§ 1. Применение технологии филологического толкования в правотворчестве

Рассмотрев филологическое толкование норм права как статичный объект исследования, мы выявили и проанализировали два уровня интерпретации - этимологический и логико-грамматический.

Для анализа динамического, функционального аспекта филологического толкования считаем возможным с некоторой долей условности применить термин технология филологического толкования. Заметим, что само понятие технологии, заимствованное из негуманитарной сферы, стало в последние годы весьма популярным в науках о человеке и обществе - так, все чаще говорят и пишут о технологиях избирательных, политических, законодательных и т.д. Под технологией филологического толкования в настоящей диссертации мы будем понимать совокупность принципов, приемов и способов обработки языкового материала, составляющего текст правовой нормы, в конкретных ситуациях, возникающих в процессах правотворчества и применения права. Иными словами, в настоящей главе мы рассмотрим, как - под влиянием каких принципов и в подчинении каким правилам - практически реализуется филологическое толкование в качестве универсального двухуровнего метода установления действительного смысла юридических предписаний.

Говоря о создании и реализации норм права, ученые-юристы выделяют различные виды деятельности в этой сфере. К основным видам относятся: правотворческая деятельность (в более широком аспекте

правоустановительная), направленная на создание новых норм права, и правоприменительная деятельность, связанная с реализацией, или воплощением в жизнь, принятых предписаний.

В правовой науке рассмотрены многие ключевые проблемы правотворчества. Что же касается толкования как содержательной стороны законотворческого процесса, то оно еще не привлекало должного внимания ученых - юристов, хотя признано, что толкование приобретает существенные особенности, когда включается в систему правотворческой деятельности¹.

Во-первых, речь идет о внутренней структуре специфического явления правотворческой деятельности - правовой норме; во-вторых, - о языковом выражении правовой нормы. Если структура правовой нормы является внутренней оболочкой правового понятия, то языковое выражение этого понятия можно назвать его внешней оболочкой; в-третьих, о вопросах, которые мы обозначаем термином «законодательная позиция»². Последнее законодателю приходится решать при создании как законодательства в целом, в качестве определенной законодательной системы в ходе правотворческого процесса, который, по мнению Д.А. Керимова, немыслим без определенной техники, связанной с постановкой и функционированием правотворческого механизма как в целом, так и в отдельных его частях т.е. правотворческих органов, являющихся субъектами правотворчества и их взаимоотношениях³.

Само правотворчество - составная часть более широкого процесса правообразования, относительного длительного по времени, заканчивающегося разработкой и принятием юридической нормы.

Основу правотворчества составляет законодательный процесс. Он имеет свои особенности, виды, стадии и занимает в создании и реализации правовых документов ключевое место, так как все иные нормативные правовые акты в государстве издаются на основе законов и в соответствии с ними.

'См.: Алексеев С.С. Общая теория права. - М., 1996. Т. 2. С. 295.

²См.: Керимов Д.А. Законодательная техника. - М., 1998. С. 33.

³См.: Керимов Д. А. Кодификация и законодательная техника. - М., 1972. С. 44-45.

Процесс установления новой нормы права (издания нормоустанавливающего акта) состоит из нескольких последовательных стадий - от осознания потребности в издании соответствующей нормы до ее вступления в силу и официальной публикации.

В любом случае правотворчество - это непрерывная работа с текстом, со словами, либо конструирование концепции будущего закона или иного нормативного акта, либо оформление их проектов, либо обсуждение текстовых вариантов, либо фиксация окончательного текста нормативного правового предписания.

Обязательной частью нормотворческой процедуры должен стать этап литературного редактирования и литературной экспертизы законопроекта или проекта иного нормативного правового акта. Перед рассмотрением Г осударственной Думой законопроекта в первом чтении либо перед принятием иного нормативного правового акта целесообразно проводить специальную юридико-лингвистическую экспертизу, основанную на теоретических положениях словесности в юриспруденции.

Важной составляющей юридической доктрины являются разработанные в юриспруденции и применяемые в государственно-правовой практике правила внешнего выражения в тексте различных правовых актов (правоустановительного, правоприменительного или правотолковательного характера) определенного нормативно-правового содержания, конкретных правоположений¹. Речь идет о юридической техников, которая, кроме законодательного процесса (правоустановительной техники), включает в себя вопросы оформления нормативно-правового содержания актов в сфере правоприменения, правотолкования и систематизации права.

Внимательное отношение в процессе правотворчества к такому критерию, как наличие условий, необходимых для эффективного проведения в жизнь создаваемых норм, имеет большое практическое значение для выбора момента издания нормы и определение ее содержания. Допущенные в этом плане

по

ошибки могут привести к принятию мер, которые, отвечая общим принципам и направлениям законодательной политики, в чем-то не соответствуют возможностям и конкретным условиям, существующим в тот или иной момент развития в той или иной области общественной жизни.

Данную точку зрения поддерживает Ю.А. Тихомиров, который, говоря о законодательной технике в законотворчестве и в правоприменении, пишет: «Многим эта деятельность кажется вполне доступной и несложной.

Как и юридическая техника, правовая ошибка имеет два уровня формализации в правоведении - гносеологический и эмпирический . Обладая конкретным понятийным содержанием и сущностью, она имеет соответствующее функциональное назначение, что позволяет сравнить ее с другими категориями, например, с фикцией, дефектом, юридическим фактом и т.д.

В монографической литературе существует множество характеристик правовой ошибки. Ее рассматривают как особую разновидность юридического факта³, как добросовестное заблуждение⁴, дефект в профессиональной

- 5 6

юридической деятельности , правонарушение , неправильное представление

7

лица относительно элементов состава правонарушения , расхождение между волей и ее выражением или между манифестируемой волей и надлежащим интересом и т.д.

'Законодательная техника. Научно-практическое пособие / Под ред. Ю.А. Тихомирова - М, 2000. СП. ²Лисюткин А.Б. Юридическая техника и правовые ошибки//Государство и право. 2001. № 11. С. 24-25.

³См.; Вопленко Н.Н. Ошибки в правоприменении: понятие и виды // Сов. гос. и право. 1981. № 4. С. 40.

⁴См.: Баранов В.М. Истинность норм советского права. - Саратов, 1989. С. 357.

⁵См.: Карташов В.Н. Профессиональная и юридическая деятельность. Вопросы теории и практики. - Ярославль, 1992. С. 52.

⁶См.: Гуськова И.В. Законодательство об административной и гражданской ответственности в области управления народным хозяйством требует совершенствования // Сов. юстиция, 1968. № 5. С. 7; Малеин Н.С. Имущественная ответственность в хозяйственных отношениях. - М., 1968. С. 189.

⁷См.: Кириченко В.Ф. Значение ошибки по советскому уголовному праву. - М., 1952. С. 16.

⁸Дождев Д.В.

