§ 1. Отказ от стадии возбуждения уголовного дела

Ещё совсем недавно стадия возбуждения уголовного дела рассматривалась как символ отечественного досудебного производства и бесспорное достижение советской правовой мысли. Но время не стоит на месте, и в наши дни дискуссия вокруг данного института разгорается всё жарче.

Разумеется, идея обоснованности процессуального принуждения отечественному праву была известна и ранее. Ещё при подготовке судебной реформы 1864 г. её разработчики, рассуждая о «главнейших недостатках» дореформенного процесса, отмечали, что «следствия нередко начинаются без надлежащего основания... поэтому частные лица напрасно привлекаются к суду, а судебные места обременяют себя излишними занятиями»^[290]. Однако царские реформаторы не стали прибегать к созданию новой стадии^[291]. Вместо этого они взяли на вооружение французский опыт, к тому времени доказавший свою работоспособность.

Устав уголовного судопроизводства устанавливал, что при сомнительности признаков преступления предварительному следствию должно было предшествовать дознание. Осуществлялось оно полицией без использования принудительных средств (ст. 253, 254). Производство же действий, вторгающихся в сферу личных прав, по общему правилу допускалось лишь на предварительном следствии^[292]. При этом последнее рассматривалось как прерогатива судебного следователя, обладавшего подлинной судейской независимостью^[293].

Таким образом, в дореволюционном уголовном процессе необоснованному принуждению со стороны государства препятствовал двойной заслон.

С установлением советской власти этот заслон был разрушен. Дознание перестало рассматриваться как деятельность без принуждения, а следователь утратил свой судейский статус^[294]. В результате, казалось бы, давно решённая проблема вновь приобрела былую остроту. О том, что возникшие трудности не отличались новизной, свидетельствует очевидное сходство их описания в письме А.Я. Вышинского с приведёнными словами отцов судебной реформы. В директивном письме, изданном в 1934 г., отмечалось, что «граждане нередко привлекаются к уголовной ответственности по весьма шатким основаниям. Такой подход вызывает бесполезную трату времени и государственных средств, отрывает от работы граждан и создает для них ненужные стеснения»^[295]. Но поскольку прежнее решение было признано устаревшим, справиться с проблемой помог новый институт: стадия возбуждения уголовного дела.

Вполне естественно, что государствам, сохранившим традиционное представление о формах предварительного расследования, данная стадия неизвестна^[296]. Вместе с тем, с течением времени альтернатива французскому варианту появилась и на Западе. Дело в том, что сначала Германия, а затем и ряд других европейских государств постепенно отказались от предварительного следствия^[297]. Поскольку же дознание сохранило свою полицейскую природу и потому по-прежнему нуждалось в судейской легитимации, роль защитного механизма в этих странах была передана институту судебного контроля^[298].

На постсоветском пространстве такие перемены не остались незамеченными. Не случайно в ходе современной полемики о стадии возбуждения уголовного дела высказывались суждения, что с появлением судебного контроля её существование теряет смысл^[299].

В настоящее время упоминание о стадии возбуждения уголовного дела отсутствует в целом ряде постсоветских уголовно-процессуальных кодексов^[300]. С некоторой долей условности их можно разделить на две группы. К первой из них относятся те, в которых начало процессуальной деятельности связывается с регистрацией информации о преступлении. Таковы УПК Молдавии (2003 г.),

Украины (2012 г.), Казахстана (2014 г.) и Киргизии (2017 г.^[301]). Также сюда можно отнести проект нового УПК Армении, принятие которого, по всей видимости, - лишь вопрос времени. Вторая группа актов состоит из уголовно-процессуальных законов Литвы (2002 г.), Эстонии (2003 г.), Латвии (2005 г.) и Грузии (2009 г.), закрепляющих, что расследование начинается с производством первого следственного действия.

