу о пересмотрѣ) долженъ былъ въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ связывать національную волю, а въ другомъ (въ раздѣленіи гражданъ на активныхъ и пассивныхъ) протийо- рѣчилъ деклараціи, объявлявшей общее равноправіе. Нѣсколько параграфовъ конституціоннаго акта оказались плохой гарантіей противъ новаго проявленія національной воли, какъ бы послѣднее ни было случайно, а установленіе имущественнаго ценза, притомъ такого низкаго, при которомъ гражданинъ очень легко могъ лишаться политическихъ правъ въ силу какихъ-либо случайностей, вооружало противъ конституціи массу гражданъ. Въ этомъ заключалось одно внутреннее противорѣчіе конституціи. Другимъ противорѣчіемъ было то, что въ ней монархическая форма совсѣмъ не соотвѣтствовала республиканскому содержанію: первая показалась впослѣдствіи помѣхою людямъ, настроеннымъ на республиканскій ладъ, тогда какъ второе было причиной оппозиціи, въ какую стали къ ней не только дворъ, но и многіе конституціонные монархисты. Наконецъ, конституція 1791 г. совершенно разрушала всякую возможность управленія Франціей законною центральною властью, хотя и нодготовила почву для еще большей, чѣмъ прежде, централизаціи полнымъ уничтоженіемъ всѣхъ областныхъ особенностей, но такъ какъ нація привыкла къ повиновенію приказамъ, которые исходили изъ центра, то мѣсто центральнаго правительства, оставленное въ конституціи 1791 г. въ сущности незанятымъ, занято было впослѣд-

ствіи якобинскимъ клубомъ, стоявшимъ во главѣ цѣлыхъ сотенъ филіальныхъ отдѣленій въ провинціяхъ.

Крушеніе монархіи во Франціи подъ натискомъ народнаго возстанія въ Парижѣ 10 августа 1792 г. было въ то же время и крушеніемъ конституціи 179l г. Судьбу страны долженъ былъ рѣшить національный конвентъ, выборы въ который производились уже безъ цензовыхъ ограниченій, т. e. всенароднымъ голосованіемъ. Одноюизъ задачъ конвента было организовать во Франціи республику. За это дѣло взялись сначала жирондисты, выработавшіе проектъ новой конституціи, а послѣ ихъ паденія въ борьбѣ съ якобинцами составленіе конституціи перешло въ руки этой послѣдней партіи. Конвентъ принялъ ея проектъ въ іюнѣ 1793 r., послѣ чего представилъ его на утвержденіе первичныхъ собраній въ департаментахъ, оставшихся въ междоусобіи, которое тогда раздирало страну, вѣрными конвенту. Это было во Франціи первымъ плебисцитомъ, давшимъ въ данномъ случаѣ около 1.800.000 утвердительныхъ голосовъ на 111/з т. отрицательныхъ. Впослѣдствіи этимъ же способомъ народнаго утвержденія правительственныхъ предложеній пользовались оба Наполеона, когда чувствовали надобность въ полученіи санкціи для совершенной ими обоими узурпаціи власти или для найденныхъ ими необходимыми измѣненій въ конституціи. Извѣстно, что, не смотря на принятіе народомъ, конституція 1793 г. въ дѣйствіе не была приведена: пока длилась внѣшняя война, и происходила война гражданская, конвентъ долженъ былъ управлять Франціей на правахъ настоящей диктатуры. Только послѣ паденія главнаго революціоннаго диктатора, Робеспьера, 9 термидора, т.-е. 28 іюля 1794 r., конвентъ выработалъ конституцію, которая подъ названіемъ конституціи Ш года была, дѣйствительно, приведена въ исполненіе и просуществовала до конца 1799 г.