He случайно в теории государства и права выделяют ошибки в профессиональной юридической деятельности: законотворческие,

правоприменительные, в отраслевых дисциплинах - судебные ошибки, налоговые ошибки и пр. Целевая определенность ошибки указывает на двойственную природу ее содержания. С одной стороны, правовая ошибка материальна. Она производна от закономерностей развития природы. С другой - ошибка субъективна - она продукт волевой деятельности индивида. Что позволяет рассматривать ее как следствие заблуждения и непреднамеренности. Так как правовая ошибка по природе своей противоправна и препятствует достижению цели, которая законодательно закрепляется в нормах права и реализуется через субъективные права и юридические обязанности. Выявление ошибки при нормотворчестве и процедуре оценки ее противоправности весьма затруднено, поскольку норма права не содержит правового описания и характеристики ошибки. Лишь в ст. 137 Трудового кодекса РФ ошибка рассматривается в качестве юридического основания для производства удержания из заработной платы. В порядке судебного контроля могут быть приняты конкретные меры по исправлению ошибки и восстановлению права или законного интереса лица.

Статья 3 «О Конституционном Суде Российской Федерации» закрепляет право на обращение в суд за защитой. «Закрепленное в статье 46 (части 1 и 2) Конституции Российской Федерации право на судебную защиту относятся к основным правам, и ни одна из перечисленных в статье 55 (ч 3) Конституции Российской Федерации целей не может оправдать ограничений этого права, являющегося гарантией всех других прав и свобод человека и гражданина».

Далее в своем решении (постановление Конституционного Суда Российской Федерации от 16 марта 1998 года по о делу проверке конституционности статьи 44 УПК РСФСР и статьи 123 ГПК РСФСР) суд сформулировал свою правовую позицию, согласно которой он предлагает конкретные гарантии, которые позволили реализовать данное право в полном объеме.

В ст. 36 вышеназванного закона «О конституционном суде» законодатель прямо не указывает, что основанием судебного разбирательства служит правовая ошибка, а называет ее как»... обнаружившаяся неопределенность в вопросе о том, соответствует ли Конституции Российской Федерации закон, или иной нормативный акт.

Субъект законодательного процесса, допуская ошибку, полагал и был убежден в правильности своих действий. Для самого правотворчества факт ошибки не имеет принципиального значения, с точки зрения толкования самого закона, но в процессе правоприменения это может породить негативный результат. Поэтому допущенные ошибки требуют юридического разбирательства с использованием приемов и средств филологического толкования. И в этом плане юридическая техника филологического способа толкования является важным условием и средством предупреждения и исправления ошибок, где юридическая техника - инструмент, а устранения ошибки - конкретный результат деятельности человека в правовой сфере.

Исходя из вышеизложенного, можно сформулировать основные требования юридической техники, касающиеся правотворчества:

1. Правила юридической техники требуют, чтобы оформление текста правовых актов было подчинено выражению и изложению их нормативно­правовых свойств и значений. С тем чтобы подчеркнуть специфику нормативного статуса акта;

2. Юридическая конструкция текстуальной формы акта должна выражать специфику правового регулирования общественных отношений, т.к.

построение текста осуществляется по принципу и схеме юридико-логических связей между элементами нормы права;

3. Оформление текста правового акта должно осуществляться в соответствии с системным характером права. При этом новые правовые акты не должны дублировать содержание уже имеющихся актов;

4. Текст правового акта и его структура должны в максимальной степени содействовать адекватному выражению в нем акта юридической логики нормативной регуляции, относящейся к предмету данного акта, включая требования порядка очередности изложения материала правового акта.

Таким образом, при формировании правовой конструкции необходимо соблюдать следующее: во-первых, она должна точно и полно охватывать те нормы, статьи закона, из которых она выводится; во-вторых, быть целостной, системной, соответствовать другим правовым конструкциям, выведенным из иных норм, статей закона; в-третьих, в максимальной мере служить целям права, законодательства; в-четвертых, отличаться ясностью, простотой, легкостью понимания и реализации; в-пятых, в максимальной мере служить осуществлению цели права и задачам законодательства.

Создавая нормативно-правовую базу, законодатель выстраивает ее с помощью правовых понятий по схеме «правовое стимулирование - правовое ограничение». То есть статьи закона формулируются в виде, либо предписывающем участникам правовых отношений определенный вариант(ы) поведения, либо признающим обязательность лишь за одним или несколькими вариантами из всех возможных. В этих случаях можно было бы путем перечня установить объем тех вариантов, которые являются обязательными. Однако практически такой путь нецелесообразен, так как требует перечисления нередко значительного количества случаев нежелательного поведения. В тех случаях, когда нельзя обойтись без перечисления, нужно добиваться, чтобы правовые установления носили исчерпывающий характер, отражаясь в самом смысле юридического текста. А это уже задача степени доступности

структурно-языковой сложности юридического текста, когда при его составлении мы пользуемся:

- именующими (имена существительные)

- сообщающими (личные глагольные формы)

- связующими (союзы, частицы, глаголы - связки) и

- квалифицирующими (имена прилагательные, наречия, модальные слова, неличные формы глагола), языковыми единицами т.е. практически всеми ресурсами языка.

Все это предопределяется выбором грамматической формы, когда законодатель заключает правовую мысль в синтаксическую конструкцию, и порядок слов определяет изложение мысли и оказывает влияние на ее восприятие. Особенно это касается письменной речи при перечислении предметов, действий или качества, когда языковая тенденция такова, что «смысловая нагрузка высказывания увеличивается к его концу»¹. В языковом оформлении процессуальных и законодательных актов присутствуют различные типы отношений: между предметами, явлениями и ситуациями; между предметом и тем, кто его оценивает; между самими квалификациями и оценками. В качестве примера можно взять любое Постановление Конституционного Суда Российской Федерации по вопросам толкования законодательных актов, которые имеют готовое языковое клише. "Конституционный Суд Российской Федерации в составе... с участием представителя... руководствуясь статьей... рассмотрел в открытом заседании... поводом к рассмотрению дела являлось... заслушав сообщение судей докладчиков... установил... постановил". Занимаясь толкованием правовых норм законодательных текстов, Конституционный Суд РФ (наряду с Государственной Думой) выступает одним из субъектов правотворческой деятельности, особенно, если ему приходится восполнять пробел в праве или в законодательных актах. И чем выше качество принимаемых нормативных

актов, тем меньше обращений в этот судебный орган и, как следствие, юридических ошибок.

Следовательно, правотворческая деятельность направлена не только на то, что является долженствующим, но в необходимых случаях, как в нашем, реально отражает положение дел, сложившихся на данный период жизни общества.

