<<
>>

НАЧАЛО ДИСКУССИИ ОБ ЭСТЕТИЧЕСКОМ ИСПОВЕДЬ «ОБЩЕСТВЕННИКА»

1

Всякий тоталитарный режим проявляет заботу о своем эстетическом оформлении. Это грандиозные факельные шествия и искусство «героического реализма» III Рейха. Это красочные демонстрации, внушительные физкультурные и военные парады, искусство «социалистического реализма» сталинской империи.

Но теоретическая эстетика допускается лишь постольку, поскольку она обосновывает эстетическое оформление тоталитаризма, будь то расистский «миф XX века» или «эстетика социалистического реализма». Все выходящее за пределы жестких идеологических рамок в художественной практике или теории подвергается гонению как «entartete Kunst» («вырожденное искусство»), порочный формализм, буржуазная и ревизионистская эстетика. В таких условиях философская эстетика вообще не может существовать легально, и показательно, что в Советском Союзе с 1937 по 1953 год не вышла ни одна книга по эстетике. Эстетическая мысль довольно интенсивно развивалась в 20-х годах, притом в различных течениях (помимо марксистской социологии искусства, существовала знаменитая «формальная школа» в литературоведении, писали свои труды П.Флоренский и А.Лосев, Г.Шпет и М.Бахтин). Духовный и физический террор 30-х годов, достигший своего апогея к 1937г., положил конец всякой эстетике.

И только после смерти Сталина стали робко появляться еще во многом зараженные догматизмом книги и статьи по эстетике. Лишь в 1956 году произошел эстетический «взрыв»: появись на свет работы эстетиков новой волны, определились основные эстетические концепции и стали проводиться дискуссии в сфере эстетики. Не случайно все это совпало с началом политической «оттепели», с первой попыткой выйти из тоталитарного режима, с утверждения, пусть во многом словесного, принципов гуманизма и свободы личности.

Развитие теоретической эстетики в СССР и в других «социалистических странах» — Польше, Болгарии, ГДР, Румынии, Венгрии, Чехословакии — было не результатом существовавших в них тоталитарных режимов, но пробуждением от тоталитарного сна.

Более того, именно в эстетических работах подчеркивалась эстетическая ценность свободы и необходимость свободы для красоты, гуманистическая природа эстетической ценности, ее общечеловеческий характер, важность для развития искусства демократии и свободы человеческой личности. Социально-политическая реальность и идеалы общественного устройства поверялись с точки зрения эстетических критериев, и все, что нарушало эти критерии, подвергалось критике. А это были различные проявления тоталитаризма, авторитарности в общественной жизни в прошлом и настоящем. Эстетика, возродившаяся в середине 50-х годов, несомненно, была «шестиде- сятницей» — участницей гуманистического и демократического движения 60-х годов. Выдающийся филолог-мыслитель Александр Викторович Михайлов, оценивая это возрождение эстетики, писал в 1995 г. в одной из последних своих работ: «всей советской эстетике 1960 — 1970-х годов, причем отчасти даже и независимо от качества выходивших тогда в свет текстов, принадлежит явная заслуга внутреннего подрыва идеологического официоза тех лет, путем постепенного разъедания непробиваемого монолита этой спекшейся в ископаемую и страшную омертвелость идеологии»1.

Одной из форм критики существующего режима было описание состояния искусства в фашистской Германии. И не только искусства. Известный социолог Юрий Левада, написавший статью «Фашизм» в «Философскую энциклопедию», рассказывал, что на полях корректуры главный редактор энциклопедии академик Ф.В. Константинов неоднократно помечал: «Это про них или про нас?!» Идеологические руководители всячески препятствовали выходу на экран художественно-документального фильма Михаила Ромма «Обыкновенный фашизм», в котором были столь очевидны параллели между обыкновенным фашизмом и обыкновенным социализмом, в том числе и в области художественной политики. А борьба руководителей Третьего

«Вопросы философии», 1995, № 5, с. 157.

Рейха с «вырожденным искусством», искусством авангарда, столь напоминала борьбу с формализмом, абстракционизмом, модернизмом, которую вели идеологи, следующие принципу коммунистической партийности, что даже не требовала особых комментариев, которые, впрочем, в открытой печати были невозможны.

Хранители идеологических устоев, не без основания, видели в творчестве ряда крупных художников и возродившейся эстетики оппозицию тоталитарному режиму. Поэтому неслучайной была систематическая проработка таких создателей большого искусства, как Прокофьев и Шостакович, Эйзенштейн и Пастернак, Фаворский и Сарьян, Гроссман и Твардовский. В сфере эстетики клеймили «абстрактный гуманизм», академизм, объективизм как нежелание следовать «принципу партийности», т. е. указаниям Центрального Комитета партии.

