§ 1. Генезис института смертной казни, основные этапы его становления в российской правовой традиции

Институт смертной казни возник в системе обеспечения безопасности коллективных идентичностей и социальных сообществ вне рамок уголовной системы наказаний и собственно уголовного права в современном смысле этого понятия.

Хотя кровная месть применялась еще в догосударственном обществе, а, следовательно, о смертной казни как о наказании речи не было, ошибочными представляются суждения, в которых первое употребление смертной казни приписывают институтам государственного принуждения и насилия. По мнению А.Ф. Кистяковского, общегосударственная власть застала смертную

казнь уже как готовое и вполне выработанное учреждение, в виде кровавой мести^[2].

На начальных этапах развития антропологических сообществ кровная месть проявилась как инстинкт самосохранения, во многом она была обусловлена эволюционно-биологическими закономерностями, т.к. в отсутствие законов, государства, иных институтов жизнедеятельность человека определялась целями выживания и адаптационного поведения. В таких условиях воздаяние обидчику является не только правом, но и необходимостью, обязательным условием выживания.

Однако ошибочно видеть в кровной мести исключительно биологический акт, правильнее было бы говорить о биосоциальной природе данного явления, иначе трудно, и даже невозможно, объяснить ее постепенное ограничение (принцип талиона «око за око, кровь за кровь» устанавливал равное возмездие, размер мести должен был соответствовать нанесенному ущербу), а затем и замену системой выкупа. Как правильно отмечал А.С. Шляпочников: «биологизация кровной мести лишает нас возможности не только понять последующую замену ее в классовом обществе уголовным наказанием, качественно от нее отличающимся, но и постепенное ограничение кровной мести уже в пределах родового строя»^[3].

В результате неоднократного применения обычая кровной мести постепенно вырабатывается своеобразная норма поведения, которая предписывает не право мщения за обиду, а обязанность лица свершить возмездие. Впоследствии это положение подкрепляется религиозными установлениями, предписывающими мстить за убитого для «успокоения его души», утверждающими «невозможность загробной жизни без отмщения». С этого времени кровная месть получает свое социально-нормативное развитие. Как подчеркивает И. Малиновский, теперь кровная месть - это

«право, санкционированное юридическими нормами, и вместе с тем нравственный долг, религиозная обязанность»^[4].

А.Ф. Кистяковский также обращает внимание на институционально- нормативное значение кровной мести: «Не мстить, по убеждению первобытных народов, значит изменить своей семье, нанести величайшее оскорбление тени умершего, нарушить религиозную обязанность, оказаться существом подлым. В первобытное время обязанность мщения переходила по наследству из поколения в поколение и была тесно связана с участием в наследовании имущества»^[5].

Институт кровной мести эволюционирует и постепенно перестает быть императивом индивидуального сознания, создаются своеобразные «гарантии» свершения возмездия: обязанность мести закреплена в обычаях, религиозных нормах; отказавшийся от мести родственник подвергается порицанию, осуждению со стороны семьи, рода в целом, лишается наследства (экономическая гарантия).

возмездия.

Обозначенные факты указывают на институционализацию принципа неотвратимости наказания, который является одним из системообразующих оснований правового обеспечения безопасности коллективных идентичностей. В условиях отсутствия единой государственно-правовой системы принуждения и насилия в рамках моральных, религиозных, общественных установлений и норм, на основе императива обязательной мести происходит восстановление справедливости без наличия каких-либо

специальных органов или учреждений. Вышесказанное позволяет заключить, что именно кровная месть была источником такого уголовно-правового наказания, как смертная казнь.

Несмотря на отличия в процедурах назначения и объеме, институты мести и смертной казни по сути являются одним и тем же способом осуществления адекватного насилия по отношению к опасным для антропологического сообщества поведенческих девиаций. «И то, и другое состоит в лишении жизни; и то, и другое обрушивается на голову виновного, или, по крайней мере, того, кого считают виновным; если смертная казнь основывается на установленном властью законе, то убийство в виде мщения освящается неизменно соблюдаемым обычаем и считается не только правом, но и обязанностью»^[6].