Выше мы уже говорили о способах изложения правовых норм, с указанием особенностей их изложения. Теперь рассмотрим их со стороны языка грамматики, определяющим выражением которого является коммуникативная точность речи законодателя. В юридическом смысле слово «коммуникативная» (от лат. communicatio) является одной из функций интерпретационной практики, суть которой заключается в том, что она служит важной основой для социального взаимодействия, установления и поддержания контактов (например, между субъектами судебной и следственной практики), передачи необходимой информации и сознательного управления людьми¹, что и является задачей правотворчества.

Что же касается языкового аспекта коммуникации, то ее задача состоит в передаче и приеме мыслей об объектах действительности. В коммуникации выделяются шесть компонентов: автора; адресата; то, чем делается сообщение; языковый код; контакт между собеседниками и само сообщение².

Руководствуясь правилами законодательной стилистики, при передаче сообщения надо помнить, какую роль играет в правовых текстах правильное по смыслу сочетание слов друг с другом. А это стилистические ограничения и запреты в соединении разных смыслов, речевые традиции, которые иногда хотя прямо и не отрицают, но и не признают возможность тех или иных сочетаний и т.п. - то есть все то, что в совокупности составляют правила сочетаемости слов. Эти правила специфичны для каждого языка в еще большой степени, чем совокупность значений всех слов в языке

'Карташов В.Н. Профессиональная и юридическая деятельность. Вопросы теории и практики. - Ярославль, 1992. С. 85.

²Якобсон P.O. Избранные труды. - М.: Наука. С. 87.

В отношении филологического толкования, в русле правовой коммуникации, свое слово должна сказать практическая стилистика. Она рассматривает, главным образом, такие языковые факты, которые приводят к расхождению между передаваемой и воспринятой мыслью - т.е. «отрицательный языковой материал». Анализ ошибок рассогласования, сбоев в коммуникации позволяет эффективно выявлять общие закономерности смыслового восприятия юридического текста читающими. Так в письменной речи законодателя обнаруживаются:

1. Свои особые, специфические типы стилистических ошибок: например, смещение логического ударения.

2. Неправильное понимание омографов (разрыв слова, совпавшие по написанию, но не по произношению).

3. Свои специфические, только ей присущие способы их преодоления.

4. Особые закономерности смыслового восприятия письменного (печатного) текста.

5. Особые правила стилистического конструирования текста (более жесткие требования к соблюдению норм расположения слов в предложении, необходимость более развернутого и последовательного изложения мысли и т.д.).

Законодательная стилистика юридических текстов - это не только высокая степень владения грамматическими и стилистическими нормами графически фиксируемого языка, но и дисциплина, формирующая соответствующие коммуникативные навыки. Потому что смысл статей закона и правовых норм должен укладываться в прокрустово ложе доступности понимания и ясности изложения. Именно «темные места» законодательных актов «позволяют» при их прочтении двояко толковать написанное и истолковывать юридический текст далеко не в пользу самого закона. Опыт показывает, что законодатели, которые практически не допускают грамматических ошибок (в согласовании слов, управлении, формообразовании и т.п.) все еще довольно долго «порождают» стилистические ошибки. Обратного, как правило, не

наблюдается, т.е. стилистически грамотный человек не допускает «грамматических ошибок». Известные чешский лингвист В. Матезиус писал: «Языковая неграмотность, которая обычно проявляется у нас в письменных или печатных работах, свидетельствует больше о недостаточности стилевой подготовки, чем о слабом знании грамматики»¹.

При анализе неоднозначных конструкций целесообразно применять широкий коммуникативный подход. Он состоит в последовательном различении двух точек зрения на каждый языковый факт: «точки зрения читающего и точки зрения пишущего». Вместо привычного - какой смысл имеет это языковое явление?..., (например: элемент предложения), вопрос ставится так: «Какой смысл имеет это языковое явление с точки зрения пишущего?» , т.е. выражением какой мысли оно является? Совпадают ли эти два смысла (воспринятый и передаваемый)? И так относительно каждого языкового факта. Говоря о языковом выражении нормативного акта, мы не можем обойти вопрос коммуникативного воздействия правовой нормы. Ибо формы, способы и методы ее воздействия, в зависимости от определения условий, при которых она должна применяться, могут быть разные.

С точки зрения грамматики, существующая классификация норм права, в зависимости от методов правового регулирования и содержащихся в них статей закона, весьма условна и представляет собой не более чем стилистическое,

3 словесное выражение соответствующих правовых правил поведения . Встречается что одна и та же статья нормативного акта может быть отнесена к нескольким видам правовых норм. Но нет статей законов, которые были бы только предписывающими, либо только запрещающими, либо только уполномочивающими. Любая статья закона к чему-либо обязывает и к чему- либо уполномочивает. Вместе с тем всякая статья закона нечто запрещает или нечто дозволяет. Если, например, статья закона устанавливает (см. п.2 ст. 209 ГК), что «собственник вправе потребовать свое имущество из чужого

'Матезиус В. Пражский лингвистический кружок. - М., 1967. С. 393.

²Мучник Б.С. Культура письменной речи. Формирование стилистического мышления. - М., 1994. С. 14-15

Керимов Д.А. Законодательная техника. - М., 1998. С. 63.

незаконного владения...», то тем самым не только управомочивает собственника на истребование имущества из чужого незаконного владения, но и обязывает незаконного владельца возвратить имущество собственнику. Что подтверждается ч. 1 и ч. 3 ст. 35 Конституции РФ, когда права о частной собственности охраняется законом и лишение имущества (его невозврат) может быть только по решению суда. Хотя право собственности не является абсолютным и закон может его ограничить, когда удержание имущества собственника необходимо в целях защиты основ конституционного строя, нравственности, здоровья, прав и законных интересов других лиц... То есть, раскрывая конституционно - правовое ограничение права собственности по закону, Конституционный Суд в деле о проверке конституционности отдельных положений статей 7, 77 и 81 ФЗ «Об исполнительном производстве» считает, что данное ограничение право собственника, равно как и обязанность возврата собственности незаконного (беститульного) владельца, «должно отвечать требованиям справедливости и быть соразмерным конституционно закрепляемым целям,... а также характеру совершенного деяния»¹.

Однако выбор того или иного словесного выражения статьи закона вовсе не является произвольным, он подчинен целесообразному и наиболее эффективному воздействию на регулируемые отношения. Нельзя, конечно же, при помощи обязывающих статей закона категорически предписывать вступлению в брак, ибо это противоречило бы природе данного акта.

Иногда филологического анализа текста статьи закона бывает явно недостаточно в силу того, что законодатель не всегда и не при всех условиях абсолютно точно выражает в словесной форме свою волю². Поскольку законодатель свои требования формулирует посредством символов - терминов и словесных конструкций, изложение его воли может не совпасть с ее действительным содержанием. Тогда норма истолковывается шире (распространительное) или уже (ограничительное) толкование ее буквального

'См.: Вестник Конституционного Суда РФ. 2001. № 6. С. 56-57.

²Явич Л.С. Проблемы правового регулирования советских общественных отношений. - М, 1961. С. 145.

