§ 3. Отказ от автономии статуса обвиняемого

Вопрос о том, нужен ли предварительному расследованию институт обвиняемого, в отечественной правовой науке вызвал меньший резонанс, чем любая из рассмотренных ранее проблем. Тем не менее, его актуальность несомненна.

Рассуждая о желательности отказа от института привлечения в качестве обвиняемого, сторонники такой реформы указывают, в частности, на опыт Германии^[590]. Как было показано^[591], в немецком уголовном процессе Angeschuldigter (обвиняемый) - это лицо, в отношении которого было возбуждено публичное обвинение (§ 157 УПК ФРГ). При этом момент его возбуждения совпадает с окончанием досудебного производства. Данная особенность германской модели сложилась в 70-х годах прошлого столетия, причиной чему стало упразднение предварительного следствия.

Дело в том, что согласно классическим воззрениям, возбуждение публичного обвинения осуществляется при переходе процессуального господства над уголовным делом к судебному ведомству^[592]. Поскольку же классическое предварительное следствие имеет судебную природу, такой переход возможен и до окончания предварительного производства.

Разумеется, сведений, собранных в рамках традиционного дознания, бывает недостаточно для обвинения конкретного субъекта. Поэтому в описанной модели допускается первоначальное возбуждение неперсонифицированного уголовного иска^[594]. В результате возникает потребность в дальнейшей персонификации производства по делу. Именно для решения этой проблемы и был создан механизм привлечения в качестве обвиняемого. В этом контексте понятно, почему в Г ермании, упразднившей предварительное следствие, данный механизм отсутствует. Во Франции же, сохранившей дифференциацию предварительного расследования, сохранился и аналог привлечения в качестве обвиняемого, ныне именуемый «привлечением к рассмотрению»^[595].

В дореволюционную эпоху российское досудебное производство было организовано по французским лекалам^[596]. Соответственно, его неотъемлемой частью был механизм привлечения лица в качестве обвиняемого и предъявления ему обвинения^[597]. Впрочем, в указанный период соответствующая деятельность ещё не была окончательно институционализирована^[598]. Этот факт объясняет не совсем точное мнение отдельных исследователей об отсутствии её регламентации

в Уставе уголовного судопроизводства^[599].

С приходом советской власти отечественное предварительное следствие начало терять свои судебные черты. Поэтому советская наука связала понятие уголовного иска не с началом предварительного следствия, а, напротив, с его окончанием и утверждением обвинительного заключения^[600]. Но если деятельность следователя лишена судебной природы и лишь предшествует возбуждению уголовного иска, то неизбежно возникает вопрос: должны ли персональные пределы производства по делу устанавливаться ещё на досудебном этапе? А если нет, то может ли обвиняемый быть субъектом предварительного расследования?

При беглом взгляде на поставленные вопросы может показаться, что положительный ответ на них невозможен.

Например, Европейский суд по правам человека, толкуя термин «обвинение» (“charge’") в ст. 6 ЕКПЧ, понимает под ним любое «официальное уведомление лица компетентными властями, что существует предположение о совершении им преступления». К такому уведомлению суд приравнивает случаи «существенного воздействия на положение подозреваемого лица»^[602]. Верховный Суд Российской Федерации в ряде случаев также использует широкую трактовку понятия «обвиняемый», обозначая этим термином «любое лицо, права и свободы которого существенно затрагиваются или могут быть существенно затронуты действиями и мерами, свидетельствующими о направленной против него обвинительной деятельности, независимо от формального процессуального

статуса»^[603].

Очевидно, что при таком подходе использование рассматриваемых понятий возможно не только во французской, но и в германской модели досудебного производства. Поэтому неудивительно, что в ФРГ в число участников уголовного процесса наряду с упомянутым выше Angeschuldigter традиционно входит Beschuldigter, причём эквивалентом этого понятия в русском языке также служит слово «обвиняемый».