Не вызывает сомнения факт существования обычая кровной мести в Древней Руси. Многочисленные подтверждения этого имеются и в древнерусских летописях, и в сочинениях иностранных хронистов. Например, в Повести временных лет приводится известный рассказ о мести княгини Ольги за гибель мужа от рук древлян в 945 году. Как известно, после почти годовой осады древлянского города Ольга предложила заключить «легкий мир» при условии выплаты символической дани в виде трех голубей и трех воробьев от каждого двора, затем к каждой птице привязали трут и подожгли.

Император Византии, Маврикий Стратег (582-602rr.), упоминал следующий обычай славян: «Если бы оказалось, что по нерадению того, кто

принимает у себя иноземца, последний потерпел (какой-либо) ущерб, принимавший его раньше начинает войну (против виновного), считая долгом чести отомстить за чужеземца»^[8].

В договоре русских с греками, который приводит в «Истории государства российского» Карамзин, ст. 3 гласит: «Русин ли убьет христианина или христианин русина, да умрет на месте злодеяния. Когда убийца домовит и скроется, то его имение отдать ближнему родственнику убитого; но жена убийцы не лишается своей законной чести. Когда же преступник уйдет, не оставив имения, то считается под судом, доколе найдут его и казнят смертию»^[9]. В статье пятой того же договора разрешается убийство при краже, если вор «захочет сопротивляться». Существование на Руси института кровной мести, а позднее - смертной казни во все периоды своего существования было обусловлено доминантными общественными отношениями, правами и благами, требующими защиты. В догосударственный период, в отсутствие государственного принуждения и насилия, касающихся защиты интересов населения от неправомерных действий, институт кровной мести обеспечивал защиту жизни, здоровья и имущества индивида в рамках антропологических сообществ.

С развитием государственности возникла необходимость ограничения, а затем и замены кровной мести правом, так как государство претендовало на монополию мер принуждения, а кровная месть несла в себе зерно стихийности, присущее возмездию со стороны потерпевшего или его родственников, т.е. частных лиц. Р.Л. Хачатуров замечает: «Месть считалась религиозным долгом, следовательно, она могла существовать до тех пор, пока соответствовала религиозным воззрениям, и должна была отмереть

тогда, когда религия осудила и запретила ее.

Вместе с тем институт кровной мести в силу своего происхождения не мог быть отменен в одночасье, процесс его ограничения и отмены растянулся на несколько столетий. Сначала был ограничен круг людей, обладающих правом мщения, затем сузился круг правонарушений («обид»), за которые можно было мстить, впоследствии «обиды», в т.ч. убийство, вред здоровью и т.д., стали рассматриваться как материальный ущерб, что привело к появлению обычая выкупа за нанесенный вред. Это стало возможным лишь с приобретением вещами характера имущества, что позволило использовать их в качестве эквивалента нанесенного вреда и меры искупления^[11]. При согласии потерпевшей стороны совершается обряд символического «оживления» обидчика, сопровождавшийся установлением фиктивного родства между потерпевшим и обидчиком.

Однако, несмотря на все ограничения, хотя случаи кровной мести и сократились, все же они присутствовали в жизни Древней Руси, с этим приходилось считаться и законодателю. В Краткой редакции «Русской Правды» содержится статья, закрепляющая право кровной мести за убийство, но в ней четко очерчивается круг обладателей права мести: «Убъет муж мужа, то мстить брату брата, или сынови отца, либо отцю сына, или брату чаду, либо сестрину сынови» и в этой же статье содержится альтернатива убийству в виде выкупа, в случае отсутствия мстителей, указанных в ней: «Аще не будет кто мстя, то 40 гривен за голову»^[12].

И. Малиновский обосновывает наличие в тот период времени двух видов мести: досудебной и послесудебной. «В первом случае мститель

заявляет суду о свершившемся акте мести, суд, получив такое заявление, как бы санкционирует уже осуществленную месть, признает ее правильной и освобождает мстителя от ответственности. Позже суд постановляет смертный приговор, а мститель приводит его в исполнение, убивает ответчика, - такая расправа с обидчиком - отчасти месть, ибо совершается руками частного лица, отчасти смертная казнь, ибо совершается по воле государства»^{12 [13].}

Первая в истории России законодательная отмена смертной казни произошла в середине XI века, когда сыновья Ярослава Изяслав, Святослав и Всеволод на междукняжеском съезде «отменили мщение смертью за убийство, установив денежный выкуп», это положение было позже закреплено в ст. 2 Пространной Правды: «По Ярославе же паки совкупишеся сынове его Изяслав, Святослав, Всеволод и мужи их: Коснячъко, Перенег, Никифор и отложища убиение за голову, но кунами ся выкупати; а ино все, яко же Ярослав судил, такоже и сынове его установиша»^[14].

