§ 2. Технология филологического толкования в правоприменительной практике

В соответствии с принципом законности правоприменитель руководствуется в своей деятельности прямыми предписаниями закона. Но, выясняя смысл реализуемой нормы, он всегда должен стремиться определить цель, достижение которой имел в виду законодатель, устанавливая данную правовую норму.

С точки зрения словесности в юриспруденции необходимо особо отметить то обстоятельство, что все проблемы толкования права связаны с техникой закона, с его формой и языком. Любой субъект, осуществляя толкование, имеет дело с письменным текстом, изложенным более или менее ясно, однозначно¹. Сама же норма права, как мысль о должном и возможном поведении, «скрыта за относительно самостоятельной языковой формой»^[15][16], тоже имеющей свою структуру, логику восприятия и толкования в практике ее правоприменения.

Также известно, что нормативные разъяснения не содержат и не должны содержать самостоятельных правовых норм. Цель разъяснения нормы - установление смысла правила, его объяснение, уточнение и применение. Нормативные акты изменяются и приспосабливаются к новым условиям не в процессе их толкования и применения, а в установленном порядке самим правотворческим органом. Сам правоприменитель должен выявить государственную волю, выраженную в нормативном акте, за пределы которой при строгом решение законности выходить нельзя^[17]. Не случайно

процессуалисты, как отмечает Л.Н. Завадская, анализируя процесс выработки и принятия судебного решения, выделяют, как правило, два основных момента: во-первых, решение принимается на основе правовой нормы, исходя из целей и задач, вытекающих из текста данной нормы, во-вторых, исходя из конкретных обстоятельств дела с учетом конкретной жизненной ситуации¹.

Надо учитывать, что языковая форма правовой нормы далека от совершенства, так как устанавливается не для каждого конкретного случая (то есть она не может охватить их все). Поэтому надо исходить из логики языка, используя ограничительное или расширительное толкование нормы права. Например, в случае раздела имущества - совместной собственности супругов, их доли признаются равными (ст. 34, 36, 38 Семейного кодекса). Потому что смысловое определение «совместная собственность» (созданная общими усилиями) тем не менее поддается разделу с учетом равного долевого участия каждого из супругов. Так как логико-грамматическое наполнение данного термина предполагает с позиции формальной логики выдвинуть сопутствующую ей антитезу - «долевая собственность». Что вполне укладывается в правовую схему статей закона Семейного кодекса, регулирующего имущественные отношения супругов. Но в отдельных случаях суд может отступиться от этого правила, исходя из конкретных обстоятельств дела и учитывая, в частности, интересы несовершеннолетних детей, которые остаются жить с добросовестным супругом (см. ст. 39 СК). Однако, хотя

'Завадская Л.Н. Реализация судебных решений. - М, 1982. С. 10

²См.: Поленин СВ. Законодательная техника и судебный прецедент. - М., 2001. С. 60-62.

законность и обоснованность и составляют единое требование в применении правовых норм, но не являются одним и тем же. Так, решение (приговор) суда может быть законным с формальной стороны, но не обоснованным по существу.

В связи с этим требование обоснованного применения правовых норм приобретает самостоятельное значение.

Рассмотрев запрос Президента РФ, Конституционный Суд в своем решении указал, что в «в случае возбуждения уголовного дела (в отношении депутата), связанного с уголовной или административной ответственностью, налагаемой в судебном порядке, в отношении действий, не связанных с депутатской деятельностью, по завершении дознания, предварительного следствия.., для передачи дела в суд необходимо получить согласие соответствующей палаты Федерального Совета РФ».

Казалось бы вопрос урегулирован и остается руководствоваться данным постановлением, тем более что в резолютивной части Суд прямо указал на то, что данное постановление Конституционного Суда является окончательным и вступает в силу после его провозглашения.

Однако у ряда ученых и практических работников^[18][19] возник вопрос по поводу применения данного постановления. Дело в том, что в теории уголовно­процессуальной науки термин «привлечение к уголовной ответственности» и

«привлечение в качестве обвиняемого» по смыслу совпадают, они идентичны¹. Верховный Суд также неоднократно указывал на то, что датой привлечения лица к уголовной ответственности является дата вынесения постановления о привлечении его к уголовной ответственности в качестве обвиняемого, а не время вынесения приговора^[20][21] и что процессуальным актом привлечения к уголовной ответственности является предъявления обвинения^[22]. И наконец, сам законодатель в ст.