Конституціи жирондистовъ и якобинцевъ имѣли много родственныхъ чертъ. Обѣ онѣ, составленныя горячими приверженцами ученія Руссо, стремились осуществить во Франціи, насколько это казалось возможнымъ, принципъ непосредственнаго участія народа въ законодательствѣ. Именно съ этой стороны оба проекта 1793 г. и заслуживаютъ быть разсмотрѣнными, хотя ни проектъ жирондистовъ, ни якобинская консти- туція,—которая тоже, въ сущности, осталась проектомъ, — не были приводимы въ исполненіе и потому не оказали никакого вліянія на судьбы Франціи. Главное различіе между обоими

КОНСТИТУЦ. ГОСУДАРСТВО. 13

планами заключалось въ томъ, что якобинскій былъ болѣе практичнымъ, болѣе удобоисполнимымъ.

Отмѣтимъ, прежде всего, революціонный духъ, которымъ отличаются оба проекта. При разсмотрѣніи жирондистской и якобинской декларацій было\' упомянуто о признаніи въ нихъ права возмущенія противъ тирадніи *). „Въ каждомъ свободномъ правленіи, обѣщала жирондистская декларація, способъ сопротивленія различнымъ актамъ угнетенія долженъ быть уноря- доченъ закономъ". Якобинцы въ своей деклараціи прямо объявляли самымъ священнымъ правомъ и самою неуклонною обязанностью каждой фракціи народа ннсуррекцію противъ нарушенія правительствомъ народныхъ правъ и даже рекомендовали „свободнымъ людамъ" немедленно умерщвлять всяваго, кто узурпировалъ бы принадлежащую народу верховную власть.

Сущность самого жирондистскаго проекта заключалась въ слѣдующемъ. Исполнительная власть должна была принадлежать семи министрамъ, непосредственно выбираемымъ всѣмъ народомъ на первичныхъ собраніяхъ, которыя непосредственно же должны были выбирать на одинъ годъ и законодательный корпусъ. Первичнымъ собраніямъ, далѣе, предоставлялось право принимать и отвергать конституцію или конституціонныя измѣненія, отвѣчать на вопросы законодательнаго корпуса касательно желаній гражданъ и предлагать законодательному корпусу на обсужденіе разные вопросы, по собственной иниціативѣ. Проектъ дѣлилъ всѣ законодательные акты на законы въ собственномъ смыслѣ и на декреты. Каждому гражданину предоставлялось предлагать новые законы или измѣненія въ старыхъ, разъ онъ находилъ пятьдесятъ человѣкъ въ своемъ первичномъ собраніи, которые нбдписывали его предложеніе: принятый большинствомъ голосовъ проектъ поступалъ бы на разсмотрѣніе всѣхъ первичныхъ собраній того же департамента, наконецъ въ законодательный корпусъ (каждый разъ, въ случаѣ принятія большинствомъ). Если бы законодательный корпусъ отвергъ такой законъ, то долженъ былъ бы отправить его на разсмотрѣніе первичныхъ собраній всей Франціи и т. д. Той же процедурѣ должны были подвергаться и конституціонныя измѣненія, для разсмотрѣнія которыхъ законодательный корпусъ, не расходясь самъ, обязанъ былъ бы созвать особый національный конвентъ. Если бы предложеніе, отвергнутое законодательнымъ

корпусомъ, было прнвлто большинствомъ голосовъ во всѣхъ первичныхъ собраніяхъ Франціи, то должно было бы совершиться обновленіе законодательнаго корпуса безъ права переизбранія тѣхъ его членовъ, которые вотировали противъ предложенія. По жирондистскому проекту, только декреты не подлежали такой „цензурѣ народа надъ актами національнаго представительства “.