Именно в это время появляется двойная форма выкупа за преступление. Обидчик платит виру в пользу князя и головничество - потерпевшей стороне, как возмещение ущерба, нанесенного его деянием. В результате Русская Правда запрещает убийство в отмщение, т.е. кровную месть, но и не устанавливает института смертной казни как таковой, самое жесткое наказание того времени - «поток и разграбление». Налицо первая в истории российского государства законодательная отмена смертной казни.

Отмена и запрещение кровной мести стала закономерным этапом в развитии государственности на Руси. С появлением неравенства в обществе кровная месть уже не удовлетворяет интересы правящих слоев населения,

обладающих властью и материальными ценностями, т.к. предоставляет равные права по защите своих интересов всем индивидам, вне зависимости от их социального или имущественного положения, поэтому замена ее на систему выкупа стала выражением воли элиты. Комментируя же тот факт, что в законодательстве отсутствовала смертная казнь, применение которой можно было контролировать при наличии власти и материальных благ, ограничить сферу ее действия неимущими слоями населения, можно привести заключение Н.П. Загоскина: «Смертная казнь чужда правовому мировоззрению русского народа, как чуждо ему суровое отношение к преступнику вообще. «Повинную голову меч не сечет», - говорит русская пословица»^{14 [15].}

С принятием христианства на Руси, византийское духовенство начало вносить в государственное строительство не только религиозные постулаты, но и элементы византийской правовой системы, которая включала в себя и смертную казнь. О.Ф. Шишов приводит следующие факты: «Византийские епископы стремились приобщить Русь к канонам Кормчей книги, где говорится о необходимости казни лиц, занимающихся разбоем. «Ты поставлен от Бога на казнь злых людей»^[16]. После этого на некоторое время была установлена смертная казнь за разбой, однако, не прижившись на российской правовой почве, она вскоре была заменена на привычную русскому правосознанию систему вир.

В последующий период времени, вплоть до 1398 года, когда в Двинской уставной грамоте была закреплена смертная казнь, имели место отдельные случаи казней, как это следует из Повести временных лет, однако, их вряд ли можно было расценивать как акты уголовно-правового характера,

а, скорее, они были результатом междоусобных войн и борьбы за власть между князьями^[17].

Следует отметить, что в институционализации смертной казни всегда четко прослеживался политический аспект. Этот вид государственно­правового насилия и принуждения в историческом развитии обладал неким двойственным характером. С одной стороны, к нему прибегали при наказании преступников, совершивших уголовные деяния, с другой стороны, это зачастую неправомерное применение смертной казни, в основном как средство для устранения конкурентов на власть, лиц, обладающих кровными правами на престол; а также для укрепления своей власти, расправы с инакомыслящими. Факты такого использования института смертной казни лицами, обладающими властными полномочиями, имели место на протяжении всей истории существования государства на Руси. При этом данные феномены, по нашему мнению, следует вывести из правового поля и рассматривать как внеправовое явление, как политический институт, производный от смертной казни, движущей силой которого является политическая воля правящей элиты.

Например, Н.М. Карамзин свидетельствует о бесчинствах Мстислава в Киеве: «в противность торжественному договору, начал, как зверь, свирепствовать в столице, умертвил 70 человек, освободивших Всеслава; других ослепил и жестоко наказал множество невинных, без суда, без всякого исследования»^[18].

Сохранились свидетельства и об отдельных случаях смертной казни в этот период: сожжение колдунов в 1227 году, казнь изменников в 1379 и 1383 годах, людоедов во время голода в Новгороде в 1230 году. Однако наличие данных фактов не следует расценивать как подтверждение существования института смертной казни на Руси, скорее всего их можно

отнести или к необходимым мерам поддержания порядка в критических ситуациях (например, во время голода), или к проявлениям самовластия правителей, зачастую граничащих с беззаконием и преследующих их личные интересы.