Таким образом, в соответствии со ст. 74 ФКЗ «О Конституционном Суде» данный суд при принятии решения должен оценивать не только буквальный смысл подлежащих толкованию конституционных положений, но и смысл, придаваемый им сложившейся правоприменительной практикой. Хотя порядок привлечения в качестве обвиняемого совершенно другой (см. ст. 131, 143, 150, и 201 УПК), а Конституционной Суд его нарушает, предлагая в своем постановлении обязать органы предварительного расследования сначала закончить расследование по делу в отношении депутата (без обвиняемого? без его допроса по существу обвинения? без ознакомления с материалами дела и т.д.) и лишь затем, перед направлением дела в суд, ходатайствовать перед Федеральным Собранием о даче согласия на привлечение депутата к уголовной ответственности. Проигнорировав общепринятые каноны законодательной техники, Конституционный Суд не просто затруднил процессуальный порядок привлечения депутатов Федерального Собрания РФ к уголовной ответственности, но еще его более усложнил^[23].

В зависимости от условий, места и обстановки применения закона надо также правильно выбрать одно из предлагаемых им решений, то есть применить юридическую норму в рамках закона. Для чего необходимо: 1) установить подлинность ее текста и решить вопрос об ее обязательной силе и 2) понять ее смысл. Если в первом случае правоприменительный акт содержит индивидуальное властное предписание, вынесенное компетентным органом в результате решения конкретного юридического дела и решает технико­юридическую задачу, то во втором речь идет о выяснении ее смысла. А это уже толкование закона, где важную роль играет его установление, достигнуть которого стремится в каждом конкретном случае законодатель, в том числе «путем филологического толкования» осуществляемой нормы.

Таким образом, задача толкования юридической нормы заключается в раскрытии смысла нормы, насколько он выразился в тексте. А применение - это способ реализации правовых норм, когда действие норм связано с конкретными фактами и в отличие от других форм их осуществления означает реализацию их в правоотношениях... Более того, при применении правовых норм нужно установить такие юридически значимые факты, которые квалифицируются в соответствии с нормой и в сочетании с ней влекут за собой юридические последствия².

Известный теоретик права И.В. Михайловский выделял в толковании две стадии. В первой стадии он считал, что надо установить словесный смысл закона, уразуметь ту форму, в которой воплотилась мысль закона (то есть филологический способ толкования). Но если выяснения словесного смысла закона недостаточно, то надо переходить к логическому восприятию правовой

3 нормы, то есть истолковывать с помощью законов и правил логики .

'Боннер А.Т. Применение нормативных актов в гражданском процессе. - М., 1980. С. 56-57.

²Недбайло П.Е. Понятие применения и основные требования правильного применения норм права. - М.: Госюриздат, 1957. С. 138.

³Михайловский И.В. Очерки философии права // Избранные труды по теории права. (Хрестоматия). - М., 1998.

С. 410-412.

Установить смысл каждого слова нормы в отдельности, выяснить синтаксическое строение нормы и логическую связь между ее частями, принять в расчет стиль автора и затем, основываясь на полученных результатах, определить смысл того сочетания всех разнообразных элементов, какое дано в толкуемой норме, что с точки зрения ее правоприменения порой бывает недостаточно¹. Особенно если «словесный смысл нормы остается неясным»². Даже когда закон прописан достаточно ясно в словесном его восприятии и переданная мысль законодателя укладывается в рамки формальной логики, но смысл до конца не воспринят, тогда его применять надо по аналогии с другими законами.

В любом случае доказательная база интерпретатора должна основываться на содержании юридического предписания. При этом истинность посыла в доказывании должна не столько утверждаться, сколько обосновываться мотивированными умозаключениями.

Методологическим основанием доказывания может служить:

1) проверенные практикой разъяснения интерпретатора;

2) доказанные и научно обоснованные истинные положения, из которых выводятся новые положения;

3) общепризнанные принципы и юридические предписания национального и международного права;

4) легальные юридические дефиниции;

5) юридические аксиомы и презумпции;

6) иные (общесоциальные и юридические) жизненные обстоятельства, которые позволяют устанавливать истинное содержание толкуемого объекта .