Однако в 60-е годы сложилась уникальная ситуация. Если проработка и критика во второй половине 30-х и 40-х годов нередко заканчивались арестом, в лучшем случае увольнением с работы и невозможностью заниматься легально профессиональной деятельностью, то в период «оттепели» оргвыводы чаще всего не делались до наступления брежневской эпохи, начавшейся со скандального процесса Синявского и Даниэля. В хрущевское время на различных идеологических проработках звучали знакомые по старым временам речи, вместе с тем, «мышку», с которой играл руководящий «кот», мучили, но пока оставляли жить.

В области же эстетики даже допускались споры и дискуссии, правда, по самым абстрактным проблемам. Вспоминаю, как Юрий Михайлович Лотман говорил мне в начале 60-х годов, когда в бурной эстетической дискуссии в меня летело много критических стрел: «Что-то у нас критика стала какая-то неэффективная. Вот Вас критикуют, а Вы все еще существуете. Вот раньше покритикуют человека, глядишь, а его уже нет».

Разумеется, границы дискуссий были четко обозначены. Нельзя, было скажем, дискутировать, должно или не должно советское искусство следовать «творческому методу» социалистического реализма, но можно было обсуждать вопрос, что такое «реализм», когда он появился на свет, в первобытную эпоху или же эпоху Возрождения, или даже в XIX веке. Нельзя было сомневаться, является ли эстетически значимой социалистическая действительность (еще в 40-х годах официозный критик В.Ермилов формулу Чернышевского: «Прекрасное — это жизнь» творчески развил и конкретизировал, провозгласив: «Прекрасное — это наша жизнь!»), но можно было обсуждать проблему сущности прекрасного, существует ли красота в природе без человека или же она появляется только с возникновения человеческого общества и человеческих идеалов, поскольку на этот счет не было четких указаний классикой марксизма- ленинизма.

Кто бы посмел до появления трудов товарища Сталина по языкознанию, усомниться в том, что искусство является надстройкой! Но поскольку «величайший ученый всех времен и народов» счел (в данном случае совершенно правильно), что язык не является надстройкой над экономическим базисом, как полагали до этого времени языковеды, считавшие себя марксистами, то было разрешено в начале 50-х годов поспорить, можно ли считать также и искусство частью надстройки. Притом, конечно, нужно было исходить из тех четких признаков надстройки, которые дал товарищ Сталин (см., например, обзор обсуждения этой проблемы на Научной сессии в Московском доме ученых, посвященной вопросам литературоведения «в свете трудов товарища Сталина по языкознанию» в «Литературной газете» от 19 мая 1951 г.). Вспоминают, как в Институте философии Академии Наук в те времена висело объявление: «В библиотеке института имеются Тезисы Пузиса о базисе». Генрих Борисович Пузис — активный участник дискуссий тех «давно минувших дней», прославившийся тем, что приписал Марксу анонимную статью по эстетике, напечатанную в американской энциклопедии[169]. И уже от имени Маркса он отстаивал свое понимание предмета эстетики. Без прикрытия авторитетом идеологических «классиков» нельзя было вступать ни в какие дискуссии.

Еще с конца 40-х годов начали раздаваться призывы «Пора заняться вопросами эстетики!» (так называлась статья проф. Б.С. Мейлаха в «Литературной газете» от 22 мая 1948 г.), «Развивать эстетическую науку!» (так именовалась передовая статья «Литературной газеты» от 17 октября 1952 г.). Эстетику (разумеется как «марксистско-ленинскую») стали вводить в качестве учебного предмета в художественные учебные заведения. Но что такое эстетика? Чем она призвана заниматься? До сих пор считалось, что эстетика — это общая теория искусства. А какая область знаний призвана заниматься красотой, прекрасным? Ведь, с одной стороны, искусство не сводится к прекрасному, а, с другой — красота существует и вне искусства.

Г.Б. Пузис и был энтузиастом концепции, по которой эстетика — это не общая теория искусства, а философское учение о красоте. Для тех лет такая позиция, вне зависимости от того, принадлежит ли Марксу обнаруженная Пузисом статья или нет, была плодотворна. Ведь проблема прекрасного в течение 30-х годов почти полностью исчезла из поля зрения так называемой «советской эстетики».