С нарастанием классового неравенства противоречия в обществе обостряются, что приводит к отражению реакции на них в законодательстве. В 1398 году великий князь московский Василий Дмитриевич в Двинской уставной грамоте в ст. 5 вводит смертную казнь в форме повешения за кражу, совершенную в третий раз. Очень интересен тот факт, что за убийство смертная казнь не назначается, это ярко иллюстрирует систему приоритетов общественных отношений, защищаемых государством, среди которых первоочередными являются имущественные отношения. Такая нормативная практика отражает конфликтогенный потенциал древнерусской государственности: по указу казнят только за кражу, причем только лиц, совершивших это деяние в третий раз, а украсть можно было лишь у того, кто обладает имуществом, следовательно, законодатель защищал в основном интересы богатой правящей элиты.

Одним из негативных последствий казней «лихих людей» явилось то, что население постепенно примиряется со смертной казнью, хотя до этого она противоречила его правосознанию. Возможно именно в это время данный институт становится незаменимым элементом карательной системы, единственно способным остановить «неисправимых» людей и устрашить, удержать потенциальных преступников в рамках закона. Начинается процесс формирования такой цели наказания, как устрашение, которому в полной мере соответствует смертная казнь.

С этого периода происходит расширение видов преступлений, караемых смертью. Псковская Судная грамота 1467 года закрепляет уже 5 ^*

составов преступлений, содержащих санкцию в виде смертной казни. И опять среди них не содержится убийства.

Любопытным является мнение И.Д. Беляева, который писал: «судя по характеру Псковской Судной грамоты, вообще не отличавшейся снисходительностью к преступникам и осуждавшей на смертную казнь святотатцев, конокрадов и вообще даже простых воров, уличенных в третьей краже, необходимо предположить, что за убийство по Псковской грамоте назначалась смертная казнь»^[19]. По заключению О.Ф. Шишова, «смертная казнь применялась на Руси издавна как в случаях, предусмотренных законом, так и тогда, когда закон о ней умалчивал»^[20]. Поэтому возможно предположить, что в отсутствие четко реализованного принципа законности в то время список деяний, наказуемых смертной казнью, мог быть несколько шире декларируемого в правовых актах.

Постепенно древнерусское государство, еще не окрепшее, раздираемое внутренними противоречиями, вынуждено увеличивать систему карательных мер, чтобы в силу необходимости сдерживать нарастающее недовольство, которое сопровождает процесс закрепощения крестьян. Судебник 1497 года вдвое увеличил количество преступлений, караемых смертной казнью, эта мера стала уже преобладающей в системе государственного принуждения.

Следующим актом, ярко иллюстрирующим тенденцию ужесточения карательной политики государства, является Судебник 1550 года, который прибавляет еще три деяния, наказываемых смертной казнью.

Этот же судебник устанавливает два вида уголовного процесса: розыскной (инквизиционный), применяемый к «лихим людям» и включающий пытки органами сыска; состязательный процесс, при признании преступника «добрым», т.е. судебный порядок. Наличие розыскного вида

процесса позволяло фактически казнить невиновных людей, которых оговорили, подкинули улики, а они, не выдержав пыток, сознавались в совершении инкриминируемых им деяний (например, кражи)²¹. По сути данный документ был ориентирован на защиту прав и укрепление экономических позиций дворян-помещиков.

В период правления Ивана Грозного широкое применение получили казни неугодных бояр, осуждение которых фактически осуществлялось на основе доносов, оговоров, собственных показаний, полученных в результате тяжких пыток, т.е. направленных единственно на одно - физическое уничтожение людей, препятствующих концентрации власти в руках царя. Такие акты, хотя формально и являются смертной казнью, реально представляют собой политическое убийство со стороны государства или его правителей, т.е. налицо неправовое применение смертной казни по политическим мотивам, хотя с помощью закрепления в законодательстве розыскного вида процесса этим фактам придается правовой характер. Следует отметить появление нового способа политической репрессии - фиктивного осуждения за несовершенные преступления неугодных власти людей, который надо четко дифференцировать от правомерного осуждения преступников за уголовные деяния.

Таким образом, развитие института смертной казни в России до XVI века связано с ужесточением карательной политики государства, а расширение ее применения явилось следствием постепенного становления российской государственности, централизации верховной власти. В это время на смену «обиде» приходит «лихое дело», государственное воззрение на природу преступления как деяния, опасного для общественного строя и порядка в стране, начинает доминировать.