Наделение лица данным статусом является следствием так называемой инкульпации (Inkulpation), что можно также перевести как обвинение. Хотя в немецкой правовой науке нет единого мнения о моменте окончания инкульпации, несомненно то, что это понятие не имеет прямого отношения к уголовному иску. Если статус Angeschuldigter возникает у лица лишь в момент возбуждения публичного обвинения, то статусом Beschuldigter наделяется гражданин, в отношении которого имеется подозрение в степени, достаточной для открытия предварительного расследования^[604].

Похожую дифференциацию статусов обвиняемого провёл и австрийский законодатель в ходе реформы уголовного процесса, имевшей место в 2004 г. Действующий УПК Австрии проводит различие между Beschuldigter и Angeklagter. При этом лишь статус последнего привязан к моменту завершения дознания с направлением в суд обвинительного заключения. Что касается Beschuldigter, § 48 I No 1 УПК Австрии устанавливает, что этот термин применим к «любому лицу, на основании определённых фактов явно подозреваемому в совершении уголовно наказуемого деяния, если в отношении него в связи с указанным подозрением ведётся расследование либо применяются меры процессуального принуждения».

Как видно, в настоящее время содержание понятия Beschuldigter в австрийском и немецком законодательстве почти одинаково. Однако интересно, что ранее ситуация была иной. В Германии связь между статусом Beschuldigter и предъявлением публичного обвинения отсутствовала изначально. До реформы 1974 г. для обозначения ответчика по уголовному иску немецкий законодатель, как и сегодня, использовал термин Angeschuldigter^[605]. То есть в Германии проведённая реформа практически не повлияла на дифференциацию статусов обвиняемого.

Что же касается Австрии, в ней до реформы 2004 г. понятие Beschuldigter имело иное значение. Именно этим термином в австрийском дореформенном законодательстве обозначалось лицо, ставшее адресатом публичного обвинения^[606]. Других участников, которых можно было бы назвать обвиняемыми, в тот период в досудебном производстве не было вовсе. Унифицируя предварительное расследование, разработчики упомянутой реформы оказались перед выбором: либо устранить обвиняемого из числа его субъектов, либо наполнить это понятие новым содержанием. В конечном итоге предпочтение было отдано второму варианту.

Приведённые примеры наглядно демонстрируют, что отход от французской модели не требует непременного исключения обвиняемого из числа участников досудебного производства.

Что касается пределов производства in personam, момент их закрепления напрямую зависит от правовой природы лица, осуществляющего предварительное расследование. Французская идея судебного предварительного следствия требует достаточно ранней персонификации уголовного преследования. В германской же модели, где в большинстве случаев расследование фактически производится полицией, круг лиц, предстающих перед судом, очерчивается лишь по окончании досудебного этапа.

Как было сказано выше, советская наука отказалась признавать судебный характер предварительного следствия и потому связала момент возбуждения публичного иска с завершением расследования. Тем не менее, советский следователь не был превращён в чиновника полиции. Хотя его правовая природа была размыта, он всё же сохранил целый ряд судебных черт. Поэтому в советском уголовном процессе границы производства по делу in personam устанавливались ещё на предварительном следствии самим следователем (посредством предъявления обвинения).

Поскольку постсоветские законодатели также не лишили следователя судейских атрибутов, унаследованных им из дореволюционного прошлого, отказ от французского подхода к решению этого вопроса на данном этапе едва ли возможен. Уже в силу этого полная ликвидация института привлечения в качестве обвиняемого на постсоветском пространстве немыслима.

Анализируя проблему автономии статуса обвиняемого, важно помнить и о том, что в отечественной традиции выдвижение обвинения всегда требовало высокой степени обоснованности. Если в Австрии и Германии для акта инкульпации хватает простого подозрения, то советское законодательство указывало на необходимость доказательств, достаточных для обвинения^[607].

