Конфликт старого права и новых потребностей социума в центре полемики

Поскольку государственность и повстанчество столкнулись не на социально-историческом пустыре, сделаем отступление о судьбах права.

B начале XX века велась острая полемика о сущности права и правосознания.

Для государственника "солнцем" естественного права выступает государственность. Государству право обязано всем. Конфликт старого права и новых потребностей социума находился в центре полемики. Государство монополизировало право, и наука оказалась бессильной оторвать его от "истинной родины", поставить на общественные рельсы, полагая, что иначе социуму угрожает анархия.

Поскольку правовые порядки зависимы от экономических условий, как тогда выражались - от экономического быта, то основой для изучения права должна была стать политэкономия. Разумеется, анархисты шли еще дальше. Ho какое отношение эти споры имели к народному правосознанию?

"Естественное" право угнетенных масс еще ожидает своего "кодекса", - замечает современник, сетуя на неразработанность того, как именно право претворяется в

экономические, производственные нормы и как происходит обратный процесс.

Поскольку государство подменяет право силой, то правосознание угнетенных обращается против неправой силы¹⁶.

Эта схематика нашла поклонников в России и частично отразилась в великих спорах философа B.C, Соловьева и государственника Б.Н. Чичерина, Философ настаивал на принудительном требовании реализации минимального добра или порядка и недопущении известных проявлений зла. Чичерин держался за формальный принцип, препятствующий выходу внешней свободы за рамки, определяемые общим законом¹⁷.

Согласно иной логике, революционное движение, обретая антигосударственный характер, напротив, может оказаться носителем правового начала. Задача заключалась в том, чтобы "оторванное от государства" право нашло "новую родину".

FtyccKaH юридическая наука в лице П.И. Новго- родцева поддержала критический дух, не желавший довольствоваться потребностями "мелкого научного обихода". Мнения и учреждения в области права стали объектом постоянной критики¹⁸. Л.И. Петра- жицкий превратил абстрактные формулы критики в обоснование прав на полный продукт труда, на существование и на труд. Дискуссия углубилась.

Либеральные юристы никогда не отказывались от взгляда на государство как на самоопределение свободной воли человека, самоопределяющейся в общественных союзах. Либералов не устраивала чисто полицейская организация принуждения.

Попытки преобразовать право в соответствии с новыми потребностями вынудили Л.И. Петоажиыко-

го создать психологическую теорию права, внутри которой есть особая дисциплина - политика права. Согласно его мнению, политика есть поддержание и разрушение права¹⁹.

Особенно подробно Л.И. Петражицкий останавливается на "эмоции голода", когда весь организм превращается в специальное орудие, психофизический аппарат для действий, обусловленных голодом. Унаследованные эмоции, выработанные привычки, новые переживания делают человека способным к целесообразному движению²⁰.

Bce виды мотиваций Л.И. Петражицкий сводит к трем видам переживаний: этическим (моральным и правовым), эстетическим и интеллектуальным, рассматривая так называемые теоретические эмоции, эмоциональные возбуждения в чисто логическом процессе²¹. Показывая воздействие различных эмоций на психический аппарат, он связывает мотивацию и действия через цель в тех случаях, когда объект сам становится целью. Тогда будущие действия определяются самодовлеющей мотивацией²².

Юристы эпохи первой революции с завидным упорством искали связь между потребностями и массовыми действиями людей.

Л.И. Петражицкий характеризует право как отношение, которым наш долг закреплен за другим субъектом. Закрепленный долг - это нечто должное.

Должное рассматривается как добро, присущее субъекту. Содержание нравственности определяется принципом "терпеть и двигать". И напротив, мораль он характеризует с негативной стороны. Как долг, который не заключает в себе связанности по отношению к другим. Право превращается в психическую эмоцию, помещенную между двумя полюсами переживаний²⁴.

Пытаясь продолжить искания левого гегельянца Л. Кнаппа, Л.И. Петражицкий открыл перспективы для понимания новой теории права. B ней право захватывало все новые и новые сферы, на которые раньше юристы его не распространяли.