Целями наказания в данный период окончательно утверждаются устрашение и обезвреживание преступника, а следовательно, смертная казнь, как наиболее удовлетворяющее им наказание, становится одним из основных способов воздействия на преступника. Это приводит к постепенному изменению общественного правосознания, которое не только признает этот вид наказания, но и поддерживает его применение в соразмерных вариантах.

21

Там же. С. 33.

Следующим этапом развития института смертной казни является его утверждение как наказания с конца XVII века. Так как эволюция российского законодательства является процессом, обусловленным объективными предпосылками развития общества, государственной и экономической сферы, то изменения, произошедшие в правовой системе, следует анализировать в их контексте.

Такими факторами в рассматриваемый нами период являлись: цели, преследуемые государством при применении смертной казни; отношение государства к личности; состояние государственных финансов; степень прочности государственного строя и стабильность центральной власти.

Что касается целей наказания, то они не претерпели значительных изменений по сравнению с предшествующим этапом развития системы государственного насилия и принуждения: устрашение преступника и окружающих, обезвреживание правонарушителя и возмездие со стороны государства. Институт смертной казни вполне адекватен обозначенным целям и по механизмам реализации не требовал больших финансовых затрат, что являлось побудительным мотивом применения самого дешевого, но одного из самых действенных, видов наказания. Необходимость укрепления централизованной власти и разрешения внутригосударственных и межсословных противоречий, причиной которых было окончательное закрепощение крестьян, также способствовала обращению верховной власти к данному виду государственного насилия.

Совокупность перечисленных факторов определила доминанту в системе карательных мер, способствуя законодательному закреплению смертной казни во все больших масштабах. Кроме того, данный правовой

институт становится необходимой мерой наказания в российской правоохранительной системе, одобряемой общественным мнением и правосознанием, о чем свидетельствует Соборное Уложение 1649 года.

В основном смертью, по Соборному Уложению, карались государственные и религиозные преступления. Среди государственных содержится даже такое: «Будет кто каким умышлением мыслить на государское здоровье злое дело...по сыску казнить смертию»^[21]. Адресный характер данного законодательного акта очевиден: он направлен против протестного и деструктивного поведения, угрожающего субъектам верховной власти, поэтому вводит систему мер устрашения, направленных на предотвращение посягательств на государственное устройство и правящий класс. Об этом же свидетельствует характер изложения санкций, например, «казнити безо всякой пощады».

После Соборного Уложения был принят ряд нормативных актов, известных как Новоуказанные статьи. В них в ряде случаев смертная казнь заменяется более мягкими наказаниями, например, разбойникам, отдавшимся в руки правосудия. Однако указы второй половины XVII века изобилуют угрозами смертной казни за незначительные преступления, например, за порубку деревьев в приграничной зоне, обмен польских чеков на рубли и т.д. По всей видимости, на практике эти санкции зачастую не применялись и оставались просто угрозами, ибо в противном случае число казненных за данный исторический период было бы в десятки раз больше. Некоторые нормативные акты противоречат сами себе в части наказания, сначала назначая смертную казнь за определенные деяния, а затем заменяя ее более мягкими видами.

Таким образом, смертная казнь становится средством запугивания потенциальных правонарушителей с целью предотвращения совершения ими запрещенных деяний, т.е. в основном носит превентивный характер,

поскольку законодатель изначально не планировал применения введенных им санкций.

В Петровскую эпоху, известную своими коренными реформами во всех сферах жизнедеятельности государства и общества, вся репрессивная мощь государства была направлена на неукоснительное соблюдение предписаний верховной власти, направленных на модернизацию российской государственности.

В основных законодательных актах (Воинский устав, Духовный регламент и др.) утверждалось: «Император всероссийский есть монарх самодержавный и неограниченный. Повиноваться его верховной власти не токмо за страх, но и за совесть сам Бог повелевает». В то же время упоминается о «пользе и прибытке общем», о том, что Петр старается о народной пользе и «для того заводил разные перемены и новости» ^[22].

Именно в этот период зарождается новый взгляд на преступление, теперь оно рассматривается не только как «лихое дело», но и как «вред государству». Указ от 24 декабря 1714 года определяет преступление как «все то, что вред и убыток государству приключить может суть преступления»^[23].