Проектъ былъ, конечно, весьма непрактиченъ, но въ немъ тѣмъ не менѣе была н серьезная мысль, нашедшая впослѣдствіи и практическое осуществленіе—только не во Франціи— въ такъ называемыхъ народной иниціативѣ и референдумѣ. Исходя изъ той же идеи, якобинская конституція была въ сущности гораздо болѣе удобоисполнимою. Конституція 4793 г. въ принципѣ также объявляла непосредственный суверенитетъ народа: „верховный народъ есть совокупность (universalite) французскихъ гражданъ“, и ему принадлежитъ право законодательныхъ рѣшеній. Ho рядомъ съ сувереннымъ народомъ признавалось существованіе н представительнаго учрежденія— законодательнаго корпуса, единаго, нераздѣльнаго и непрерывнаго, выбираемаго на годъ съ правомъ издавать декреты и только предлагать законы. Проекты законовъ, принятые законодательнымъ корпуеомъ, должны были печататься и разсы- латься во всѣ общины республики. Если въ теченіе сорока дней одна десятая часть первичныхъ собраній въ половинѣ общаго числа департаментовъ плюсъ одинъ департаментъ не onpor тестуетъ предложенія, проектъ дѣлается закономъ, и лишь въ противномъ случаѣ созываются первичныя собранія, на которыхъ, впрочемъ, народъ могъ вотировать только да или нѣтъ. Что касается до исполнительной власти, то конституція 1793 г. вручила ее особому комитету изъ двадцати четырехъ членовъ, назначаемыхъ законодательнымъ корпусомъ изъ лицъ, представленныхъ департаментскими собраніями. Наконецъ, десятая часть первичныхъ собраній въ половинѣ общаго числа департаментовъ плюсъ одинъ въ каждый моментъ могла требовать пересмотра конституціи. Административная система сохранялась въ конституціи 1793 г. таже, которая была установлеца учредительнымъ собраніемъ, т.-е. оставлялась полнѣйшая децентрализація, которой на дѣлѣ, впрочемъ, не было, такъ какъ конвентъ разсыдалъ no странѣ своихъ коммиссаровъ съ неограниченными полномочіями \').

\') Замѣтимъ еще, что въ конституціи 1793 г. были статьи, касавшіяся

13*

Если жирондисты и якобинцы составляли свои конституціи, подъ сильнѣйшимъ вліяніемъ идей „Общественнаго договора“„ то конституція Ш года, составленная низвергшими якобинское владычество термидоріанцами, была во многомъ возвращеніемъ къ принципамъ автора „Духа законовъ“. Новая республиканская конституція была принята конвентомъ въ августѣ 1795 r., послѣ чего была утверждена первичными собраніями (милліономъ голосовъ противъ 50 т.). При составленіи этой конституціи имѣлись въ виду не только отвлеченныя теоріи и иностранные образцы, но и свой собственный историческій опытъ. Докладчикъ проекта конституціи въ конвентѣ (Буасси д’ Англа) особенно настаивалъ на опасности одного- собранія безъ\'плотины, которая его сдерживала бы, т.-е. безъ раздѣленія представительства на двѣ палаты, дабы одна, подлежа контролю другой, была осмотрительнѣе въ своихъ рѣшеніяхъ, а другая могла предупреждать ошибки первой. „Всѣ власти, прибавлялъ къ этому докладчикъ, происходятъ отъ народа, но такъ какъ онъ не можетъ самъ ими пользоваться, ему нужно делегировать ихъ такимъ образомъ, чтобы ни одна власть не могла его угнетать". Это было прямо возвращеніемъ къ теоріи Монтескье. Мы уже видѣли, что вопросъ о двухпалатной системѣ представительства ставился въ учредительномъ собраніи, но верхняя палата была тогда отвергнута даже Мирабо, думавшимъ, что достаточно будетъ королевскаго противъ злоупотребленій властью со стороны собранія. То, чего, однако, опасался Мирабо, случилось, и единое собраніе сдѣлалось, дѣйствительно, деспотическимъ. Составители конституціи IH года, какъ разъ во избѣжаніе повторенія тиранніи со стороны національнаго представительства, и нашли нужнымъ раздѣлить его на двѣ палаты, или „совѣта"—совѣтъ пятисотъ и совѣтъ старѣйщйнъ изъ 250 членовъ: первый „предлагалъ" законы, второй ихъ „одобрялъ". Этой конституціей, далѣе, исполнительная власть поручалась пяти директорамъ, составлявшимъ директорію, при чемъ ея составъ обновлялся ежен международныхъ отношеній: „Французскій народъ — другъ и естественный союзникъ свободныхъ народовъ; онъ не вмѣшивается въ дѣда правленія другихъ націй и не терпвтъ, чтобы другія націи вмѣшивались въ ere собственныя дѣла; онъ даетъ убѣжище иностранцамъ, изгнаннымъ изъ оте чества за дѣло свободы, но отказываетъ въ убѣжищѣ тираннамъ; онъ не заключаетъ мира съ иепріятелеыъ, занимающимъ его территорію".