Д.И. Петражицкий прекрасно понимал, что правосознание зависит от развития людей, причем не только психического. Понятие интуитивного права возникает в тех случаях, когда море народного гнева становится сильнее и страшнее под ударами правовой совести, когда "всепобеждающий смерч нового права дробит прогнившие скалы старого порядка". Появляется интересующее нас явление, без которого невозможно объяснить ни крестьянское повстанчество, ни максимализм анархистов. Является тот чистый энтузиазм, тот правовой фанатизм, который во имя права требует не милости, а самого права, идет на жертвы с сознанием всепобеждающей правды и надежды на окончательный успея?⁵.

Об этом же писал и Л.П. Карсавин:

"Взаимоотношение между крестьянином и господином вовсе не является внешним, поддающимся числовому выражению фактом. Оно может быть определяемым или нет нормами права или обычая. Ho даже если оно всецело определено точною нормою, чего никогда и нигде еще

не бывало, сама норма есть факт порядка психического, для историка к тому же существенный не в отвлеченности своей, а в конкретности.

При одних и тех же повинностях крестьянин может испытывать разное душевное состояние и в одних случаях исполнять их добросовестно, а в других ~ с негодованием и революционным настроением. Историк пишет, что в реакционнъгх и революционных районах Франции повинности могли существенно не отличаться, и хотя жить в реакционных районах было тяжелее... но именно там поддерживали короля..,²⁷.

Естественное и интуитивное право, описано оно Карсавиным или Петражицким, одинаково касается как французских крестьян XVIII века, так и украинских крестьян XX века.

Значение интуитивного права или интуитивных правовых норм таково, что они становятся масштабом и критерием для оценки всех позитивных норм, существующих в обществе. Нетрудно убедиться, что

"фактически интуитивное право играет весьма большую и существенную роль в качестве фактора индивидуального поведения в массовых, социальных, экономических и иных явлениях, в обшионых областях социальной жиз-

жизни, оно играет более важную и существенную роль, чем позитивное право"²⁸.

Более того, Л.И. Петражицкий утверждает, что интуитивное право выступает фактической основой социального правопорядка, "действительным рычагом соответственной социально-правовой жизни" является именно оно, а не позитивное право²⁹.

Что же из этого следует? По мнению Л.И. Петражицкого, то, что необходимо принуждение и самоуправство там, где право встречается с произволом?⁰.

Примечательно, что правовая психика на деле оказывается психикой борьбы и опасных разрушительных столкновений. B случае нарушения права она требует насильственного принуждения к праву. Ha той почве, где десятилетиями юристы отстаивали позитивизацию права, Л. Петражицкий, вслед за Л. Кнаппом, склоняется к тому, что пусть лучше пропадет всякое право, чем будет торжествовать шаблон, спасающий от лишних потрясений и допускающий компромиссы. Лишь бы скрылось чудовище правового возмездия. Лишь бы не рождалось HOBbDc властных притязаний из народной глубины - вот установка позитивного права, с которым не хочет соглашаться Л.И. Петражицкий³¹.

Он различает не только право и закон, но также закон домашний и закон общинный, закон промышленного предприятия и закон церкви, муниципалитета и провинции, города и государства. Право властное и безвластное также встречаются. Самодержавие пркгва оборачивается самодержавием законодателя, подавляющего в государстве правовые убеждения граждан³².

Центральный пункт этого учения - отношение справедливости к положительному праву. Индивиды, группы и общности, обладающие интуитивноправовой совестью, апеллируют к справедливости, а позитивное право костенеет и отстает от жизни. Интуитивное право развивается непрерывно и постепенно. Ho в итоге подготавливает фанатическую ненависть к существующему порядку и его представителям, в конце концов вызывая взрыв и революцию³³.

У Петражицкого позитивное право подчиняется интуитивному праву, а не наоборот. Освобождение крестьян подготовило их психику для борьбы за дальнейшую справедливость. Позитивное право отравляло и портило интуитивную этику³⁴.