Соборное Уложение 1649 года сохраняет свою юридическую силу, однако, новое законодательство, различные артикулы и иные нормативные акты расширяют применение смертной казни, теперь она назначается в 123 случаях (из 209 статей Воинского Артикула 99 предусматривали смертную казнь)^[24]. Что касается целей применения данного наказания, они остаются прежними, на первом месте все так же стоит устрашение, на обеспечение которого направлена вся деятельность принудительного аппарата государства. Об этом свидетельствует характер карательной политики,

публичные экзекуции, казнь по жребию, разнообразие форм применения смертной казни (известны случаи, когда император самолично казнил приговоренных, заставляя своих приближенных выступать в роли палачей).

Сохраняются такие цели наказания, как возмездие и изоляция преступника, ограждение его от общества. Некоторому изменению положения смертной казни в системе государственных репрессивных мер способствовало появление новой цели наказания - извлечение материальной выгоды путем использования труда осужденных на галерах, каторге, стройках и т.д., когда «государство взяло на себя обширные заботы промышленные и строительные, когда ему предстояло использовать отдаленный Сибирский край и другие окраины и составлять войско»^[25]. Этой цели наказания смертная казнь не соответствовала, т.к. ее использование не приносило никакой ощутимой материальной выгоды (за исключением случаев конфискации имущества казненного).

Вследствие этого имели место временные нормативно-правовые ограничения сферы применения смертной казни на периоды острой необходимости в рабочей силе, приостанавливающие исполнение смертной казни. Появление новой цели наказания было одним из наиболее прогрессивных изменений в области карательной политики в данный период, поскольку стало причиной снижения количества приведенных в исполнение смертных приговоров.

Российское законодательство при этом отличается чрезвычайной запутанностью, к уже действующим до этого времени нормативным актам добавляются многочисленные артикулы, уставы (Морской, Воинский) Петра I. В части санкций они дополняют, противоречат, изменяют друг друга, вводят принципиально новые положения, что в конечном счете затрудняет соответственное применение института смертной казни.

В силу казуистического характера формулирования норм, а также жесткости карательной политики (почти каждое сколько-нибудь важное положение обеспечивалось угрозой смертной казни), сложно воспроизвести полную систему преступлений, наказываемых смертью. В нее входили:

- государственные преступления (например, бунт, арт. 19);

- религиозные преступления (например, чародейство, арт. 1);

- воинские преступления (например, бегство с поля боя, арт. 97);

- должностные преступления (например, взяточничество);

- преступления против личности (например, убийство отца, матери, ребенка, арт. 163);

- имущественные преступления (например, грабеж, арт. 183);

- преступления против порядка управления и суда.

Отдельным элементом данной системы можно считать оскорбление Величества (арт. 20)^[26].

Такая жестокость и репрессивность уголовного законодательства была обусловлена объективными причинами: реформаторской направленностью проводимой политики, необходимостью поддержания государственного порядка в период преобразований. Личность в тот период заслуживала государственную защиту только до тех пор, пока могла быть полезной государству в достижении поставленных целей, когда же она переходила на стезю преступления, и становилась опасной для верховной власти, она вообще теряла свою ценность и поступала в полное распоряжение управленческой машины, вольной поступать с ней по своему усмотрению.

Петровский период отличителен тем, что политическая воля монарха послужила основной движущей силой развития государственного и экономического устройства страны, при этом смертная казнь полностью соответствовала тенденциям реформирования России, отсюда столь

стремительный рост ее применения, причем велика доля и политических казней как средства противодействия политическим заговорам и восстаниям.

Коренной поворот в отношении царской власти к смертной казни произошел 25 ноября 1741 года, когда на российский престол взошла Елизавета Петровна, дочь Петра I, которая поклялась, что за время своего царствования, в случае успеха готовящегося ею переворота, не лишит жизни ни одного человека. 15 декабря 1741 года своим указом о прощении преступников, осужденных на смерть, она объявила амнистию, помиловав даже личных политических противников^[27]. Однако в российском законодательстве все еще оставались старые и принимались новые нормы, карающие лишением жизни, например, «перебежчиков в Швецию», взяточников, но смертная казнь ограничивается по возрастному критерию: казнят с 17 лет (ранее по рекомендации церковных представителей казнили с 12 лет)^[28].