Следует подчеркнуть, что в период активного обсуждения этого вопроса наделение преследуемого лица статусом обвиняемого было единственной возможностью его формального вовлечения в уголовный процесс^[610]. Попытки следователей выработать contra legem иные аналоги инкульпации решительно пресекались прокуратурой. В 1937 г. Прокурором СССР был издан Циркуляр «О повышении качества расследования»^[611], предписавший «устранить из следственной практики фигурирование на следствии того или иного лица в положении «подозреваемого». Поскольку же требования о доказанности предъявляемого обвинения на тот момент ещё были размыты, названный документ призывал следователей при наличии «данных, указывающих на совершение лицом преступления», немедленно привлекать его в качестве обвиняемого.

Вполне естественно, что по окончании дискуссии, когда высокий уровень требований к обоснованности обвинения получил всеобщее признание, выполнение изложенных предписаний стало невозможным. Пребывая в статусе свидетеля, заподозренное лицо практически не имело возможностей для защиты своих прав. В то же время привлечь его в качестве обвиняемого в отсутствие достаточной совокупности доказательств следователь не мог. Понимая безвыходность сложившейся ситуации, советский законодатель решил поддержать раскритикованную прокуратурой практику, наделив подозреваемых особым процессуальным статусом^[612].

Именно это решение законодателя и стало причиной современных споров об автономии статуса обвиняемого. Дело в том, что подозреваемый, вступающий в предварительное расследование на достаточно раннем этапе, оказался более близким аналогом немецко-австрийского Beschuldigter, чем обвиняемый, вовлекаемый в досудебное производство лишь ближе к его окончанию. Но если германская модель справляется с защитой прав лица, наделяя его одним статусом, сохраняющимся на протяжении всего дознания, насколько разумно и дальше придерживаться советской градации? Не стоит ли последовать немецкому примеру, не меняя статус подозреваемого до завершения предварительного расследования?

Ответ на поставленный вопрос мог бы быть положительным, если бы привлечение лица в качестве обвиняемого не давало ему никаких новых преимуществ. По мнению Б.Я. Гаврилова^[613], на данный момент такие преимущества отсутствуют, поскольку постсоветские законодатели предоставили право на получение помощи защитника не только обвиняемому, но и подозреваемому^[614]. Однако это утверждение представляется спорным. Думается, что наделение лица статусом обвиняемого предоставляет ему ряд возможностей, перенос которых на более ранний этап предварительного расследования попросту немыслим.

Как отмечалось, момент принятия решения о привлечении лица в качестве обвиняемого не может выбираться произвольно. Соответствующее постановление должно выноситься при появлении доказательств, в достаточной мере свидетельствующих о виновности конкретного лица^[615]. Другими словами, если подозрение означает лишь предположение, основанное на неких данных, то обвинение выражает уверенность, основанную на доказательствах^[616]. Пожалуй, уже сама возможность узнать о переходе от предположения к уверенности говорит о полезности статуса обвиняемого. Между тем, указанное отличие имеет куда большее значение.

Во-первых, уверенность в виновности лица позволяет составить первоначальную формулировку обвинения. Как итог, его положение становится более стабильным и он получает более ясное и полное представление о том, от чего именно ему следует защищаться.

Во-вторых, с момента возникновения такой уверенности возникает возможность сообщить лицу о её законных основаниях. Конечно, речь не идёт о полном раскрытии материалов дела. Но даже знание источников доказательственной информации может повлиять на эффективность защиты. Поэтому обвиняемый, знающий и о существе, и об основаниях обвинения, наделяется особым, часто недоступным подозреваемому правом быть допрошенным в определённый законом срок. Это даёт ему возможность не только выразить своё отношение к обвинению, но и представить контрдоводы, способные поколебать уверенность следователя^[617].

В-третьих, необходимость обоснования обвинения позволяет использовать привлечение в качестве обвиняемого как барьер, препятствующий необоснованному применению мер пресечения.

