3.1. К вопросу о необходимости нового правового мышления

Конец XX столетия ознаменовался развенчанием многих рацио­налистических мифов о человеке, обществе, праве и государстве. Утратившее связь с Бытием человеческое сознание единственно достоверной реальностью самоуверенно признало самое себя (cogito ergo sum).

В действительности оказалось, что социальная жизнь имеет свои законы, вовсе не такие, как представлялось просвещенческо- социологическому рационализму, и важнейший из них - это при­знание (как ни трудно это для самодовлеющего рассудка) границы, далее которой недопустимо никакое вторжение, кроме Божествен­ного. Эта граница на языке философии права - личная свобода че­ловека и его естественные права.

Трагедия произошла, когда духовность стали вводить принуди­тельно, назвав ее «сознательностью», когда было нарушено одно из необходимых условий духовного развития - свобода. Крах оказался неминуемым. Стремление полностью детерминировать жизнь уби­ло ее. От человека, поставленного в положение раба или наемника, нельзя требовать гражданских добродетелей, без которых немыс­лимо никакое цивилизованное государство, не будут действовать никакие законы.

мому существованию государства, гражданские добродетели про­буждались, но на мирную жизнь их уже не хватало - слишком эта жизнь была пресна и скучна. Тоталитарное государство развило па- терналистски инфантильный тип сознания. Люди были фактически исключены из общественно-политической жизни, ожидая команд сверху. Само слово «политика» внушало страх. Страх и апатия про­низывали все общество. Бунт одиночек ничего не менял и не вызы­вал в народе сочувствия. Отдельные стоически выполнявшие свои обязанности также ничего изменить не смогли. В этих условиях и произошло, как принято считать, пробуждение общественного соз­нания, началась так называемая «перестройка», да и то под давле­нием не снизу, а сверху, что само по себе является большой загад­кой, ибо верхи уже давно утратили всякое чувство реальности, а социальный инфантилизм низов на долгие годы вперед определил исход многих политических событий. (Не хочется думать, что «пе­рестройка» была затеяна лишь для легализации теневого капитала). Было бы поверхностным считать все происшедшее с Россией про­стой ошибкой, каким-то наваждением, долженствующим рассеять­ся; слишком многое в прошлом предсказывало то, что произойдет в XX в. Можно сказать, что в основе случившегося лежало принци­пиальное неуважение к человеческой личности. Эта же причина ве­дет к деформации правосознания. Его разрушение начинается именно с того момента, когда под влиянием порочной государст­венно-правовой практики в сознании людей закладывается привыч­ка мириться с существующей несправедливостью. Правовой кон­формизм в такой ситуации выдается за «всеобщее уважение к пра­ву», а уровень правосознания граждан определяется близостью или отдаленностью их правовой психологии к постулатам правовой идеологии.

Парадокс заключается в том, что многие десятилетия под право­вой идеологией понимались классовые оценки и идеи о праве и го­сударстве, которые не отличались оригинальностью и сводились к насилию над личностью, теоретическому обоснованию необходи­мости этого насилия.

Внутренняя жизнь личности и, тем более, ее правовые оценки, эмоции, иллюзии, с точки зрения господствующего правопонима­ния и насаждаемого всеобщего законопослушания, представлялись чем-то второстепенным и малозначимым. В таких условиях проис­ходит действительная деградация и разрушение правового созна­

ния, его кризис. И заключается он не только в самой бессмысленно­сти всей конструкции закостеневшего понятийного аппарата пози­тивистской теории права, но и в разрушении связи человеческого сознания с Бытием. Нам предстоит выработать критическое отно­шение к собственной интуиции, мнимой психологической самооче­видности, к исконному понятию справедливости. Следует осознать метафизическую значимость права. Прав был В. В. Зеньковский, когда писал, что разные формы опыта (не только чувственного - внешнего, психологического, социального, но и нечувственного - морального, эстетического, религиозного) ставят перед нами нере­шенные проблемы \\

Ситуация, которая создалась в сегодняшней России, в какой-то мере повторяет историю 90-летней давности. Еще авторы знамени­тых «Вех» считали, что внутренняя жизнь личности есть единст­венная творческая сила человеческого бытия. Идеология русской интеллигенции, покоившаяся всецело на признании примата обще­ственных форм, была глубоко ошибочна, так как противоречила естеству человеческого духа.