Во время правления Елизаветы Петровны происходит существенное изменение в общественном мнении о смертной казни, хотя национальное правосознание еще не успело развиться до требования ее отмены, что видно из консервативной позиции Сената и дворянства. Вместе с тем субъективное отношение императрицы к данному виду наказания, дополненное относительной стабильностью верховной власти, внутренним и внешним государственным положением России, позволило совершить ввести законодательные ограничения и даже приостановить применение смертной казни.

Следующим этапом институционализации смертной казни в России стал период правления Екатерины II, которая в «Наказе комиссии о составлении проекта нового уложения» излагала свое отношение к смертной

казни^[29]. «Наказ» царицы сыграл огромную роль в развитии уголовных начал в России, поскольку представлял собой первую попытку построить Уголовное Уложение на единых теоретических началах^[30]. Следует сразу оговориться, что «Наказу» так и не была придана юридическая сила закона, он не был принят как законодательный акт, однако, чрезвычайно важен как теоретико-правовое обоснование, в том числе, и значимости смертной казни как правового института.

В «Наказе» в статье 83 содержится следующее положение: «приложить должно более старания к тому, чтобы вселить узаконениями добрые нравы в граждан, нежели привести их дух в уныние казнями»^[31]. Это показывает общее отношение Екатерины к смертной казни.

В «Наказе» декларируются две основные цели наказания: ими признаются общая и частная превенция, одновременно подчеркивается, что смертная казнь не является средством, способным обеспечить их реализацию. «Намерение установленных наказаний не то, чтоб мучити тварь, чувствами одаренную; они на тот конец предписаны, чтоб воспрепятствовать виноватому, дабы он вперед не мог вредить обществу, и чтоб отвратить сограждан от соделания таких преступлений» (ст. 205 «Наказа»)^[32].

В «Наказе» (ст. 212, фактически закрепляющая альтернативу смертной казни в виде каторги) утверждается несоответствие смертной казни общей превенции, пожизненная каторга признается более пригодным средством к «отвращению людей от преступления», что отнюдь не характеризует Екатерину как гуманную императрицу. Во-первых, перед отправкой на вечные работы, преступники подвергались телесным наказаниям, их наказывали кнутом, рвали ноздри и т.д., такие экзекуции нередко приводили

к смерти осужденных, а, во-вторых, спорным остается вопрос, что более бесчеловечно - быстрая смерть от рук палача, или медленная на каторге, где человек до самой смерти обрекается на самый тяжелый труд в условиях содержания его как рабочего животного.

Ко всему вышесказанному следует добавить еще и то, что «Наказ» Екатерины II содержал положения, допускающие применение смертной казни за отдельные преступления, когда:

1) преступник, уже будучи осужден, даже из заключения, не будучи казнен, способен «возмутить народное спокойствие»;

2) «самые беспорядки заступают место законов», что бывает только во время «безначалия».

Несомненным положительным итогом правления Екатерины II стало распространение среди передовых слоев российского общества либеральных идей просветителей о самоценности жизни отдельного человека, новых целях наказания, необходимости создания гуманной карательной системы государства.

Следующий период в развитии института смертной казни связан с Николаем I, убежденным сторонником деспотизма, который после подавления восстания декабристов казнит 5 человек. Суд над ними осуществлялся не Сенатом, которому были подсудны такие дела, а специально созданным императором Верховным Уголовным судом. Процесс имел ярко выраженный политический характер, в состав суда входили 72 человека из разных «государственных сословий», что должно было показать негативное отношение к восстанию всего русского общества. Процесс проходил со множеством нарушений, и в результате было вынесено 36 смертных приговоров, 5 из которых - четвертованием. Впоследствии они были заменены повешением, а остальные - каторгой.

Несмотря на столь жесткое подавление восстания декабристов, Николай I пытался казаться убежденным противником смертной казни, отменив ее в Финляндии^[33]. На самом деле из текста манифеста следует запрещение смертной казни за общеуголовные преступления, однако, остается возможность ее применения за государственные.