Конечно, крестьяне-махновцы не вели подобньгх интеллигентских дискуссий о праве, но воспоминания H. Махно, П. Аршинова, В. Белаша свидетельствуют о высоком уровне интуитивного, или народного, правосознания в вопросах социальной справедливости, земли и воли.

Между идеями Л.И. Петражицкого и современным пониманием правосознания есть непосредственная связь.

Проблемы правосознания разрабатывал и философ права начала XX века И.А. Ильин, который больше внимания уделял этическим основаниям поава, предпосьыкам русского правосознания, t>e-

лигиозным истокам национального правотворчества и самосознания.

Справедливо полагая, что позитивного права оказалось недостаточно для разрешения коллизий русской социальной жизни, он обращался к живому правосознанию там, где M. РеЙснер говорил о революционном правосознании, а Л. Петражицкий об интуитивном праве.

".. .Действующее в стране право - закон, указ, полномочие, обязанность, запрет - не может жить и применяться вне живого правосознания (курсив И.А. Ильина), не может поддерживать и оберегать ни семью, ни родину, ни порядок, ни государство, ни хозяйство, ни имущество)..."³⁵.

B годы революции вместе C борьбоЙ C ПОЗИТИВНЫМ, или так называемым буржуазным, правом, которое не смогло сосредоточиться на содержательном совершенствовании норм, по мнению И.А. Ильина, произошел подрыв и постепенное ослабление оберегающих жизненных сил правосознания. При порывах революционного ветра в условиях возможности крушения и распада правопорядок не воспринимался как нечто угрожающее всей человеческой культуре.

Логика кризиса правосознания оказалась такой: отрицавшие буржуазное право одновременно отрицали естественное право, а отрицавшие позитивное право приходили к отрицанию правосознания вообще.

Если левые эсеры, меньшевики-интернационалисты и анархо-коммунисты соглашались сотрудничать во ВЦИКе и других советских учреждениях, мотивируя это своей борьбой за отмену смертной казни, сохранение формальных процедур правосудия и других элементов правосознания и правопри-

менительных HOpM И Т.Д., то большевики открыто встали на позицию, что закон и право совпадают в правосознании класса, что право есть воля господствующего класса, воплощенная в закон.

Подрыв правовых основ жизни приобрел тотальный характер. Диктатура понималась как власть, не связанная никакими законами, даже своими собственными.

"Революционное правосознание, - пишет B.B. Лунеев, - как основной критерий большевистской криминализации направлялось в основном против врагов революции, а понятие врагов определялось в каждой конкретной ситуации каждым конкретным борцом за социализм. Вспомним случай из "Оптимистической трагедии" В. Вишневского, где правосудие, как при перетягивании каната, переходило от комиссара к анархистам и наоборот. Победила комиссар, по обманному устному приговору которой и были расстреляны мешающие ей анархисты. Как оценивать ее поступок - правосудием, необходимой обороной или преступлением? C позиций классовой борьбы этот политически мотивированный расстрел неугодных бьы правосудием, а с позиций элементарного права - умьшхленным политическим убийством... Никакого учета их по России не велось"³⁵.

Криминолог конца XX века B.B. Лунеев, глубоко исследовавший данный процесс, замечает, что сведениями о преступности за 1917-1921 годы в РСФСР и других республиках не располагает и начинает отчет о динамике судимости только с 1922 года.

Правовой нигилизм в годы гражданской войны достиг своего апогея. И.А. Ильин, учитывая реальный опыт, призывал

"начать планомерную систематическую боръбу за укрепление u очищение современного правосознания. Если эта борьба не начнется и не будет иметь успеха, тогда правосознание современного человечества станет жертвой окончательного разложения, а вместе с ним рухнет и вся современная мировая культура"³⁷.

Право есть начало мира, провозглашал И.А. Ильин³⁸.

Казалось бы, кто мог услышать эмигранта и белогвардейца в Советском Союзе? Ho в конце существования CCCP идеи И.А. Ильина не только вернулись, но и стали пропагандироваться государственной элитой. Несмотря на то, что отечественное правоведение во многом следовало измененным и искаженным традициям государственной школы, интерес к обычному и естественному праву, проблемам правосознания, психологического и социологического обоснования норм, несомненно, возродился.