Что касается Молдавии, ст. 279 УПК дозволяет начинать процессуальную деятельность сразу после регистрации осведомления^[302]. Термином

«осведомление» молдавский законодатель обозначает получение информации о преступлении компетентным должностным лицом. Возможность отказа в её регистрации законом не предусмотрена. По этой причине отдельные исследователи заключают, что стадия возбуждения уголовного дела в Молдавии отсутствует^[303].

Возможно, на первый взгляд такой вывод и выглядит закономерным. Однако обратившись к ст. 274 молдавского УПК, в ней можно обнаружить аналог отечественной доследственной проверки. Указанная статья отводит 30 дней на установление признаков преступления посредством производства «констатирующих действий». И лишь при появлении разумного подозрения выносится постановление о начале уголовного преследования, открывающее возможность для государственного принуждения (ст.

Попытка реформирования, предпринятая на Украине, на фоне молдавского опыта выглядит убедительней. Не случайно принятие нового УПК Украины обострило дискуссию по поводу рассматриваемой стадии^[305]. Статья 214 УПК закрепляет, что предварительное расследование начинается с внесением информации о преступлении в государственный реестр. Предельный срок регистрации составляет 24 часа. Отказ во внесении сведений в реестр не допускается.

Тем не менее, в последнее время всё больше исследователей склоняются к тому, что попытка украинских реформаторов последовать германскому примеру потерпела неудачу^[306]. Проявленный учёными скептицизм отчасти обусловлен требованиями, предъявленными к содержанию единого реестра. В состав заносимых в него сведений закон включает помимо прочего информацию о предварительной квалификации преступления и об обстоятельствах, свидетельствующих о его совершении (ч. 5 ст. 214 УПК).

Очевидно, что для получения этих данных одного только сообщения о преступлении может быть недостаточно^[307]. Поэтому неудивительно, что вскоре после принятия нового УПК Генеральным прокурором Украины был издан приказ, позволивший в течение семи дней проверять поступившую информацию непроцессуальными средствами. В зависимости от результатов такой проверки предписывалось либо начать полноценное расследование, либо вынести постановление о прекращении производства^[308]. И несмотря на то, что впоследствии этот приказ был отменён^[309], спровоцировавшая его появление проблема сохранилась.

Аналогичная ситуация сложилась в Казахстане, кодификация которого, как предполагалось, должна была перенять лучшие достижения украинской реформы^[310]. Содержание регистрационной формы, утверждённой Генеральным прокурором, свидетельствует о том, что в Казахстане в единый реестр также вносятся как данные о предварительной квалификации, так и подробная характеристика предполагаемого преступления^[311].

Более того, согласно ч. 1 ст. 185 УПК, при отсутствии достаточных данных, указывающих на признаки преступления, заявления и сообщения подлежат непроцессуальной проверке, сроки которой законом не установлены. Регистрация такой информации не производится. Неудивительно, что автор одного из комментариев к казахстанскому УПК призывает правоохранителей проверять наличие не только повода, но и основания для начала производства^[312]. При таких обстоятельствах совершенно ясно, что рассуждения о «кардинальных изменениях, исключающих институт возбуждения уголовного дела»^[313] оторваны от реальности.

По-видимому, ещё большему влиянию со стороны украинского законодательства подвергся новый УПК Киргизии. Начало производства по делу он также связывает с моментом регистрации, на которую отводится 24 часа (ч. 1 ст. 149). Что касается содержания реестра, по всей видимости, предполагается, что и киргизские правоприменители должны будут давать предварительную квалификацию и излагать обстоятельства гипотетического преступления^[314]. Отголоски советской эпохи слышатся и в обязанности уведомлять заявителя о начале уголовного процесса (ч. 2 ст. 149). В одном недавнем диссертационном исследовании был сделан вывод, что в раннем варианте проекта УПК «начало досудебного производства... так и осталось «советской стадией возбуждения уголовного дела»^[315]. Как видно, даже после существенной доработки документа, эти слова сохранили актуальность.