тодно выходомъ (по жребію) одного изъея членовъ и замѣщеніемъ вакансіи совѣтомъ старѣйшинъ по списку десяти кандидатовъ, представлявшемуся совѣтомъ пятисотъ. Директорія назначала министровъ,[154] посланниковъ, генераловъ и всѣхъ чиновниковъ, которые яе были выборными. Раздѣленіе властей было полное: депутаты не могли быть министрами; директоріи не было дано ни малѣйшаго участія въ законодательствѣ; какъ директорія не имѣла права распустить или отсрочить совѣты, такъ и послѣдніе не были въ правѣ отставить директоровъ. Въ этомъ былъ большой недостатокъ: двѣ власти ставились рядомъ, но безъ всякой связи между собою; въ случаѣ же столкновенія между ними, не существовало средства разрѣшить кризисъ (напримѣръ, или роспускомъ совѣтовъ и обращеніемъ къ націи, или выходомъ въ отставку министровъ), что повело впослѣдствіи къ ряду государственныхъ переворотовъ 1). Мало того, раздѣленіе исполнительной власти между пятью директорами вело къ конфликтамъ и между ними, выходомъ изъ которыхъ опять являлось простое правонарушеніе. Bce это дѣлало конституцію Ш года весьма неустойчивою, и низверженіе ея Наполеономъ Бонапартомъ было лишь завершеніемъ тѣхъ ея нарушеній, которыя начаты были самими конституціонными властями (да и въ заговорѣ Бонапарта участвовали два директора). Наконецъ, въ принципѣ конституція Ш года удерживала всеобщую подачу голосовъ на выборахъ, но возвращалась къ двухстепеннойснстемѣ выборовъ 1791 г. съ значительнымъ цензомъ для выборщиковъ. Что касается до администраціи, то въ конституціи Ш года замѣтно уже нѣкоторое стремленіе подчинить мѣстныя власти центральному правительству. Это выразилось въ дарованіи послѣднему права временно отрѣшать отъ должности или смѣщать эти власти (выборныя департаментскія и муниципальныя директоріи) и въ учрежденіи при нихъ особыхъ правительственныхъ коммисса- ровъ въ роли контролеровъ, наблюдавшихъ за исполненіемъ законовъ.

Опытъ съ введеніемъ во Франціи республиканскаго строя окончился неудачей. Сначала страна управлялась своего рода диктатурой конвента, а когда, наконецъ, была приведена въ дѣйствіе республиканская конституція, то за однимъ ея нару-

шеніемъ со стороны республиканскихъ властей слѣдовало второе, третье, пока переворотъ Ів брюмера не отдалъ Франціи> подъ власть счастливаго полководца.. Такъ называемая консульская конституція Or^l г.) лишь по формѣ была республиканской, по существу же — монархической, н мало-по-малу представительныя учрежденія превратились въ простую декораціи>, за которою скрывался настоящій абсолютизмъ. Принципъ народнаго представительства былъ, однако, консульствомъ и имперіей сохраненъ, а введеніе конституціи VIII г.,равно какъ и произведенныя въ ней въ 1802 и 1804 гг. измѣненія были утверждены всенароднымъ голосованіемъ. Въ общемъ, однако, исторія Франціи той эпохи показала, что одного голаго признанія народовластія было еще не достаточно для основанія дѣйствительно свободнаго, дѣйствительно народнаго и дѣйствительно правового государства.