Между тем, вопреки утверждениям И.А. Ильина, никто из участников революционного процесса не боролся против права вообще и не отрицал живого правосознания. Напротив, утверждая волю своей общественной группы и развертывая ее потенциал, крестьяне-повстанцы, анархисты-коммунисты, национальные элиты или большевики, деникинцы или немцы - все участники революционного процесса боролись именно за право. Даже те из них, кто боролся против чужого государства (русского, немецкого и т.д.) или государства вообще, как махновцы, не отрицали право в принципе.

Оии были носителями правосознания, границы которого быстро утрачивали отчетливость, создавая условия для возникновения маргинального права или маргинализации права³⁹.

B ситуации общественного кризиса институты государства и права подвержены давлению неправовых сил самого разнообразного характера. Их образованию способствуют субъекты социального действия, исторические обстоятельства, степень применимости господствующего права и развитие правосознания в социуме.

Борьба за регуляцию социальных отношений в условиях гражданской войны неизбежно должна была обернуться появлением предпосылок и источников нового права. Переход страны к нэпу и угасание повстанчества одновременно привели к ограничению так называемого революционного правосознания. Однако это ограничение не стало нормой всеобщего законодательства, а само революционное правосознание трансформировалось в правоприменение вне правовых механизмов органов диктаторской власти.

Историки права оказались в сложном положении, когда несколько правовых пластов действительности, подобно палимпсесту, ставят перед исследователем задачу выявления наиболее подлинного, достоверного слоя действительности, извлеченного из фактов, свидетельств и документов.

Историки-аграрники, расставшись с рядом общеобязательных для советской науки догм, рискуют оказаться в роли апологетов частной собственности на землю и фермерского пути капитализма, но, сохраняя здравый смысл, предлагают исходить из опыта собственного народа, из понимания места земли в славянском социуме и традиций коллективистского периода, обосновывая более плавный переход к современным формам земледелия с реальным, а не мнимым плюрализмом секторов экономики.

Историки-экономисты обсуждают реалии становления экономических укладов и причины угасания одних из них, возвышения других и их превращения в системообразующие структуры социальной эволюции.

Историки политического развития рассматривают специфику вызревания демократических традиций под контролем многовекового авторитаризма, слабость структурированности политических интересов, институтов, в том числе партийных систем начала века и нынешних, вышедших из тоталитарной практики однопартийного режима, особенно яркой именно в партийном строительстве.

Можно говорить об историках-социологах, исто- риках-демографах, историках культуры и быта. Своих и зарубежных. Называть персоналии, Ho предварительно следует обратить внимание на область, где работают универсалистски ориентированные историки (Э. Хобсбаум, T. Шанин, P. Конквест, С. Коэн, Э. Карр, И. Лысяк-Рудницкий, P. Медведев,

А. Авторханов, В. Данилов, С. Кульчицкий и многие другие). Они исходят из примата целого перед фрагментом и считают, что фрагмент не дает представления о развитии целого. Знание целого позволяет понять место фрагмента в построении концептуального видения меняющегося на глазах предмета, который находится в фокусе исследования. При всем несовпадении методологических позиций, идейных ориентаций, круга источников они едины в своем уходе от концентрации на изолированной теме как основе широких обобщений.

Это не значит, что позиция иных историков, а главное энтузиазм в воскрешении все новых подробностей исторического бытия должны уступить мировой схематике в духе знаменитого положения Джея Форрестера о том, что для описания всякой системы достаточно двух показателей - уровня и

темпов. Нет, полнокровное исследование всегда синтез, хотя зачастую и косвенный, реставраторства и рефлексии, дар памяти и явление включенности в современные процессы.

Время концептуального анализа всех сложившихся взглядов на отдельные процессы в исторической науке еще не пришло. Ho есть темы, где накопленный материал позволяет это сделать.