Как видно, автономия статуса обвиняемого отнюдь не бесполезна. Простое упразднение данного института привело бы к существенному сокращению гарантий, обеспечивающих право на защиту. Более того, было бы неверно думать, что законодателями Германии и Австрии все эти преимущества просто отметаются. Дело в том, что на самом деле под единым понятием Beschuldigter (обвиняемый) скрывается не один, а два различных участника предварительного расследования.

В первой главе диссертации уже указывалось, что одной из важнейших категорий немецкого уголовного процесса является подозрение (Tatverdacht). При этом последнее может иметь три степени: первоначальную, серьёзную и достаточную. Наличие низшей из них позволяет начать производство по делу и осуществить инкульпацию, приводящую к появлению Beschuldigter. Появление достаточного подозрения свидетельствует о возможности завершения дознания и наделения подозреваемого статусом Angeschuldigter. В рассматриваемом же контексте наибольший интерес представляет средняя степень - серьёзное подозрение. Лишь при его возникновении закон позволяет применить к лицу заключение под стражу (§ 112 I УПК ФРГ), временный запрет осуществлять профессиональную деятельность (§ 132a УПК ФРГ), временное лишение права управления транспортным средством (§ 111a УПК ФРГ), а также ряд других принудительных мер. Аналогичные положения действуют и в Австрии.

Иными словами, в германском (и австрийском) досудебном производстве помимо «простого» обвиняемого (Beschuldigter) существует также обвиняемый (Beschuldigter), находящийся под серьёзным подозрением. Такая дифференциация позволяет преследуемому лицу узнавать об усилении подозрения и защищаться от необоснованного ограничения прав и свобод. Тем не менее, советский подход представляется более эффективным. Во-первых, наличие в предварительном расследовании двоих участников с различным правовым положением, но единым наименованием сложно признать удачным решением. Во-вторых, использование категории подозрения не обеспечивает реализацию всех гарантий, предоставляемых обвиняемому в отечественном уголовном процессе. Наконец, граница, отделяющая серьёзное подозрение от первоначального, является достаточно размытой.

Таким образом, в настоящее время основания для отказа от автономии статуса обвиняемого на предварительном расследовании отсутствуют. Однако, как уже было сказано, некоторые постсоветские реформаторы всё же решились на этот шаг. В частности, такую попытку предпринял законодатель Казахстана. Впрочем, её едва ли можно признать удачной, поскольку теперь на стадии предварительного расследования преследуемое лицо может примерить на себя уже не два, а целых четыре различных статуса.

Первый из них возникает в том случае, когда гражданин, упомянутый в заявлении о преступлении, вызывается для дачи показаний. В отличие от Австрии, где данный субъект рассматривался бы как обвиняемый (Beschuldigter), в Казахстане он занимает положение «свидетеля, имеющего право на защиту» (ч. 5 ст. 78 УПК)^[618]. При обнаружении новых данных, указывающих на совершение преступления этим лицом, последнее может быть задержано (ст. 131 УПК), либо ему может быть объявлено о подозрении с составлением соответствующего постановления (ст. 202 УПК). Любое из названных действий наделяет гражданина (вторым) статусом подозреваемого. Следующее изменение его правового положения происходит при появлении «достаточных доказательств, подтверждающих подозрение». В этом случае выносится постановление о квалификации деяния подозреваемого (ст. 203 УПК). Наконец, при утверждении прокурором обвинительного акта указанное в нём лицо становится обвиняемым (ч. 1 ст. 65 УПК).

Что интересно, законодатель рассматривает вынесение постановлений о признании лица подозреваемым и о квалификации его деяния как два различных основания для наделения одним статусом (ч. 1 ст. 64 УПК). Однако это неверно. Очевидно, что признание лица подозреваемым почти всегда будет предшествовать определению квалификации. Но вынесение второго постановления имеет смысл лишь в том случае, если это изменит положение подозреваемого. И оно действительно приводит к таким изменениям.