смысла, но обязательно в соответствии с тем, что найдено в итоге уяснения истинного содержания нормы. Точное совпадение действительной воли законодателя с текстуальными формулировками закона, как и их расхождение, устанавливается с помощью всех способ толкования, не только филологического. Однако в законодательной практике в этом отношении выработались некоторые тенденции¹.

Так, в уголовном законодательстве конкретизация диспозиций в отдельных частях статей производится по признаку объективной стороны преступления (отягчающие и смягчающие признаки). То есть, исходя из статьи 61 и ст.63 УК, обстоятельства, ужесточающие или смягчающие наказание, построены на антонимическом противопоставлении действительных причастий «отягчающие» или «смягчающие». В основу разграничения между статьями отдельных глав положены признаки, характеризующие субъективную сторону (например, «умышленное» или «неосторожное» убийство). Образованы эти качественно-относительные прилагательные от производящей основы имен существительных - «умысел» и «неосторожность», которые в уголовном праве являются двумя формами вины. Естественно, от семантического определения этих форм вины идет правовая оценка совершенного деяния.

Так, на основании ст. 105 УК «убийство» - это умышленное причинение смерти другому человеку, а ст. 109 УК квалифицируется уже как «причинение смерти по неосторожности», где слово «убийство» законодателем сознательно опускается. Отсюда, конечно, и санкции. Разграничение идет и по объекту преступления (жизнь, здоровье, достоинство человека, имущество и др.). Между статьями отдельных глав разграничение производится по признакам объекта преступления (против собственности т.д.) или субъекта (должностные, воинские). Иногда в ходе анализа текста нормативного акта, когда грамматический и логический смысл формулировок законодателя остается не совсем доступен и понятен, то привлекаются акты правоприменения. Как

правило, это подзаконные акты высших судебных и иных органов федеральной власти РФ.

При создании правовых норм следует учитывать, что любая из них подлежит толкованию и нуждается в нем, но не всякая норма «выдерживает» это.

Чтобы норма удовлетворяла требованиям правореализации, выполняла свою регулятивную и воспитательную функцию, она должна быть удобна для толкования субъектами, которым сама адресована. Законы должны быть написаны точно со смысловой, а значит, и целевой, грамматической и синтаксической точек зрения.

Это соблюдается не всегда. Скажем, гл. 18 Уголовно-исполнительного кодекса озвучена как «Исполнение наказания в виде ограничения по военной службе» и в ст. 143-145 Кодекса санкция связана с наказанием военнослужащего в виде понижения в должности, удержания из его денежного содержания и т.д. Со стороны грамматики здесь происходит дублирование (тавтология), ведь и наказание является ограничением, его разновидностью. Если ограничение - это возложение дополнительных обязанностей, запретов, приостановлений, тогда какой смысл употреблять данный термин, пусть даже в виде уточняющего синонима. Гораздо проще и терминологически точнее сформулировать этот пункт так: «... статья закона устанавливающая исполнение ограничения в виде» (и далее вид наказания)^[XIV].

Представляется возможным выдвижение гипотезы о том, что чем больше используется филологическое толкование в правотворчестве, тем меньше возникает необходимость в его применении при правореализации. Но для того, чтобы это стало возможным, необходим закон, в котором были бы закреплены в качестве норм права наиболее целесообразные правила, в том числе и в области языка, сочинения законодательных актов. Ни один нормативный акт не

должен вступать в область реального действия до тех пор пока его положения не будут приведены в соответствии с требованиями этого закона.

К слову сказать, подобные законы уже приняты и действуют на территориях Германии, Венгрии, Болгарии и ряда других стран. Многие бы вопросы, особенно в области языка и законодательной стилистики, отпали сами по себе, если бы наш законодатель, действительно, думал о языковом оформлении законопроектов, связанных с выяснением вопроса о том, как понимают или почему не понимают носители русского языка ныне действующие законы. Также было бы целесообразно создать специальную комиссию Федерального Собрания Российской Федерации по логике, стилю и языку закона, состоящую из филологов и юристов, для редакции, выработки единой терминологии языковому оформлению законопроектов¹.

Неуклонное соблюдение требования юридической техники относительно логики стиля языка закона будет способствовать его совершенствованию и улучшению практики реализации.

Большую роль, если не главную, в правотворчестве играет коммуникативная точность юридической речи, когда мысль законодателя получает текстуальное выражение в форме нормативного акта. Так как само понятие «точности» замысла законодателя имеет для правовой коммуникации решающее значение, то остановимся на этом более подробно.

Для того, чтобы привести в соответствие эти два понятия (точно или неточно) - надо рассмотреть как они между собой взаимодействуют. Так при характеристике коммуникативных качеств речи некоторые исследователи, в частности, Б.К. Головин, М.Д. Феллер², предлагают различать "точность понятийную и точность предметную", "точность замысла и точность его словесного воплощения". Такой подход оправдан.

Необходимо учитывать, что именно точно (или неточно) - мысль законодателя или сегмент текста, выражающий эту мысль. Мысль законодателя 'Это же предложение выдвигают: А.А. Ушаков Законодательная техника. - Пермь, 1968. С. 204; авторы книги Язык закона. - М., 1960. С. 36; Д. А. Керимов Законодательная техника. - М., 1998. С. 70, и ряд других правоведов.

²См.: Феллер М.Д. Структура произведения. - М., 1981. С. 91.

точна, если она соответствует отражаемому эпизоду (фрагменту) внеязыковой действительности, если она представляет собой именно то, что должно быть сказано в данной ситуации для ее адекватного отражения. Сегмент текста точен, если он «притерт» к мысли законодателя, если он не велик и не мал, а подогнан ей «по росту», то что по его «форме». Чтобы можно было человеку, незнакомому с замыслом законодателя, достаточно адекватно восстановить передаваемую мысль¹. Но суть в том, что понятие доступности изложенной мысли не всегда амбивалентно ее точности, более того «трудности», которые связаны с этими двумя понятиями непреодолимы . Уже упоминаемый нами Г. Киндерман, подчеркивая важность доступности законодательного текста, тем не менее утверждает, что это зачастую входит в противоречие с точностью закона. Снятие такого противоречия должно быть в пользу точности, а не его понятности³. Думается, однако, что данное противопоставление носит более искусственный характер. Использование в законе точных специальных терминов и понятий - вовсе не делает его непонятным, если в самом законе даются определения этим терминам и понятиям. Более того, «темные места» можно убрать путем расширения диспозиции правовой нормы. Тем более что задача законотворчества в том и состоит, чтобы эти трудности преодолевать, ибо законы создаются не только для судей или государственных чиновников, а для всех людей.

Поэтому есть все основания утверждать, что, если мысль законодателя соответствует отражаемому эпизоду правовой действительности, то она точна. Если к тому же законодательная мысль схвачена словом плотно, без видимых расхождений между ними, «зазоров», то точен и юридический текст, передающий эту мысль.