Генезис украинского повстанчества исследован в десятках монографий и сотнях статей, поток которых усиливается, ибо память о взаимоотношениях народа и государства - один из импульсов повторения или неповторения ходов в новой исторической эпохе, при новом раскладе фигур, за которыми угадываются как прежние, сильно постаревшие, так и новые участники. Хотя всякая общность континуальна, принято говорить, что народ бессмертен {судьба летописных образов, впрочем, не должна забываться). Государство является порождением истории, и целый ряд поколений может оказаться "участником государственных строительств" ряда эпох. Тем ценнее опыт.

Предназначение историографа обычно не очень заметно и воспринимается в традиционном ключе: разработана тема полностью или частично, не бьыо ли попыток "закрыть тему" и если были, то по каким мотивам; новы ли полученные результаты; исчерпана тема или нет; периферийна она или перспективна в контексте ведущихся исследований. A заодно историограф устанавливает: какие из работ содержат необходимые для решения коренных вопросов факты; опубликованы ли документы, свидетельства; полны ли источники; возможно ли открытие нового в смежных или косвенных материалах; кто и как

использовал документы. Он же дает критический обзор концепций, отсекает ненаучные утверждения, объясняет происхождение концепций отдельных авторов и целых направлений, намеренные и естественные ошибки и тенденции раскрытия темы в литературе. Историограф акцентирует смену социальных заказов, корпоративные интересы, а по возможности выявляет мотивы, которыми руководствовался историк при отборе и интерпретации фактов и свидетельств, и многое другое. Неброская работа историографа, длящаяся десятилетиями, чрезвычайно важна и необходима, и к брошюрам по случаю тех или иных дат ее не сведешь.

Историографию невозможно заменить ни источниковедением, ни вспомогательными историческими дисциплинами, ни историософией, ни философией или методологией истории, ибо только она ответит на вопрос об эволюции темы к моменту подготовки нового труда. Некоторые книги вообще появляются на свет только потому, что авторам недосуг заглянуть в библиографический отдел и справиться о том, что уже есть по теме. Так вновь и вновь формулируются вопросы, которые переформулировали еще современники событий, и даются ответы, мелькавшие уже не раз.

Традиционная историография в конечном счете выявляет направленность эволюции исторических взглядов, а точнее, взглядов на историю отдельных феноменов и целых периодов. Оценки событий, целостная картина происходящего, принципы периодизации, пространственно-временные рамки отбора материала в историческое исследование не вечны и изменчивы. Важно понять, что современное не остается таковым.

Вспомним, что первоначальное значение слова "историограф" - описатель истории. Например, H.M. Карамзин был императорским историографом, а это означает, что при помощи источников и историков он, в некотором смысле, создал историю как описание развития государства Российского.

Вместе с тем, историография не заменяет историческую науку, исходя из того, что аспекты исторической реальности открываются конкретному историку не сразу и не целиком, а диалог с историей должен быть достаточно длительным, чтобы стать продуктивным.

Историограф не берется судить о правилах разрешения конфликтов в истории, о соответствии закономерностям знания предлагаемых другими науками подходов. Он обязан фиксировать появление СаМИХ HOBbLX подходов.

Тема повстанчества позволяет на историографическом базисе при новых методах и целях рассмотреть альтернативы. Сверхзадачей выступает не идеализация представлений участников событий о будущем, часто утопичных, а сами альтернативы, уточнение понимания того, где и почему мы действительно находимся. Какими путями следует мысль из прошлого в настоящее ради будущего? Горизонты туманны, а стремления подлинны. И участников, и наши. Стремления к истине, праву, социальной справедливости. Сверхзадача воплощает валю к праву народа, отражающую совпадение стремлений участников событий и задач исследователей в какой-то очень дальней точке, где события прошлого соприкасаются с будущим.

Историограф идет по вспаханному исследователями полю не с целью поживиться заброшенной

мыслью, а чтобы выверить маршрут и показать, где были совершены открытия, а где еще есть выбор. B этом случае он берется и за работу историка, юриста, аграрника и любого другого исследователя социума, поскольку его задача не переписывать смысловую канву, а находить дополнительные смыслы, затрагивающие известное и неизвестное. Новое не только в хорошо забытом, но и подвергнутом проверке после ряда интерпретаций старом.