В концепции нового уголовно-процессуального кодекса Армении началом предварительного расследования предлагается считать момент получения сообщения о преступлении^[316]. Судя по всему, речь в данном случае также идёт о внесении информации в государственный реестр. Так или иначе, из текста проекта УПК следует, что полноценное расследование возможно лишь после составления протокола об инициации уголовного процесса. При этом в некоторых случаях следователь сможет принять решение об отказе.

Таким образом, несмотря на некоторые отличия, каждое из названных государств в той или иной степени тяготеет к сохранению рассматриваемой стадии. Заметим, что все изученные акты объединяет одна черта: требование о предваряющей расследование квалификации деяния. Эта, на первый взгляд, незначительная деталь в действительности имеет определяющее значение.

К сожалению, как сторонники, так и критики доследственной проверки нередко упускают из виду тот факт, что цели правовых институтов не статичны. В те времена, когда стадия возбуждения уголовного дела только формировалась, структура органов предварительного расследования была проста, что делало споры о компетенции крайне редким явлением. Поэтому на тот момент значение новой стадии, по сути, сводилось к минимизации необоснованного принуждения.

Однако со временем количество правоохранительных структур возрастало, а их система становилась всё сложнее. Естественной реакцией на этот процесс стало развитие института подследственности, во главу угла которого была поставлена квалификация. Немалую роль в этом процессе сыграло и новое понимание природы дознания и следствия, придающее первостепенное значение установлению категории преступления.

В конечном итоге определение подследственности на основании сообщения о преступлении оказалось затруднено. Информации, сообщённой заявителем, часто не хватало. Как следствие, перед стадией возбуждения уголовного дела была поставлена новая задача: обеспечить получение сведений, достаточных для первоначальной квалификации. Сама же стадия обогатилась третьим итоговым решением: о передаче заявления или сообщения по подследственности.

Как видно, отмечаемая в юридической литературе^[318] связь квалификации и доследственной проверки отнюдь не иллюзорна. И до тех пор, пока часть и статья уголовного кодекса не будут исключены из состава регистрируемой информации, ликвидация проверочной стадии так и останется несбыточной мечтой. Правоприменители будут использовать любые лазейки, чтобы отсрочить начало расследования и отыскать необходимые сведения, что приведёт к появлению суррогатов «упразднённого» института. Возможно, для такой деятельности даже найдут оправдание в законе^[319].

Но как же решить эту проблему? Конечно же, простое исключение из реестра раздела о квалификации здесь не поможет. Этот шаг возможен лишь в том случае, если подследственность будет определима и без правовой оценки деяния. Для этого, в свою очередь, требуются простая организационная структура расследования и чёткие критерии разграничения компетенции^[320]. Именно эти черты свойственны государствам Западной Европы, не знакомым со стадией возбуждения уголовного дела.

К примеру, в Г ермании большинство уголовных дел расследуется криминальной полицией. Прочие органы дознания, определяемые законодательством федеральных земель, как правило, немногочисленны, а их компетенция интуитивно понятна^[321]. Во Франции традиционно существуют два полицейских ведомства: национальная полиция и национальная жандармерия. Конечно, это создаёт определённые трудности, но всё же закон разграничивает сферы их деятельности, не обращаясь к уголовному кодексу^[322]. Компетенция же иных органов, наделённых полномочиями по дознанию (служб по охране вод и лесов и др.), тем более не вызывает вопросов.

Применительно к выделенной выше первой группе кодификаций следует отметить ещё один фактор, мешающий ликвидации спорной стадии. Речь идёт о сохранении института срока досудебного производства. Так, законодатель Казахстана исчисляет его с момента регистрации (ч. 2 ст. 192 УПК), а это значит, что время до внесения сведений в реестр при этом не учитывается. Вполне вероятно, что желание соблюсти установленные законом рамки спровоцирует сбор значимой для дела информации ещё до регистрации полученного сообщения^[323]. В результате проверочная деятельность неизбежно превратится в полноценную стадию процесса.