Законодательная стилистика рассматривает отношение в канале правовой коммуникации: мысль законодателя - юридический текст. Здесь мысль законодателя выступает не отражающим звеном, а отражаемым. Если на 'См.: Колесников Н.П. Культура письменной речи: Устранение омонимии в предложении. - Ростов, 1987. С. 35­

36.

²См.: Щерба Л.В. Языковая система и речевая деятельность. - Л., 1974. С. 83.

³См.: Киндерман Г. Техника закона. - Берлин, 1978. С. 39-40.

первом этапе правотворчества законодательные вдеи были зеркалом, копией, отражающей правовые реалии, то теперь они (после отражения правового поля закона - верного или неверного, неточного) - оригинал, который надо запустить в русло правовой коммуникации, передать читающему текст, чтобы вызвать в его воссоздающем воображении, мышлении достаточно адекватную копию.

Таким образом, законодательный текст - это как бы второе отражение, или «отражение отражения». Сами термины «предметная точность» и «понятийная точность» при всех их достоинствах (краткость, единообразие, директивность и др.) имеют и недостатки. Основной их недостаток состоит в том, что порождаемые ими представления - о двух точностях - часто различаются неотчетливо, они зыбки. Особенно это касается термина «понятийная точность». Разве предметная точность не является одновременно и тем самым понятийной? То есть, разве мысль - отражение, слепок с правовых реалий, не содержит в себе понятие?

Проиллюстрируем сказанное на примере. Известно, что право Российской Федерации образует определенную систему, наиболее крупные звенья которой называются отраслями права. В качестве критериев разграничения отраслей права выступают предмет правового регулирования (главный, основной) и метод правового регулирования (дополнительный, производный). Если понятие предмета правового регулирования связано с вопросом о том, какие общественные отношения подвергаются правовому воздействию (имущественные, трудовые, административные и пр.), то понятие метода - с вопросом о том, как эти общественные отношения регулируются нормами права. Вкупе как предмет правового регулирования, так и метод, определяют понятие содержания той или иной отрасли права, являясь ее главными и определяющими критериями.

С коммуникативной точки зрения важно следующее. Законодатель в процессе правотворчества передает не понятие (отдельное, изолированное, логически очищенное от всего, т.е. понятие в чистом виде), а - замысел,

нормативное комплекс-представление, куда входит следующий ряд слитых понятий в сплаве с властно-волевыми устремлениями (замысел ->нормативное представление -» проект -» оформление принятых решений -» закон). По сути законодатель передает содерящние, полученное им при отражении, познании правовой реальности. То что мы уже называли как «правовая идеологема»¹.

Второй термин - «предметная точность» - также зауживает ту сферу правоотношений, которую он должен обозначать. Ведь отражаться мыслью законодателя могут не только предметы, но и сами процессы (процессуальное право). Более адекватным является термин «фактическая точность» (соответственно - неточность ). К примеру, в ст. 80 Конституции РФ написано: «Президент РФ является главой государства». Главой чего? Рек, морей, гор? Населения? Или все-таки части его, т.е. государственной администрации? Многие под словом «государство» предпочитают понимать именно первое и второе, а не последнее. То есть понятийная точность термина «преждшх_^Л щава» затеняет ее фактическое восприятие.

Поэтому вместо пары терминов «предметная точность» - «понятийная точность» лучше использовать с тем же значением другую пару терминов: «фактическая точность» - «коммуникативная точность», т.е. точность как свойство, присущее правильному (адекватному, истинному) отражению мира - реального или кодифицированного, и точность как свойство, возникающее при выражении мысли законодателя, когда эта мысль адекватна «взята словом закона» и «запущена» в русло правовой коммуникации для передачи ее читающему или изучающему закон.

Различие двух точностей - фактической и коммуникативной можно проиллюстрировать на следующих примерах.

1. Ст. 75 УК - освобождение от уголовной ответственности в связи с

. Строго говоря, атрибутивное словосочетание «деятельное раскаяние» находится в семантическом несоответствии значению

'Савицкий В.М. О некоторых аспектах взаимодействия уголовно-процессуальной теории с практикой. - М.,

1985. С. 290-292.

²Мучник Б.С. Культура письменной речи. Формирование стилистического мышления. - М., 1994. С. 98-102.

данного терминообразования. Ведь «деятельный» - это живой и энергичный (деять (арх.) - делать - деятель (н) ый), т.е. в смысле созидающий. А «раскаяние» означает признание в совершенном проступке (ошибке), когда совершивший ее испытывает сожаление. И что получается: энергично (живо) раскаиваться. Звучит чисто по-русски: грешить и каяться. Когда можно было написать чистоеердечное раскаяние, по типу -

Данное словосочетание как раз и предполагает перечень всех действий виновного лица, который изложен в п. 1 ст. 75 Уголовного кодекса. Хотя законодатель имел точную мысль, вполне соответствующую правовой действительности, но не сумел «схватить», обозначить ее нужным (точным) словом. Другой не менее забавный оксюморон (столкновение противоположных по смыслу слов) читаем в законе «О воинской обязанности и военной службе (от 26.03.98 г. № 53-ФЗ) в ст. 1 военная служба названа «почетной обязанностью». Разве обязывают к тому, что почетно? Такая игра законодателя словами приводит к общегосударственному лицемерию.

2. Кабальная сделка - данное выражение находит широкое применение в гражданских и процессуальных правоотношениях несмотря на то, что смысл данного термина не совпадает с его общеупотребительным значением. Ведь «сделка» - это соглашение (согласие) двух и более сторон, в которой внутренняя воля (желание) совпадает с внешним выражением воли (волеизъявлением) других лиц (см. ст. 154 ГК). По сути (за редким исключением) - это двустороннее соглашение. А «кабала» (кабальная) предполагает полную зависимость одного лица от другого. То есть, это сделки имеющие порок воли, когда обе стороны осознают характер заключаемого ими соглашения: заведомо выгодный для одной стороны и проигрышный для другой. В таком случае - это не сделка, а реквизиция с небольшой долей компенсации за ее совершение. Но в ст. 179 ГК законодатель четко улавливает суть данных сделок, классифицирует их, признавая такие сделки недействительными. Это... «сделки, совершенные под влиянием обмана, насилия, угрозы, злонамеренного соглашения представителя одной стороны с

другой стороной или стечения тяжелых обстоятельств». Также вызывает неприятие применение таких терминологических сочетаний как «общенародный хозяйственный комплекс» и «рыночный механизм», которые сплошь и рядом встречаются в указах, законах и решениях высших органов федеральной власти (например, ст. 3-5 ФЗ «О государственном прогнозировании и программах социально-экономического развития Российской Федерации» от 29.06.95 г.). Но ведь, хозяйство бывает у Иванова, Петрова, Сидорова, которые, будучи хозяевами, этим хозяйством и управляют. Если же оно общенародное, то стало быть нужен и общенародный хозяин. Что таковым является наше государство уже верится с трудом.