Объектом

данного исследования выступают события украинской истории, взятые в аспектах отображения в литературе, созданной как исследователями, так и участниками повстанческих движений, военачальниками, политиками, юристами, историками, в той мере, в какой она затрагивает указанную проблемную область. Используются также документы, свидетельства современников, публицистика, периодическая печать и статистика.

Объект всегда шире предметной области, связь с ним - условие продуктивного рассмотрения самой предметности. Предмет не существует без объекта, хотя объект остается доступным другим, неисториографическим исследованиям.

• Под махновщиной следует понимать способ самоопределения украинских крестьян в предельной ситуации конкретно-исторических событий крестьянской войны 1917-1921 годов под знаменами анархо-коммунизма, создавший неосновное левое, народное, советское движение за землю, волю и социальную справедливость.

• Под махновским советским анархо-коммуниз- мом следует понимать тип революционности, представляющий конкретизацию идеологии анархизма применительно к обстоятельствам времени и места пятой крестьянской войны в условиях крестьянского, полупролетарского и маргинального движения.

• Историография махновщины взята в данном случае как предпосылка, следствие и повод исследования событий гражданской войны на развалинах Российской империи, украинской революции и крестьянского движения в контексте взаимодействия населения и элиты в противоборстве за землю, мир, советы и справедливость.

Историография не дублирует историю, а выполняет свои собственные функции, важные для обновления потенциала научных исследований историков и юристов, политологов и социологов, экономистов и аграрников, всех тех, кто прямо или косвенно заинтересован в достоверных знаниях об избранном предмете.

Гражданская свобода и личная свобода не в одинаковой мере пробивают себе дорогу в русской истории. Гражданско-правовой либерализм и лично- правовоЙ либерализм могут разделяться различными барьерами, отношение к которым не одинаково. Вряд ли крестьянин уделял внимание тончайшим оттенкам гражданской и личной свободы в идейньпс спорах господ, но практику русского барства он понимал прекрасно. Господа, исповедовавшие различные либеральные принципы, главным образом французского и английского происхождения, бьыи готовы принять воззрения, вполне совместимые с

традициями их жизни и политическим горизонтом преобразования таких традиций. Отсюда раздвоение политического радикализма, который со времен декабризма или даже Радищева тяготел не к конституционному либерализму, а к диктатуре радикального меньшинства.

Логика конфликта

B историографии махновщины неизбежно отражается логика конфликта. Более того, отдельные силы, проблемы и фазы социального конфликта отражаются в последующей исторической литературе не одинаковым образом. Ибо историки, имеющие возможность развертывать тот или иной исторический или историографический дискурс, опираются на разный объем источников, разные методологические основания, выполняют различные социальные заказы, а также находятся под влиянием культурноисторического контекста, который меняется от эпохи к эпохе. Рост объективных достижений исторической науки отнюдь не является линейным процессом, а в чем-то выступает продолжением социальной борьбы, длившейся десятилетиями.

Поэтому вероятно совмещение изучения логики конфликта и синхронии историографии. Восполнение тех или иных знаний о реальном историческом движении не проходит только за счет логических конструкций или новых методов, применяемых исторической наукой. Восполнение историографии невозможно исключительно на путях экстенсивного приращения все новых и новых источников.

Для темы украинского повстанчества важны сходные сюжеты и мотивы прежде всего в русской

истории> но не только. Качественно новая парадигма состоит в том, что интересующий нас феномен является частью всемирного процесса повстанческих циклов, охвативших разные страны и континенты с периферийными обществами, одним из которых и оказалась царская Россия.

Бросившие якорь в историю и объясняющие события с точки зрения того, какие действия предстоит предпринять в дальнейшем, зачастую не видят, что история движется вместе с ними. Поднявшие парус ищут в истории маяки, на которые стоит вести корабль преобразований, чтобы избежать ошибочного маршрута - опасных мелей и подводных скал. Они не замечают того, что осталось неизменным. B пути нужны и якорь, и парус, и почва, и маяк, и ветер, и горизонт.