Для государств второй группы рассмотренные проблемы не актуальны. Хотя ч. 3 ст. 166 УПК Литвы и предусматривает регистрацию сообщений, внесение сведений в государственный реестр не является юридическим фактом, обуславливающим начало предварительного расследования. Первоначальная квалификация деяния также не относится к его предпосылкам, поскольку подследственность определяется и без неё. Производством расследования в Литве, как правило, занимается полиция, а полномочия иных органов (таможни, МЧС, военной полиции и т.д.) обусловлены их специализацией (ч. 1 ст. 165).

Столкнувшись с информацией о преступлении, они, не составляя письменных постановлений, незамедлительно приступают к расследованию (ч. 1 ст. 166, ч. 1 ст. 169).

При беглом взгляде на эти нормы складывается впечатление, что Литва действительно «провела коренную перестройку... в том числе отказавшись от стадии возбуждения уголовного дела»^{[324] [325]. Однако при более внимательном прочтении этот вывод кажется сомнительным. Так, ч. 4 ст. 166 литовского УПК предписывает сообщать заявителю о начале предварительного расследования. Но}

325

если дознание и правда начинается по каждому полученному поводу , то эта норма не имеет смысла.

Чтобы прояснить данную ситуацию, следует обратиться к ст. 168 УПК Литвы. Согласно ч. 1 ст. 168, при наличии установленных законом препятствий либо при явной ошибочности полученной информации производство по делу не начинается. Решение об этом составляется в письменном виде и направляется заявителю (ч. 2, 3 ст. 168 УПК). Поскольку же его принятие должно быть мотивировано, закон предусмотрел целый ряд проверочных действий, осуществляемых «в предельно сжатые сроки». Как видно, сколь бы сильным ни было германское влияние на УПК Литвы^[326], к исчезновению спорной стадии оно не привело. За новой терминологией всё так же скрываются привычные нам конструкции доследственной проверки и отказных постановлений.

УПК Эстонии 2003 г., принятый вскоре после литовского, регламентирует начало предварительного расследования аналогичным образом. В ч. 1 ст. 193 УПК закреплено, что уголовное дело возбуждается первым процессуальным действием. Напомню, что несмотря на явную идеализированность такого представления, именно так момент начала уголовного процесса определяют немецкие юристы^[327]. В силу этого может показаться, что Эстония, хотя бы на уровне закона, последовательно придерживается «германского» подхода к решению данного вопроса^[328]. Тем не менее, ст. 199 УПК предписывает отказывать в возбуждении уголовного дела при отсутствии основания. Заявитель уведомляется об этом в письменной форме по итогам десятидневной проверки (ч. 1 ст. 198). Ясно, что в такой ситуации об отказе от проверочной стадии говорить также не приходится.

Вопреки утверждениям о том, что УПК Латвии ориентирован на англоамериканскую модель^{[329] [330] и не предусматривает доследственной проверки , его предписания о начале предварительного расследования также созвучны нормам литовского законодательства. Согласно ст. 370 латвийского УПК, для начала производства по делу должны быть как повод, так и основание. Решения о возбуждении или невозбуждении уголовного дела оформляются в письменном виде (ст.ст. 372, 373). Для их обоснования допускается проведение проверки без использования «средств и методов уголовного процесса» (ч. 2 ст. 370).}

Вероятно, единственный постсоветский кодекс, не оставивший лазеек для возвращения спорной стадии, был принят в Грузии. Будучи ориентирован на американский процесс^[331], он вполне ожидаемо содержит весьма скудный набор положений о досудебном производстве^[332]. Статья 100 УПК Грузии гласит, что в случае получения информации о преступлении следователь или прокурор обязаны начать следствие. Доследственная проверка и отказ в возбуждении уголовного дела законом не предусмотрены. О регистрации сообщений о преступлении и его предварительной квалификации кодекс также хранит молчание.