Теперь о «механизме». Обладая даже завидным воображением, трудно представить себе механизм, где, как известно, надо регулировать гайки и винтики, да еще в общенациональном масштабе. Так, в ст. 10 Ускоренная амортизация ФЗ «О государственной поддержке малого предпринимательства в Российской Федерации» от 14.06.95 г. читаем: « с применением механизма ускоренной амортизации». Само синтагматическое словосочетание - «ускоренная амортизация», буквально - ускоренный износ, да еще имеющее свой «механизм», который устроен так, чтобы всё быстрее изнашивалось, кроме удивления ничего не вызывает. Даже сам «рынок» в законодательных актах вызывает стойкую ассоциацию с «большим базаром». Так что метафорическое употребление данных терминов не всегда оправдано в том значении, в котором они нам подаются. Более того, магия слов, особенно если их применять неправильно, всегда действует разрушающе.

3. И крайне редкая ситуация, когда законодатель имел нечеткое представление о правовых реалиях и при этом выразил их неточно. В законодательной практике это почти не встречается. Дело в том, что фактическая ошибка (неточность), как понимает читающий (изучающий) закон есть не в каждом предложении. Коммуникативная неточность встречается также далеко не в каждом предложении. Естественно, что появление фактической и коммуникативной неточностей в одном и том же нормативном

акте одного и того же предложения (например, одной - в начале его и другой - в конце) наблюдается лишь в исключительных случаях. Насколько же редки в законодательной практике юридической письменной коммуникации такие тексты, в которых фактическая и коммуникативная неточности не только появляются в одном и том же слове, но и выражены в нем, то есть слово и фактически и коммуникативно неточно.

К сожалению, приходится констатировать, что подобные случаи в нашем законодательстве встречаются, хотя и редко. Так В.М. Савицкий в одной из своих работ¹ проводил анализ юридических терминов - «Вред или ущерб?» Надо отметить, что наш законодатель с тех пор многое изменил в словоупотреблении этих юридических терминообразований в статьях законов. Но данные изменения не коснулись главного - коммуникативной и фактической точности данных терминов, как в сочетании с другими словами, так и понятий, совпадающих в смысловом значении их единообразного применения.

В формуле «один термин - одно понятие» заключено принципиальное требование терминоведения как науки о значении, конструировании и использовании условных наименований - терминов. Семантическое значение слов - «вред и ущерб» совпадают, но и рассматривать их в качестве синонимов тоже не стоит, так как их использование в гражданском, уголовном и процессуальном законодательстве имеют различные смысловые оттенки и назначение. А вот какой смысл вкладывает в их содержание законодатель, мы и попробуем разобраться.

Термином «вред» обозначаются явления, против которых направлена вся существующая в обществе система правовых запретов. С точки зрения гражданского права этим термином обозначаются такие последствия правонарушения, которые выражаются в умалении (уменьшении, повреждении или уничтожении) того или иного личного или имущественного блага. Имущественный вред может быть определен как разность между материальным

положением потерпевшего до и после правонарушения. В ГК данный термин употребляется применительно к деликтным обязательствам и большой группе обязательств вследствии причинения вреда (ст. 1064-1098). Помимо имущественного вреда законодатель ввёл также и понятие морального вреда (см. ст. 151 ГК). Хотя в правоустановительных документах сначала употреблялся термин «ущерб». Ещё 18 мая 1981 г. Президиум Верховного Совета СССР принял Указ, которым предусматривалось возмещение «ущерба», причиненного гражданину в результате незаконного осуждения, незаконного привлечения к уголовной ответственности, незаконного применения в качестве меры пресечения заключения под стражу, незаконного наложения административного взыскания в виде ареста или исправительных работ. Затем уже Конституция Российской Федерации в ст. 52 предоставила гражданам право на возмещение «ущерба», причиненного незаконными действиями государственных и общественных организаций, включая должностных лиц, при исполнении ими служебных обязанностей. Стремление к унификации данного термина мы встречаем и в практике толкования конституционного производства. Конституционный Суд Российской Федерации по жалобе ЖСК «Юго-Запад», ЗАО «Югбизнес-центр» от 08.02.2001 г. гор. Москва. На обращение данного юридического лица по поводу незаконного постановления правительства города Москвы были приостановлены строительные работы. Вследствие вынужденного простоя ЗАО «Югбизнес-центр» понес убытки. Московский городской суд вынес решение в пользу правительства Москвы. После ряда судебных разбирательств последовало обращение в Конституционный Суд. Вопрос возмещения вреда, причиненный при осуществлении правосудия, был разрешён Конституционным Судом Российской Федерации в постановлении от 25 января 2001 года по делу о проверке конституционности положения пункта 2 статьи 1070 ГК. Выявляя конституционно-правовой смысл понятия возмещения государством вреда, Конституционный Суд обращается к статьям 6 и 41 Конвенции о защите прав человека и основных свобод, где присутствует слово ущерб. Но в

правоустанавливающих документах конституционного судебного органа просматривается только одно слово - «вред», т.е. речь идет о возмещении вреда, а не ущерба. Вред подменяется ущербом, а смысл от этой замены не проясняется. Попробуем в этом разобраться.

Главные положения статьи 52 Конституции РФ по смыслу воспроизводятся в статьях ГК, где речь идет о возмещении причиненного щюда (ст. 1082-1092). С той лишь разницей, что «ущерб» везде заменен на «вред». Такое отступление от юридических формулировок Конституции, имеющее весьма сомнительное юридическое основание, было продиктовано благим намерением законодателя любым путем сохранить единство данной терминологии. Хотя в статьях процессуальных кодексов: ст. 58¹ УПК РФ и п. 11 ст. 80 ГПК РСФСР, по сути повторяют содержание статей Конституции, термин «ущерб» присутствует. Как видите разнобой в употреблении данной терминологии сохраняется. В том же ГК в гл. 48, регулирующую страховые правоотношения, в ст. 931 говорится о страховании ответственности за причинение вреда, а в ст. 965 речь уже идет о переходе прав страхователя на возмещение ущерба.

То есть, «вред» перемежается с «ущербом», а суть остается той же. Сопоставление содержания названных норм позволяют сделать вывод, что они не имеют принципиальных различий. Во всех случаях предусматривается одна и та же обязанность по восстановлению имущественной сферы потерпевшего: возмещение утраченного наличного имущества и доходов. Таким образом, имущественный - вред (ущерб), который может быть оценен в деньгах, и убытки отождествляются. Во избежании терминологических расхождений следовало бы считать, что «вред» (или ущерб) представляет собой любое умаление социальных или имущественных благ граждан (организаций, государства)¹. В принципе оба эти термина слова одного и того же

'Шилинова М.Я. Компенсация вреда гражданам: Гражданско-правовое регулирование. - М.: Наука, 1979. С. 35­36; Хохлов В. А. Ответственность за нарушение договора по гражданскому праву. - Тольятти: Изд. ТолПИ, 1998. С. 68-71.