'Михайловский И.В. Очерки философии права // Избранные труды по теории права. (Хрестоматия). - М., 1998. С. 412-415.

²Хвостов В.М. Общая теория права // Избранные труды по теории права. (Хрестоматия). - М, 1998. С. 112-114. ³См.: Вестник Конституционного Суда. № 3. 1999. С. 37.

Примером интерпретации закона можно считать большинство постановлений и определений Конституционного Суда РФ, в которых содержатся не только разъяснения, но и находят свое правовое закрепление необходимые доводы, мотивы и аргументы.

В продолжение обозначенной темы следует отметить, что слова, употребляемые в письменной речи, сами знаки препинания тоже порой неоднозначны. Особенно при оценке языка законодателя, применительно к правилам грамматики, может дать результат, «не соответствующий правовой действительности, так как именно грамматические правила могли быть нарушены при редактировании нормы»¹. Практика правоприменения показывает, что даже при самом тщательном редактировании текста закона часто употребляются слова и обороты фразы, не выражающие истинного смысла закона. Кроме того, часто смысл закона может быть понят только тогда, когда данный закон мы сопоставим с другим или с группой законов². Но прежде чем обращаться к аналогии права и закона, надо уяснить логику юридического текста. А к этому, по мнению М.Д. Шаргородского, следует прежде всего отнести «толкование телеологическое или толкование по цели закона, его общему разуму и смыслу», а также толкование систематическое, собственно логическое (с использованием приемов формальной логики) и историческое³. По сути, речь идет о комплексном подходе рассматриваемой проблемы. О некоторых из названных способов мы уже говорили. Теперь, используя их в комплексе, рассмотрим на примерах законодательной практики правоприменения, в центре которых филологическое толкование норм права.

В качестве примеров возьмем практику регионального законодательства. Так в п. 4 Закона Самарской области от 16 апреля 1997 года № 16 «О ставках и льготах по налогу на прибыль» предусмотрено, что от уплаты налога на прибыль освобождаются предприятия и организации в сфере материального производства и бытового обслуживания, в среднесписочной численности 'Коркунов Н.М. Лекции по общей теории права. - Спб., 1996. С. 342-348.

²Решетов Ю.С. Реализация норм советского права. - Казань, 1989. С. 12.

³Шаргародский М.Д. Уголовный закон // Избранные труды по теории права. (Хрестоматия). - М., 1998. С. 163, 168.

которых «инвалиды, участники Великой Отечественной войны и лица, к ним приравненные..., составляют более 50 процентов....» и не больше! Аналогичная норма была установлена в п. 5 ранее действовавшего Закона Самарской области от 6 июня 1996 года № 3-18 «О ставках и льготах по налогу на прибыль».

А теперь перейдем к технике толкования данного текста. И сразу первый вопрос: как понимать запятую между «инвалидами» и «участниками» Великой Отечественной войны? Для начала обратимся к авторитетам русского языка. В «Основах русской пунктуации»¹ разъяснено, что запятая может ставиться в целом ряде случаев, среди которых отметим следующие моменты ее использования:

• между однородными определениями, обозначающими отличительные признаки разных предметов;

• между однородными определениями, обозначающими различные признаки одного и того же предмета, характеризуя его с одной стороны.

Особый случай представляет собой употребление запятой между так называемыми «пояснительными» определениями, если второе из них поясняет первое (в этом случае между ними можно вставить союз «то есть» или «а именно»).

Так как же понимать запятую между «инвалидами» и «участниками» Великой Отечественной войны? Факт ненамеренного мнимого сопоставления элементов в конструкциях с перечислением привел к нарушению логичности речи. Организации - налогоплательщики столкнулись с позицией ряда налоговых органов Самарской области, которые трактовали запятую в «особом случае», разделяющую «пояснительные» определения: «инвалиды», то есть только те инвалиды, которые являются участниками Великой Отечественной войны. Апеллирование к тому, что в данной трактовке нарушается формальная логика (инвалиды войны всегда являются «участниками» войны, но при этом далеко не все участники войны - инвалиды) и положения теории множеств (два

множества: множество «инвалидов» и множество «участников» войны являются частично пересекающимися и образуют новое множество - множество «инвалидов» войны), не имело никакого воздействия на налоговые органы, которые отказывали организациям - налогоплательщикам в праве на положенные им налоговые льготы.