Данный период характеризуется большим количеством внесудебных казней, обусловленных присутствием в законодательстве телесных наказаний, как завуалированной формы смертной казни. Смертные исходы после наказаний шпицрутенами были обычным явлением: «Император Николай I в 1827 году отказался подписать смертный приговор двум евреям, тайно перешедшим через Пруть; он постановил: «виновных прогнать сквозь 1000 человек 12 раз. Слава Богу, смертной казни у нас не бывало, и не мне вводить ее». Жалкой иронией звучат эти слова. Всем известно, что порция 12000 палок была свыше сил человеческих. Вместо того, чтобы предать виновного моментальной смерти расстрелянием или повешением, ему милостиво даровали жизнь, обрекая на адские муки и долгую, мучительную смерть... Спрашивается, какая разница между такими наказаниями и смертной казнью? Возможно ли было сказать, что эта последняя в России не существовала? »^[34].

В целом необходимо также отметить, что постепенно институт смертной казни становится средством не уголовной, а политической репрессии, необходимость в которой назрела у верховной власти вследствие распространения в обществе оппозиционных идей, подрывавших основы существовавшего государственного строя.

Преемники Николая I продолжали увеличивать число смертных приговоров, это было обусловлено незаконченностью реформ 1861 года, а также деятельностью революционных народнических организаций, многие

из которых шли по пути террора, направленного против правящих слоев населения. По официальным данным, с 1861 по 1869 годы в результате подавления волнений было казнено 140 человек, а 6317 подвергнуты телесным наказаниям^[35].

Конец XIX века ознаменовался большим числом политических процессов, проходивших с грубейшими нарушениями закона, принципов состязательности и гласности судебного разбирательства. С 1886 по 1895 годы было вынесено 137 смертных приговоров, 44 из которых были приведены в исполнение, а остальные же были заменены каторгой^[36].

Из этих данных видно, что смертная казнь вновь прочно вошла в систему карательной политики государства, и если к концу XVIII века казни были единичными случаями, то в XX век Россия вошла с широким применением данной меры государственного насилия и принуждения, причем теперь она стала не только уголовным наказанием, но и средством подавления инакомыслия и революционных настроений в обществе.

Статистика свидетельствует, что с 1891 года ни одного осужденного к смертной казни гражданскими судами не было, однако, военными судами с 1891 по 1900 годы было приговорено к смертной казни 126 человек, из них за государственные преступления - 24 человека^[37]. На основании этих данных Н.С. Таганцев прогнозировал, что вскоре смертная казнь «исчезнет из кодексов, как исчезли ее неразрывные спутники - пытка, членовредительные наказания, клеймение, кнут и плети»^[38]. Однако в XX веке востребованность данного правового института стала еще больше в условиях широкомасштабного террора и революционных потрясений.

Вкратце заметим, что в рамках становления российской государственности институт смертной казни трансформировался из кровной

мести в один из основных инструментов поддержания верховной власти, борьбы с инакомыслием и противодействием государственной политике.

За время существования института смертной казни в российской правовой традиции неоднократно изменялось общественное мнение о ней как мере наказания, периоды одобрения казней со стороны народа сменялись резко оппозиционными настроениями и наоборот.

Кроме того, прослеживается ее неразрывная связь с политической волей правителей и доминирующих в обществе сословных и частных интересов. Это обнаруживается пределами социальных рамок применения данной меры наказания, ограничением сферы ее распространения на слои населения, не наделенные властью.

Вся история развития института смертной казни в России показывает, что применение ее за политические преступления никогда не было справедливым. Обладающие властью социальные слои использовали лишение жизни от имени государства для поддержания своего властного положения, поэтому применение смертной казни за такого рода преступления не всегда соответствовало критериям законности и справедливости, поскольку единственной целью высшей меры наказания должна служить защита жизни людей от преступных посягательств, а не месть политическим оппонентам со стороны власти.

Как отмечают А.В. Малько и С.В. Жильцов, к пагубным последствиям ведет и неправовое использование этой кары, и ее отмена, и мораторий на ее применение, не соответствующие общему уровню правовой культуры и криминогенной ситуации в обществе^[39]. Это значит, что институт смертной казни в российской правовой традиции изначально не зависел только от законотворческих процедур и политической воли субъектов верховной власти, а опирался в обязательном порядке на социокультурные и национально-ментальные основания, учитывающие адекватность и

справедливость данной меры наказания и средства защиты безопасности государства и его подданных.