синонимического ряда, экспрессивно ограниченные, и в своем лексико­эмоциональном выражении несут оценку (ср. убытки ->ущерб = вред). В качестве примера рассмотрим данную схему:

потеря порча

ущерб ' УрЬн; вред урот¹

л у б ы т о к / »■ ущеро

Исходя из предложенной схемы, данные термины можно заменить более нейтральным словом «урон.» При этом ни фактическая, ни коммуникативная точность статей законов ГК не изменится и будет находится в полном соответствии с мыслью законодателя.

Еще более запутанная ситуация в терминологическом расхождении этих понятий в уголовном законодательстве. Объяснению она мало поддается, поэтому будем только констатировать. Если в ГК слово «ущерб» упоминается где-то в 8 статьях закона, то «вред» уже в 36. Иначе обстоит дело с этими терминами в УК. «Вред» упоминается в 44 статьях, а «ущерб» в 26. Исходя из этого цифрового соотношения, попытаемся понять логику законодателя. Может быть, «вред и ущерб» находятся между собой в отношении рода и вида, - но во всех разбираемых нами статьях «вред и ущерб» обозначаются как равновеликие по объему понятия, у которых нет даже видовых отличий. Тем более что между ними нет родо-видовой зависимости.

А что же есть? В статьях с 37 по 42 УК РФ, где речь идет о «необходимой обороне» и «крайней необходимости», а также где присутствует физическое или психическое принуждение, или лицо действует во исполнение обязательного для него приказа (распоряжения), то термин «вред» можно трактовать как положительный. Сюда же можно отнести и невиновное причинение вреда (ст. 28 УК), который тоже можно рассматривать в положительном значении. Ибо данный термин употреблен в самом широком значении этого слова. Однако в других случаях он имеет более узкое значение.

Так, в нормах об экологических преступлениях в ч. 1 ст. 248, ч. 1 ст. 251, ч.

1 ст. 254 говорится о нанесении вреда здоровью человека и окружающей среде, а в ст. 247 и 250 речь идет о причинении существенного вреда как человеку так животному или растительному миру. В ст. 255 «Нарушение правил охраны и использовании недр» и ст. 262 «Нарушение режима охраняемых природных территорий и природных объектов» «вред» уже рассматривается через призму причинения значительного "ущерба" (?). Тогда как ч. 1 ст. 256 и ч. 1 ст. 258, говорящие о незаконной добыче водных животных и растений, включая и саму незаконную охоту, квалифицирует данное деяние с причинением уже крупного «ущерба». В главе 21 и 22 УК «Преступления против собственности и в сфере экономической деятельности» законодатель тоже говорит о крупном ущербе (см. ст. 166; 171; 173; 176; 177; 180; 183; 185; 195; 197), а в ст. 167 и 182 уже как о значительном ущербе. Возникает вопрос, что хотел сказать этим законодатель, используя один и тот же синонимический ряд качественно­относительных прилагательных, в которых доминирующий признак качества не является отличительным (видовым) признаком конкретного понятия. Сравните: «существенный, крупный, значительный». Просматривается ли в этих компонентах - определениях конкретная сумма нанесенного «ущерба» (вреда)? Правда, в ст. 171; 177; 191 даются примечания, где сумма причиненного «ущерба-вреда» оговаривается в размерах, исходя из МРОТа. Но почему этого нет в вышеназванных статьях УК? Поэтому, на наш взгляд, было бы более правильно исключить из вышеназванных статей УК РФ понятие о крупном ущербе, установив уголовную ответственность за совершение указанных преступлений в крупном размере. Это в значительной степени повысит эффективность правоприменительной практики и сузит границы волюнтаристских подходов при применении норм об ответственности за преступления в экономической сфере.

Более или менее становится понятно, когда законодатель говорит о причинении «имущественного ущерба» (см. ст. 165 и 207 УК). Его материальная природа общеизвестна и в уточнении не нуждается. Равно как и

умышленного причинения «тяжкого вреда, средней тяжести или легкого вреда здоровью личности» (см. ст. 111-112 или 115 УК). Наконец термин ущерб «отрывается» от его качественной и количественной характеристик и приобретает совершенно другое значение - «ущерб внешней безопасности РФ» (см. ст. 275 и 276).

И совсем за пределами логики остается применение в ч. 1 ст. 250 УК причинение существенного вреда по загрязнению вод, а нарушение правил охраны и использования недр (ст. 255 УК) рассматривается как деяние, повлекшее причинение значительного ущерба. Не совсем понятна и обязанность, которая возлагается на несовершеннолетнего правонарушителя, чтобы тот (с)мог загладить причиненный им «вред». Данное выражение метафорическое, употребленное в переносном значении. В основе (любой) метафоры «лежит неназванное сравнение предмета с каким-либо другим предметом (в нашем случае действием) на основании признака, общего для обоих сопоставляемых членов» . В смысле «загладить», т.е. «смягчить свою вину»². Можно было не обращать внимания на «поэтическую вольность» законодателя, если бы в ч. 3 ст. 91 УК не давалась расшифровка этому сравнению: «обязанность загладить причиненный вред возлагается с учетом имущественного положения несовершеннолетнего и наличия у него соответствующих трудовых навыков». По сути, здесь речь идет о компенсации. В нашей редакции это бы звучало так: «обязанность компенсировать причиненный вред». В самой семантике глагола «загладить» лежит какая-то неполнота действия, которая порождает ложное предположение о том, что вину можно смягчить. Что зачастую так и бывает. Если исходить из общего посыла уголовного наказания, где в качестве смягчающего обстоятельства служит «несовершеннолетие виновного» (см. ч. 1 п. б ст. 61 УК), то с правовой точки зрения применение данного термина оправдано, но только не со стороны грамматики законодательного текста.

'Квятковский АЛ. Поэтический словарь. - М., 1966. С. 156. ²Ожегов СИ. Словарь русского языка. - М, 1981. С. 179.

Заключая наш разговор по этим терминам, можно полагать, что «вред» и «ущерб» употребляются в уголовном законе как синонимы. Что, конечно же, не украшает терминологическую систему данной отрасли. Особенно когда мы пытались уяснить истинный смысл соответствующих уголовно-правовых норм. Что это - одно и то же понятие или разные? По смыслу одно и то же. Но обозначать разными способами то, что одинаково, тождественно (пусть даже в нарушение законов формальной логики) - едва ли не самый серьезный изъян системы определений, предназначенный не только разъяснять суть вещей, но и быть мерилом поведения.