В частности, лишь после квалификации деяния гражданин получает полное представление о существе подозрения и лежащих в его основе доказательствах. Кроме того, только в этот момент впервые появляется его точная формулировка, изменение которой возможно лишь посредством вынесения аналогичного постановления (ст. 207 УПК). Ещё одна особенность состоит в том, что лишь с принятием данного решения у лица, ведущего производство по делу, возникает обязанность допросить подозреваемого и выяснить его отношение к объявленному подозрению (ст. 205 УПК). Наконец, по общему правилу, меры пресечения к подозреваемому применяются не раньше вынесения постановления о квалификации (ст. 139 УПК).

Едва ли можно не заметить, что перечисленные особенности полностью копируют отличия советского обвинения от подозрения. При этом сама структура постановления о квалификации и процедура ознакомления с ним подозреваемого мало чем отличаются от структуры постановления о привлечении в качестве обвиняемого и процедуры предъявления обвинения. Следует согласиться с учёными, усматривающими в подобных преобразованиях банальное переименование старых институтов^[619]. В этом контексте примечательно, что авторы одного из комментариев к проекту УПК Казахстана используют указанные понятия как взаимозаменяемые и оперируют такими терминами, как «привлечение в качестве подозреваемого» и «предъявление подозрения»^[620].

Стоит заметить, что отдельные исследователи видят в переименовании прежних институтов пример полезной реформы, способствующей сглаживанию «обвинительного уклона»^[621]. Однако следует напомнить, что в советский период отечественная наука уже имела опыт критики понятий, имеющих негативные коннотации. В частности, подобные суждения высказывались в адрес термина «преследование». И что особенно интересно, его оптимальной заменой на тот момент считалось ныне критикуемое понятие «обвинение»^[622]. Поэтому исследователи, полагающие, что слово «подозреваемый» звучит этичнее, должны осознавать, что и этот вариант впоследствии может быть раскритикован. К слову, предложения об отказе от термина «подозреваемый» в юридической науке уже высказывались^[623].

Как бы то ни было, ни законодателю Казахстана, ни реформаторам большинства других постсоветских стран устранить обвиняемого из числа участников предварительного расследования не удалось даже терминологически. В отличие от немецкого Angeschuldigter, приобретающего свой статус в момент завершения дознания, в Казахстане, Литве, Эстонии и новом УПК Киргизии обвиняемый появляется при утверждении обвинительного акта. Между тем, после этого досудебное производство, хотя и сугубо формально, но всё же продолжается, а это значит, что обвиняемый является его полноправным участником. Искомой цели достиг лишь законодатель Украины, привязавший статус обвиняемого к моменту направления обвинительного акта в суд (ч. 2 ст. 42 УПК).

Впрочем, в остальном украинская реформа оказалась не столь успешной. Действующий УПК Украины предусмотрел три основания для наделения лица статусом подозреваемого. Это задержание, ознакомление лица с уведомлением о подозрении и составление такого уведомления при невозможности его вручения (ст. 278 УПК). Данный документ оформляется также в трёх случаях: при задержании, при применении мер пресечения и при наличии достаточных доказательств для подозрения лица в совершении преступления (ч. 1 ст. 276 УПК).

При рассмотрении норм, регламентирующих содержание уведомления о подозрении, ознакомление с ним подозреваемого лица и изменение подозрения (ст. 277-279 УПК), может возникнуть обманчивое впечатление, что перед нами ещё один пример сугубо терминологических преобразований. Однако в действительности отличия данного института от привлечения в качестве обвиняемого куда более существенно. Во-первых, применение мер пресечения на Украине не требует наличия доказательств, достаточных для обвинения или даже для подозрения. Во-вторых, украинский УПК не содержит предписаний об обязательном допросе уведомлённого о подозрении лица, что, по всей видимости, объясняется пресловутым стремлением к деформализации^[624].

