Периодизация источников и литературы

Представляется логичным и историографически оправданным ввести следующие хронологические

рамки для данного исследования:

1. 1918-1921 гг. - период гражданской войны и начала нэпа - совокупности крупных и мелких событий, среди которых махновщине или шире - сельскому повстанчеству не затеряться.

2. 1922-1928 гг. - нэповская историография. Период образования первоначального ядра документов и основньп: версий событиЙ.

3. 1929-1933 гг. - историография периода "великого перелома” - коллективизации, ликвидации кулачества как класса и голодомора, когда идеологический заказ постепенно поглотил разнообразие научных кондепциЙ.

4. 1934-1940 гг. - период временного и вынужденного затухания интереса к народному повстанчеству, частичных поисков в отдельных направлениях проблемы.

5. 1941-1956 гг. - период военной и послевоенной историографии, почти не оставившей следа в теме, период господства сталинистских догм.

6. 1956-1985 гг. - период между оттепелью и перестройкой, в который вокруг частично реабилитированного первоначального ядра оболочки на-

учных объяснений складывается корпус знаний, источников, инструментов и идеологических клише, определивший последующий поворот B историографии.

7. 1985*1991 гг. - время большого поворота в исторической науке и историографии, время отказа от идеологических догм, введения новых источников, в том числе спецхранных и зарубежных, возникновения нового социального заказа и разнообразия заказчиков на исторические сочинения.

8. с 1992 г. по настоящее время - период, когда становятся актуальными разнонаправленные исследования, возвращающие предмету объемность видения, потенциально заложенного в первоначальном ядре. Разнообразие исторических школ постепенно размывает прежний исследовательский базис, на котором строились идеологические "застойные" и перестроечные схемы.

Разумеется, и в этой периодизации можно обнаружить бреши, ряд этапов можно перегруппировать, сблизить или отдалить, но эта схема работает, что мы попытаемся показать дальше, не оспаривая при этом возможность других, более точных периодизаций.

И все же строить периодизации для одного отдельно взятого феномена, пусть и столь значимого, как махновщина, представляется делом безнадежным. Этот феномен не может быть оторван от процесса развития страны и ее исторической науки, а также от потребностей той социальной борьбы, которая ведется десятилетиями вокруг смысла событий 1917-1922 годов и их влияния на современный мир. Поэтому историография не может замыкаться

в контурах определенной темы, а должна, проработав эти контуры, связать ряд тем с более глубоким внутренним и более широким международным контекстом. He изолируя махновщину, а сопоставляя с разными уровнями исследуемой исторической реальности, историограф извлечет дополнительные смыслы происходившего, уточнит детали и проработает перспективу последующих событий.

История повстанческого движения не столько история вырождения и перерождения, сколько история поражения крестьянской революционности. Как класс потенциально начинающих индивидуальных собственников крестьян доломают в 1929 году, однако его коллективистская психология фрагментарно сохранится и в нэповской кооперации, и в коллективизации. Без активного и самобытного выступления крестьян в крестьянской стране по известному выражению, "соло пролетариата без крестьянского хора превратилось бы в лебединую песню". Важно только понять, что хор звучал бы иначе. Отрицательные характеристики повстанчества - это отрицательные черты основного класса страны, и они же продолжение его достоинств.

Полемика историков всегда продолжение диалога социальных сил, как тех, которые уже сошли с арены, как и тех, которые на ней находятся. Отсюда непонимание политиков и историков. Одни - с головой в настоящем, другие - в прошлом. Диалог будет продолжаться до тех пор, пока будут существовать сами социальные силы, заинтересованные в таком диалоге. Историографу приходится считаться также с ведомственной или отраслевой заинтересованностью специалистов, но не подчиняться ей.