Вместе с тем, многочисленные обсуждения предмета эстетики показали односторонность как взглядов тех, кто сводил эстетику к общей теории искусства, так и тех, кто ее предмет ограничивал красотой. Вызревал синтетический подход к эстетике, по которому она охватывала в своем предмете и искусство, и красоту, и трагическое, и комическое в искусстве и в самой жизни, будучи философским учением о закономерностях эстетического отношения человека к миру. Но что такое «эстетическое отношение»? Если не раскрыть содержание понятия «эстетическое», то синтетическое определение эстетики станет тавтологичным, хотя, казалось бы очевидно, что «эстетика должна быть эстетикой», как «экономика должна стать экономной».

Широкая дискуссия о сущности эстетического, о природе красоты и о красоте в природе, об отношении красоты и искусства началась в 1956 г. «В этом году, — писал один из участников этой дискуссии М.С. Каган, — в журнале “Вопросы философии” была опубликована статья Л .Столовича, в которой кратко излагалась концепция эстетического, развернутая им спустя два года в книге “Эстетическое в действительности и в искусстве”, а затем вышло в свет несколько монографий, по-разному трактовавших эту проблему: “Эстетическая сущность искусства” А.Бурова, “Вопросы эстетического воспитания” Н.Дмит- риевой, “Содержание и форма в искусстве” и “Проблема прекрасного” В. Ванслова. Все эти выступления сыграли значительную роль в развитии марксистской эстетики в нашей стране и вызвали широкий резонанс в странах народной демократии». «Дискуссия на эту тему продолжается по сей день, — отмечалось в 1963 г. — и выросла в самое, пожалуй, крупное теоретическое сражение в марксистской эстетической науке середины XX в.»[170].

Также один из участников дискуссии — В.И. Тасалов — в 1971 г. опубликовал статью «Десять лет проблемы «эстетического» (1956—1966)». В ней утверждалось, что «в известном смысле спор об “эстетическом” уже успел стать историей — в той мере, в какой он исчерпал свой собственный пафос и собственные задачи, — но никак не в той степени, в какой отдалены от нас события сорокалетней или тридцатилетней давности, и не настолько, чтобы о нем можно было судить с совершенно “отстраненной” позиции»[171].

Когда пишутся эти строки, начало дискуссии об эстетическом является событием более, чем сорокалетней давности. О ней написано много работ в разных странах. Она ушла в историю, сыграв, по-видимому, свою роль в пробуждении действительно теоретического интереса к эстетическим проблемам, так и не примирив обсуждавшиеся концепции. О ней уже можно судить «с совершенно “отстраненной” позиции», но только не здравствующим еще участникам тех сражений. Для них прошлое — это их молодость, становление их миропонимания не только в области эстетики.

Нижеследующие заметки написаны для того, чтобы сохранить в исторической памяти некоторые эпизоды, связанные с началом дискуссии, с точки зрения ее участника, оказавшегося в «эпицентре» споров об эстетическом.

2

На философский факультет Ленинградского университета я поступил в 1947 г. не для того, чтобы в будущем заниматься философией, а чтобы стать поэтом. Мои юношеские опыты в сфере стихотворного творчества питали эти надежды. Я полагал, что поэт должен иметь философское образование. Но вся обстановка учебы на философском факультете во второй половине 40-х годов была проникнута давящей идеологической атмосферой. Духовная жизнь факультета определялась политикой партии в области идеологии. Вехами этой политики были выступления А. А. Жданова, имя которого носил Ленинградский университет. А он от имени ЦК партии в 1946 г. заклеймил безыдейную поэзию Анны Ахматовой и порочное творчество Зощенко. В 1947 г. на философской «дискуссии» Жданов заявил, что, кроме материализма, не может быть никакой настоящей философии. В 1948 г. главный идеолог страны расправился с

Шостаковичем и Прокофьевым как формалистами. 1949 г. знаменовался борьбой с «безродными космополитами»[172].

Факультет терял одного за другим лучших своих преподавателей. Было не до поэзии. Мне, по крайней мере. Погружение в «Метафизику» Аристотеля и в «Манифест Коммунистической партии» также не содействовало поэтическому мировосприятию. Стихи писать я перестал, но интерес к высокому искусству не потерял. В течение летних каникул я зал за залом изучал Эрмитаж. Компромиссом между философией и искусством стала для меня эстетика, которой я начал заниматься с 1-го курса.