Разумеется, эти обстоятельства существенно снижают возможности защиты. При этом, как и прежде, в отсутствие достаточных доказательств лицо может стать подозреваемым лишь при условии его задержания или избрания в отношении него меры пресечения. В прочих же случаях оно полностью лишается права на защиту, что делает его положение значительно худшим, чем у германского обвиняемого (Beschuldigter), и совершенно не соответствует

подходу, выработанному постановлениями ЕСПЧ^[625].

Отмеченные проблемы характерны и для нового УПК Киргизии. Если действующее законодательство считает подозреваемым, в частности, гражданина, в отношении которого возбуждено уголовное дело (ч. 1 ст. 39 УПК 2009 г.), то новый кодекс предоставляет этот статус лишь в случаях задержания либо составления уведомления о подозрении (ч. 1 ст. 44 УПК 2017 г.). При этом последнее является аналогом постановления о привлечении в качестве обвиняемого (ст. 233 УПК 2017 г.). Другими словами, защита преследуемого лица планируется лишь в случае его задержания или появления совокупности доказательств, достаточной для подозрения. Правда, необходимо оговориться, что помощью защитника, по новому УПК, сможет воспользоваться не только подозреваемый, но и свидетель (п. 9 ч. 6 ст. 58).

Снижение уровня предоставляемых гарантий проявляется также в том, что новый закон, хотя и предписывает производство допроса подозреваемого, но всё же не устанавливает его сроков (ч. 7 ст. 235 УПК 2017 г.). Кроме того, ожидается, что в Киргизии, как и на Украине, для применения мер пресечения будет достаточно «обоснованного подозрения», не нуждающегося в подкреплении доказательствами (ч. 1 ст. 107 УПК 2017 г.)^[626].

Что касается Литвы и Эстонии, в предварительном расследовании этих стран аналоги привлечения в качестве обвиняемого отсутствуют вовсе. При этом в нём нет и институтов, аналогичных серьёзному подозрению, используемому в германской модели. В результате этого преследуемое лицо лишено всех преимуществ, доступных советскому обвиняемому. Хотя литовский УПК и содержит нормы, посвящённые уведомлению о подозрении (ст. 187), вынесение данного решения не требует доказательственной базы. Как следствие, применение мер пресечения возможно даже при наличии минимального подозрения. Впрочем, его формулировка должна быть достаточно чёткой, поскольку изменение существа подозрения должно оформляться новым уведомлением. Но в то же время проведение допроса подозреваемого полностью зависит от усмотрения лица, ведущего производство по делу, что практически сводит на нет возможности защиты.

В отличие от иных упомянутых государств, законодательству Эстонии институт уведомления о подозрении неизвестен. Согласно ч. 1 ст. 33 эстонского УПК, подозреваемым является как задержанный, так и любое иное лицо, для подозрения которого имеются достаточные основания с момента ограничения его прав процессуальным действием. Из этого следует, что до окончания предварительного расследования подозреваемый лишён возможности знать о степени подозрения и его основаниях, а также знакомиться с его точной формулировкой. Кроме того, до начала принуждения он не вправе требовать своего допроса, а само применение принудительных мер, включая меры процессуального принуждения, не нуждается в наличии соответствующих доказательств.

Подводя итог рассмотрению проблемы автономии статуса обвиняемого, стоит вновь подчеркнуть, что основания для обсуждаемой реформы отсутствуют. Вопреки расхожему заблуждению, Г ермания (как и многие другие страны Запада) не может служить ориентиром для таких преобразований, поскольку в ней статус преследуемого лица унифицирован лишь терминологически. В этом смысле традиционный отечественный подход к решению данного вопроса выглядит более удачным. Опыт постсоветских реформ убедительно показывает, что попытки отказаться от автономии статуса обвиняемого в лучшем случае приводят к простому переименованию прежних институтов, а в худшем - к снижению уровня правовых гарантий.

2008. № 1. С. 26.