Для того, чтобы не нарушать коммуникативную и фактическую точность текста надо, во-первых, для унификации терминологии взять за базовую ту отрасль законодательства, к которой по своей природе ближе всего понятие, выражаемое сейчас терминами «вред» и «ущерб». Это, несомненно, гражданское законодательство, прежде всего его важная составная часть - регулирование обязательств, возникающих вследствие «причинения вреда» (гл. 59 ГК). Во-вторых, как мы убедились, гражданское законодательство наиболее последовательно придерживается данного термина, так как отношения, регулируемые данной отраслью, имущественные, значит, термин «вред» не нуждается здесь в качественной характеристике, он всегда остается «имущественным вредом» (по крайней мере это резюмируется).

В тех же случаях, когда возникает необходимость нормами гражданского права урегулировать «возмещение вреда» другого вида, то к термину вред должно добавляться видовое отличие, например, определение «моральный». Если законодатель будет стремиться к унификации данного понятия (с целью избежать разногласий), то для разрешения данного разночтения мы уже предлагали заменить «ущерб» и «вред» на «урон». В-третьих, в уголовном законодательстве также должен последовательно использоваться термин «вред», с соответствующими видовыми характеристиками или без них, когда имеется в виду любой вред.

Это значит, что, к примеру, «крупный ущерб» следует заменить на вред (имущественный вред) в «крупном размере». Об «ущербе» же есть смысл говорить лишь в самом широком плане (без уточняющих определений - крупный, существенный, значительный), то есть как о категории политической или экономической (в ущерб внешней безопасности РФ, в ущерб экономическим интересам страны). В-четвертых, нет никакой надобности сохранять термин «ущерб» и в процессуальном законодательстве (гражданском, уголовном, административном). Везде в этих случаях он может быть заменен на «вред»¹. Такая замена просто необходима не только для упорядочения терминологии, но и фактической и коммуникативной точности передачи данного значения, которая касается процессуального положения потерпевшего.

Для того чтобы избежать всякие разночтения в определении отдельных понятий и терминов в правоустановительном процессе их надо разъяснять: «а) прямо в статье, формулирующей ту или иную норму; б) в статье, специально посвященной терминологии (как это сделано в ст. 34 УПК РФ, под названием «Разъяснение некоторых наименований, содержащихся в настоящем Кодексе»); в) в примечаниях к статье закона и г) в специальном словнике или, словаре терминов»².

Как мы убедились на вышеприведенных примерах, применение грамматических приемов способствует выявлению намерений законодателя в регулировании каких-то общественных отношений. Если установленные намерения и цели законодателя остаются не охваченные правовой нормой или не закрепляются определенной нормой, хотя по своему значению они должны быть охвачены или закреплены, мы ощущаем пробел в праве³, устранить который можно лишь с помощью правотворческого процесса путем принятия новой нормы права.

'См.: Савицкий В.М. Язык процессуального закона. -М., 1987. С. 219-225.

²Устинов B.C. Техника конструирования дефиниций в уголовном законодательстве // Логические основания общей теории права / Под ред. В.М. Сырых. - М.: Юрид. дом, 2000. Т. 1. С. 210-211

³См.: Лазарев В.В. Проблемы в праве и пути их устранения. - М., 1974. С. 65.

Понятно, что, если в ходе создания нормативного акта его цель точно установлена, согласована с иными законодательными положениями, нашла недвусмысленное отражение в норме, то четко отработанный в соответствии с этой целью, ясно сформулированный текст правового установления не вызовет затруднений в его уяснении, более того, необходимость в его интерпретации может вообще не возникнуть¹.

Установление неполноты отдельных норм и нормативных актов сказывается на законодательной коммуникации, когда отсутствие семантической точности переданной и закрепленной в юридических текстах информации, дает интерпретатору возможность истолковывать статью закона в свою пользу, даже если она говорит об обратном. Для того чтобы уйти от этого, надо соблюдать правила и нормы требований филологического толкования в правотворчестве.

Таким образом:

1. С точки зрения юридической лексики при формировании правовой конструкции надо исходить из правил юридической техники, которые охватывают как внутреннюю, так и внешнюю сторону выражения нормоустанавливающего акта.

2. Большое значение в законодательной технике имеет четкость санкций, которые реализуются в словесной формулировке статей закона. В ГК нет норм, которые специально предусматривали бы применение санкций к собственнику извлекающему из своего имущества незаконный доход . Сказанное, однако, не означает, что цивилистика безучастно относится к извлечению незаконных доходов. Применение санкций в виде изъятия в доход государства предмета противозаконной сделки предусматривает ст. 169 ГК. Или соответствующими статьями ФЗ РФ «О валютном регулировании» и «О конкуренции и ограничении монополистической деятельности на товарных рынках». В силу специфики гражданских правоотношений эти статьи носят ссылочный характер

'Савицкий В.М. Язык процессуального закона. - М, 1987. С. 227.

²См.: Граэкданское право / Под ред. А.П. Сергеева, Ю.К. Толстого - М., 1997. С. 372.

что, безусловно, тоже сказывается на способе их изложения. Поэтому филологический анализ текста санкций статей закона затруднен из-за того, что законодатель определяет меру воздействия не в зависимости от конкретных обстоятельств правонарушения (как в уголовном праве), а исходя из мер воздействия, установленных в границах соответствующей правовой нормы. Конечно, сказанное носит более теоретический характер решения вопроса, нежели практический.

3. Давно назрела необходимость в создании специальной комиссии, состоящей из филологов и юристов, для редакции и выработки единых требований по языковому оформлению законопроектов в процессе правотворчества. Ведь многие беды нашего законодательства проистекают от элементарной языковой неграмотности. Некоторые ее признаки - такие, как тавтология, недержание смысла слов, буквальное понимание тропов... прослеживаются в текстах законов. Образование комиссии и принятия соответствующего нормативного акта по законотворчеству поможет избавиться законодателю от языковых погрешностей в грамматике.

4. В теории правотворчества большое место занимает законодательная стилистика, которая рассматривает отношение в канале коммуникации: мысль законодателя - нормативный акт - читающий его. Чтобы не было сбоев в восприятии прочитанного нужна понятийная и фактическая точность текста как со стороны законодателя, так и интерпретатора. Точность замысла и точность его словесного воплощения составляют основу правовой коммуникации.

5. В современных условиях повышения эффективности правового регулирования важная роль принадлежит совершенствованию правотворчества, в процессе которого в нормах (с учетом высокого уровня законодательной техники) наиболее полно выражаются общественные интересы и те закономерности, в рамках которых они будут действовать. А для этого юридический текст нормативных актов должен быть внятным, доступным для восприятия и его применения. Кроме того, важно усилить юридическую гарантированность правовых средств, действующих в механизме правового

регулирования, то есть повысить уровень вероятности в достижении ценности права и снизить уровень вероятности в воспрепятствовании правотворческому процессу.

138