Первой моей курсовой работой было сочинение «Эстетические взгляды Аристотеля», за которое я в стенной газете факультета был причислен к числу космополитов. Курс марксистсколенинской эстетики бездарно читал студентам-философам выпускник Академии Общественных наук при ЦК ВКП(б), заведующий отделом литературы и искусства Ленинградского Обкома партии П.Л. Иванов, проводивший основательную «чистку» деятелей литературы и искусства. (В эти годы появилась формула: «В колыбели Великой Октябрьской революции пеленки должны быть чистыми!»). Дефицит информации в области эстетики я стремился компенсировать, посещая лекции по эстетике и истории эстетических учений, которые читал на отделении истории искусства исторического факультета молодой элегантный доцент Моисей Самойлович Кагсш. Участвовал я и в работе его семинара по эстетике. Моисей Самойлович не был формально моим преподавателем. В моем матрикуле не было его подписей. В эти годы вход на философский факультет в качестве преподавателя для него был заказан, возможно, к счастью для него. Но именно ему я бесконечно обязан своим первоначальным теоретико-эстетическим развитием. Не только его блестящим лекциям, но прежде всего его вниманию и терпению, с которым он выслушивал размышления и споры с ним самонадеянного второкурсника.

Будучи на 4-м курсе, в году 50-м, я, уходя с головой в эстетику, чтобы не задохнуться на разоблачительных комсомольских собраниях и от еженедельных политинформаций, я пришел к мыслям о природе искусства и красоты, которые впоследствии составили так называемую «общественную концепцию». Университет я окончил в 1952 г. Новый декан философского факультета Василий Петрович Тугаринов, который в 1960 г. первый в советской философии заговорил о ценностях жизни и культуры, дал мне даже справку о том, что я могу преподавать не только диалектический и исторический материализм и историю философию, как было записано в моем дипломе, но также и эстетику. К сожалению, это мне тогда не помогло: в течение полугода меня не допускали к преподаванию по специальности ни в моем родном Ленинграде, ни в тех городах, куда я посылал запросы с предложением читать лекции по философии и эстетике.

Единственно что, мне было преложено с начала 1953 г., — это чтение лекций по эстетике на отделении искусствоведения Тартуского университета. Но тогдашний ректор Тартуского университета Федор Дмитриевич Клемент помимо диплома и других официальных документов запросил частные отзывы обо мне знавших меня преподавателей. В моем личном деле в архиве Тартуского университета хранятся два письма-рекомендации. Одно из них — Виктора А ндрониковича Мануйлова — известного литературоведа, в то время доцента Ленинградского университета, у которого я еще до поступления на философский факультет занимался в литературно-творческом кружке. Другое письмо Клементу — от Моисея Самойловича Кагана. Очень лестное для меня. В нем были помянута и моя работа в его семинаре по эстетике, мои доклады, «многочисленные беседы, которые мы вели по проблемам эстетики в эти годы».

Так я оказался с начала 1953 г. в Тарту, навсегда расставшись с ленинградской пропиской. Наряду с педагогической работой, размышления над проблемами эстетики продолжались. В это время книг по эстетике не издавалось, но интерес к ней в обществе пробуждался и возрастал. И я, как и все те, кто «заболел» эстетикой, ловил каждое новое слово, сказанное в связи ней. Таким новым словом были статьи в журнале «Вопросы философии» Александра Ивановича Бурова, особенно статья «О специфике содержания и формы в искусстве», опубликованная в 5-м номере журнала за 1953 г. Я решил откликнуться на эту статью. Мой отклик на 11-ти машинописных страницах не был опубликован в журнале. Правда, из редакции мне сообщили, что отрывки из него должны появиться в обзоре откликов на статью Бурова. Но обзор также не увидел свет. У меня есть основания предполагать, что сам Буров читал мой отклик, в котором был поставлен вопрос об эстетической сущности искусства, отсутствие которого было, на мой взгляд, основным недостатком, несомненно, творческой и талантливой статьи «О специфике содержания и формы в искусстве». А.И. Буров, на мой взгляд, наиболее последовательно использовал гносеологический подход для анализа искусства. Но этот последовательный гносео- логизм (притом без обычного вульгаризаторства) привел его к проблеме, которая не может быть решена только гносеологически, — к проблеме предмета и сущности искусства. Для этого необходим эстетический подход.

В этой связи я впервые публикую с некоторыми сокращениями посланную мною в 1953 г. в журнал «Вопросы философии» статью — первое свое изложение концепции об эстетической природе искусства.

3

<< | >>
Источник: Леонид Столовим. Философия. Эстетика. Смех. — С.-Петербург — Тарту, 1999, — 384 с.. 1999

Еще по теме НАЧАЛО ДИСКУССИИ ОБ ЭСТЕТИЧЕСКОМ ИСПОВЕДЬ «ОБЩЕСТВЕННИКА»:

- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -