Страшнее большевизма

Вернемся к эпохе нэпа. Большевики утверждали, что хотели удержаться только до начала европейской коммунистической революции. Нэп, по словам Л.П. Карсавина, они видели не как принципиально новую политику, а как практически обусловленное видоизменение прежней линии⁶⁷.

"Мы не утверждаем, что большевики - идеальная власть, - пишет Карсавин, - даже - что они просто хорошая власть. Ho мы допускаем, что они ~ власть наилучшая из всех ныне в России возможных. До самого последнего времени русский народ их поддерживал. Это не значит, что он их нежно любит: он их поддерживал как неизбежное и наименьшее зло”. Хотя в брани по их адресу много лукавства и "свойственной русскому человеку любви “почесать язык" и побранить власти предержащие"⁶®.

"По существу своему политика большевиков была если и не лучшим, то, во всяком случае, достаточным и при данных условиях, может быть, единственно пригодным средством для сохранения русской государственности и культуры. Они уничтожали "бар" и живших по-барски, носителей культуры. - Они ли? He являются ли большевики лишь организаторами стихийной ненависти и воли темных масс? Большевики были беспощадны и бессмысленно жестоки, но, может быть, только благодаря им не произошло поголовного истребления культурных слоев русского общества; может быть, они, скорее, ослабили, чем усилили порыв стихии, обоснованием и оправданием ненависти ввели ее в некоторое русло... Ведь уже сама идея "революционной законности" не что иное, как самоограничение ненависти"⁶⁹.

Они лишь приклеивали ярлычки к стихийному течению, говорившему и в них самих.

B заключение Карсавин отмечает парадокс отечественной историографии периода военного коммунизма и нэпа. Он состоит в том, что конкретное рассмотрение влияния личности в истории оказывается на деле рассмотрением влияния коллективной индивидуальности: историки, исходящие из категории причинности и изменения, более всего склонны отрицать значение и роль конкретной личности, но эти же самые историки в то же самое время приписывают решающее значение классам или партиям, то есть коллективным личностям. Отрицая мощь индивида как атома в социуме, они столь же непоследовательно признают за классом некую индивидуальную физиономию.

Всякая историческая личность, индивидуальная или коллективная, обладает эмпирическим существованием. Вот почему обречены попытки разделить, например, плохой шовинизм и здоровый национализм. Самоутверждение происходит за счет других. Воля к порабощению других выражает стремление всякой индивидуальности быть всем. Так и пролетариат отождествил себя с обществом. Так поступает и нация⁷⁰.

Выход - в понимании противостояния как самоограничения. Важно понять, что всякий русский немного немец и француз, а всякий пролетарий в чем-то буржуа. Иначе невозможно договариваться⁷¹.

"Всякая историческая личность не достигает своей пол- ноты: ни само человечество в целом, ни культура, ни народ, ни социальная группа. Ни одна из низших личностей не становится всею высшею личностью и всем человечеством. Поэтому всякая [личность) может быть познана лишь стяженно. Если историогафия ограничивает себя изучением одной из низших личностеЙ, она познает ее как конкретное, но не вполне выраженное, то есть стяженное, всеединство..."⁷².

Таким образом, всеединый субъект исторического развития реализует себя посредством конкрет- HbDt коллективных и индивидуальньгх личностеЙ, имеющих свое собственное лицо (большевики, крестьяне, мешочники, эсеры и т.д⁷³.