«Мы не судим прошлого, - отмечалось в “Вехах”, - потому что нам ясна его историческая неизбежность, но мы указываем, что путь, которым до сих пор шло общество, привел его в безвыходный тупик. Наши предостережения не новы: то же самое неустанно твердили от Чаадаева до Соловьева и Толстого все наши глубочай­шие мыслители. Их не слушали, интеллигенция шла мимо них. Может быть теперь, разбуженная великими потрясениями, она ус­лышит более слабые голоса»^{[7] [8]. Не были услышаны и эти голоса.}

Ни в то время, ни после так и не были созданы трактаты о праве, которые бы имели общественное значение и могли бы служить по­казателем нашего правового сознания и культуры, подобные «Духу законов» Монтескье или «Общественному договору» Руссо.

Господство утилитарно-морального сознания, духовная подав­ленность политическим деспотизмом вели к тому, что уровень фи­лософской и правовой культуры оказался очень низким. Тем не ме­нее, на протяжении многих десятилетий мы находились в упоении от собственных мнимых достоинств, преобразуя классовое объяс­нение права и государства в «болезненную навязчивую идею»,, в

особую форму веры. После кризиса политического наступил и кри­зис духовный. Правовая и общая культура личности сегодня нахо­дится в полной запущенности. У нее отсутствуют те абсолютные нормы и ценности, которые для этой культуры необходимы. В соз­нании многих людей смешались такие понятия, как «добро» и «зло», «правомерное» и «неправомерное», «законное» и «незакон­ное», «справедливость» и «Произвол»; обесценены такие понятия, как «милосердие», «порядочность», «благожелательность», «прав­да» (которая, по словам Н. К. Михайловского, отличается внутрен­ней красотой и сочетает в себе «истину» и «справедливость»).

В принципе, многое подлежит переосмыслению. Сказать, что се­годня сложное время - почти ничего не сказать. Возможно, что сей­час обострился чрезвычайно болезненный процесс смены мировоз­зренческой парадигмы, лежащей в основе всей современной куль­туры и самого образа жизни. Просто вернуться в прошлое невоз­можно. Но его нужно осознать и должным образом оценить. Прав был С. Н. Булгаков, который писал: «Если русское общество дейст­вительно еще живо и жизнеспособность должна проявиться, прежде всего, и больше всего в готовности и способности учиться у исто­рии. Ибо история не есть лишь хронология, отсчитывающая чере­дование событий, она есть жизненный опыт, опыт добра и зла, со­ставляющий условие духовного роста...» \\

Распад культуры (в том числе и правовой) начинается с того мо­мента, когда предают забвению ее творцов. Остается лишь удив­ляться той легкости, с которой мы расстались со своими выдающи­мися предшественниками.

Мы совершенно незнакомы с творчеством князя Евгения Тру­бецкого, правовые идеи которого, заметим, в западноевропейской литературе считают достижением человеческого гения.

Кризис нашего правосознания произошел не вчера и не сегодня. Истоки болезни следует искать гораздо раньше.

¹ Вехи. 1909. С. 24.

Однако всему свое время, и «время всякой вещи под небом». Как сказано в книге Еклезиаста, время убивать, и время врачевать; вре­мя разрушать, и время строить, время разбрасывать камни, и время собирать камни.

К сожалению, слишком много и слишком далеко разбросали мы наши камни. Их надо собрать. Вернуть в наше сознание те правовые идеи и понятия, которые составляют фундамент русского право­ведения.

Нам нужно вернуть труды и архивы выдающихся представите­лей отечественной юриспруденции, которые «разбросаны» во всех уголках нашей планеты. Не приходится удивляться, что книга о Б. А. Кистяковском написана профессором Нью-Йоркского универ­ситета С. Хойман, а ее студенты знают о русских юристах больше, чем наши. Приходится лишь сожалеть, что богатейший архив П. И. Новгородцева до сих пор находится в Пражском университете, а труды, написанные в Варшаве бывшим руководителем кафедры теории права Петербургского университета Л. И. Петражицким, не известны нашему читателю.

Сегодня мы все являемся свидетелями большого шума вокруг различных экономических, политических и социальных проектов и при этом ожидаем какого-то чуда. Но специфика чуда состоит именно в том, что его никто не ждет. Оно приходит как неосознан­ный результат праведной жизни, одухотворенной идеями добра и справедливости. И, как правильно заметил Ницше, не вокруг нового шума вращается мир, но вокруг новых идей, он вращается неслышно.