Впрочем, отсутствие рудиментов стадии возбуждения уголовного дела, по - видимому, и в данном случае является законодательной декларацией. Хотя грузинский УПК и не ставит определение подследственности в зависимость от квалификации, очевидно, что разграничение компетенции следственных органов Минюста и МВД в отсутствие чётких критериев было бы невозможным. Поэтому неудивительно, что при ознакомлении с подзаконными актами обнаруживается, что и в Грузии вопрос о подследственности решается вполне традиционно. Во исполнение ст. 35 УПК Министром юстиции Грузии был издан приказ^[333], поставивший подследственность в прямую зависимость от квалификации. При таких обстоятельствах ожидать реального отмирания проверочной стадии также не приходится.

Более того, было бы наивно думать, что законодательные поправки способны самостоятельно устранить хорошо прижившийся институт. В научной юридической литературе справедливо отмечается, что подобные реформы нуждаются в изменении правосознания граждан и должностных лиц^[334]. К примеру, очевидно, что правило о возбуждении уголовного дела по каждому полученному сообщению нельзя возводить в абсолют. Практика показывает, что обыватель может считать преступными любые неприятные ему действия^[335]. Оформленный как заявление о преступлении документ может содержать сюрреалистичную фабулу или бессвязный набор слов. Начинать предварительное расследование при получении подобного рода «заявлений» было бы абсурдно. Поэтому решение казахстанского правотворца разрешить списание таких документов в номенклатурное дело^[336] было оправдано.

Вместе с тем, не менее очевидно, что, прикрываясь этой нормой, недобросовестные следователи и дознаватели могут скрывать от учёта любые «нежелательные» сообщения. Это особенно актуально для правоохранителей, привыкших к «палочной системе» и рассматривающих прекращение производства как негативный показатель, свидетельствующий об ошибочном возбуждении уголовного дела^[337]. Перенять германский опыт при сохранении такого мышления едва ли возможно.

Не меньшее значение имеет и общественное правосознание. Часто бывает, что граждан, попавших в поле зрения правоохранительных структур, общество заранее клеймит как преступников. Это явление, обозначаемое в социологии термином «стигматизация», широко распространено на постсоветском пространстве^{[338] [339]. Не избежали его влияния и западные страны. Стремясь к нейтрализации стигматизирующего эффекта, правоприменительная практика вполне способна к созданию аналогов доследственной проверки.}

Хорошим примером может послужить Германия, где оказавшиеся под

~ 339

подозрением лица также подвергаются стигматизирующему воздействию . Данное обстоятельство сыграло не последнюю роль в появлении на практике различных форм проверочной деятельности вроде преддознания и предварительного дознания^[340]. Их методы непроцессуальны и не связаны с принуждением, и их результаты порою никак не оформляются. Аналогичная конструкция (pre-enquete) существует и во Франции^{[341] [342]. Вполне возможно, что на постсоветском пространстве данная закономерность проявит себя ещё}

~ 342

интенсивнее, также препятствуя реальному отказу от спорной стадии .

Подводя итог, хотелось бы обратить внимание на несколько существенных моментов. С каждым годом появляется всё больше работ, порицающих стадию возбуждения уголовного дела. Нередко звучат призывы к её упразднению по примеру соседних государств. Между тем, проведённый анализ показал, что каждая из постсоветских стран в том или ином виде критикуемую стадию сохранила. И даже германский правопорядок, исторически далёкий от советской модели, не избежал появления неформальных аналогов доследственной проверки. Возможно, пора задуматься, не создают ли рассмотренные обстоятельства непреодолимые препятствия для отказа от проверочной стадии и не лучше ли сосредоточиться на сдерживании её негативных сторон и сглаживании концептуальных противоречий.