ТРЕВОЖНЫЙ РАЗГОВОР

На следующий день Дик оставил свою работу в Тиффани и записался в военно-воздушные силы. Его поступок не удивил меня. После нашей поездки в Германию шестью годами ранее Дик уже тогда считал, что война с Гитлером неизбежна. Его взгляды не были популярными; большинство из тех, кого я знал, включая многих в моей семье и большую часть семьи Дика, были против вступления Соединенных Штатов в войну в Европе. Это было вполне естественно с учетом ужасов Первой мировой войны, и такие настроения были гораздо более распространенными, чем мы признаем сегодня. Годом раньше нас с Диком пригласили стать членами Совета по внешней политике, и я помню убедительные аргументы Дика в пользу вмешательства в войну на стороне Англии. Многие из наших старейшин в Совете резко возражали.

Вскоре после окончания университета Дик женился на подруге своего детства Энн Олсоп, и у них появилось двое маленьких детей, Джордж и Комфорт. Дик был привязан к семье, однако его долг по отношению к стране и принципам, в которые он верил, были на первом месте. После вторжения Германии в Польшу он начал учиться на летчика, готовясь к началу войны. Он вставал в 5 час. утра, ехал на машине в аэропорт Флойд-Беннет на Лонг-Айленд и около часа учился летать, а потом отправлялся на работу в Тиффани к 9 час. утра.

В начале 1942 года, еще до его отправления в авиационное училище, Дик и я обедали в Гарвардском клубе. Ни у одного из нас не было никакого военного опыта, однако мы слышали сообщения из Европы и знали, что боевые летчики живут недолго.

Убежденность и решительность действий Дика восхищали меня, но у меня были сомнения относительно необходимости моего немедленного вступления в армию. Пегги только что родила нашего первенца Дэвида-младшего, и ей было нелегко адаптироваться к жизни в семье Рокфеллеров. Были у меня и сомнения относительно способности служить в армии. Я убеждал себя, что моя работа, связанная с военным производством, освобождает от действительной службы в армии. Конечно, Анна Розенберг могла позвонить куда надо, если я попросил бы ее об этом.

Меня отнесли к разряду III-А из-за наличия иждивенцев, а это означало, что в течение какого-то времени я не буду подлежать призыву. Поэтому посчитал, что необходимости в немедленном решении нет.

И такой необходимости не было до тех пор, пока у меня не произошел тревожный разговор с мамой в ее гостиной в доме на Парк авеню, 740. Мои родители жили недалеко от нас, и я несколько раз в неделю заходил к ним. Однажды вечером мать заговорила о войне. Она с давних времен была пацифисткой и до Перл-Харбора считала, что Соединенные Штаты должны оставаться нейтральными. В то же время к концу 1930-х годов мать прониклась убеждением, что Гитлер и его союзники представляют серьезнейшую угрозу для Соединенных Штатов, и даже более того, для самых главных ценностей западной цивилизации. Ее доктор позже рассказывал мне, что когда перед нацистской военной машиной падала каждая из фишек домино - Австрия, Чехословакия, Польша и Франция, - у матери наблюдались тяжелые психосоматические реакции, она становилась чрезвычайно тревожной и физически больной.

Нет сомнений, что и наша беседа далась матери нелегко. Она спокойно, но твердо высказала свою точку зрения, что Соединенные Штаты должны будут сражаться, чтобы защитить наш образ жизни, и что мужчины, годные для службы, должны исполнить свою роль, записавшись в армию. Они не должны дожидаться призыва. Это было их долгом. Помню, как она сказала это слово: тихо, но выразительно. Я был поражен не потому, что она, казалось, изменила свое мнение относительно войны, а потому, что говорила мне: пришло время сражаться и, возможно, погибнуть в сражениях. Это встревожило меня и, очевидно, было также нелегким и для матери. Я знал, что мать была права и что я жил в иллюзиях. Обсудил этот вопрос с Пегги, и она согласилась.

В середине марта 1942 года я записался в армию в качестве рядового, хотя отец мог использовать свое влияние, чтобы я получил офицерское звание.