Многочисленные обращения налогоплательщиков в вышестоящие налоговые органы привели к тому, что ГНИ по Самарской области вынуждена была разъяснить, в каком смысле следует понимать запятую между «инвалидами» и «участниками» Великой Отечественной войны. В п. 3.4 ГНИ по Самарской области от 23 ноября 1997 года № 11-13/2327 «О порядке применения Закона Самарской области от 10 апреля 1997 года № 17 «О ставках и льготах по налогу на прибыль» разъяснено: «... следует иметь в виду, что под категорией «инвалиды» следует понимать как инвалидов войны, так и инвалидов труда и детства».

Относительно применения «невнятного» закона от 6 июня 1994 года № 3­18 Самарская областная Дума вынуждена была в разъяснении от 18 ноября 1995 года № 8-27-3744/5 пояснить, что под «инвалидами» понимаются инвалиды всех групп и категорий. Иные категории граждан, перечисленные в данном пункте, не сужают понятие «инвалиды», а расширяют круг лиц, наличие которых среди работников предприятия или организации дает право на освобождение от налога на прибыль». Данное разъяснение было доведено до сведения территориальных налоговых инспекций письмом ГНИ по Самарской области от 30 ноября 1995 года № 12-10/1923¹. Более того в определении Конституционного Суда РФ по жалобе гражданина А.С. Шведова на нарушении его конституционных прав положениями Закона РФ «Об основах налоговой системы в Российской Федерации» в ред. ФЗ «О внесении изменений и дополнений в ст. 20 Закона РФ «Об основах налоговой системы в Российской Федерации» и Закона Кемеровской обл. «О налоге с продаж»² сказано, что

'Законодательство Самарской области. - Самара: Информцентр, 1995, 1998 г.

²См. Вестник Конституционного суда РФ. № 5, 2001. С. 58.

«законодатель субъекта РФ может осуществлять правовое регулирование налога при условии, что такое регулирование не увеличивает налоговое бремя и не ухудшает положение налогоплательщиков по сравнению с тем, как это определяется федеральным законом».

Следовательно, Самарская областная Дума, внеся необходимое уточнение в п. 4 Закона «О ставках и льготах по налогу на прибыль», вернула в конституционное русло это правоустанавливающее положение, касающееся данной категории налогоплательщиков.

Исходя из вышеприведенного примера, надо отметить, что применение статьи закона - это не только форма реализации права, но и форма организации определенного поведения сторон¹. Но если под формой реализации права понимать только использование, исполнение и соблюдение права, то правоприменительная деятельность - это особая форма реализации норм права. Для этого надо обратить внимание на следующие моменты.

Во-первых, любая государственно-правовая деятельность, будь то правотворчество или правоприменение, регламентируется нормами права в силу требований закона и в строгом соответствии с ним. Непосредственная реализация всех таких норм возможна лишь в одной из обычных ее форм. В нашем случае это использование. При его применении налоговыми органами реальный смысл закона оказался намного уже, чем его словесное содержание. Если исходить из того, что налоговики истолковывают нормативные акты в основном в пользу государства, но не самого закона. Отсюда целевое назначение закона оказалось настолько заужено (инвалиды - это только участники войны!), что правотворческому органу (Самарской областной Думе) пришлось прибегнуть к его распространительному официальному разъяснению. Этим самым было восстановлена не только социальная справедливость, но и пределы действия правовой нормы. Поэтому при установлении логико­грамматического смысла синтаксической конструкции последовало юридическое разрешение возникшего спора.

Во-вторых, говоря о том, что применение правовых норм - это не только их реализация, а в силу ее исключительности форма организации по разрешению конкретного юридического дела, когда возникает потребность в государственном принуждении, в результате чего выносится соответствующий индивидуальный акт. В нашем примере это разъяснения по поводу применения названного закона, которые дала как ГНИ по Самарской области, так и Самарская областная Дума.

И в-третьих, субъекты применения и субъекты реализации в правоприменительном процессе различны. Если деятельность государственного органа налоговой инспекции можно рассматривать по отношению к данной юридической норме, как применение нормы, то деятельность организаций - налогоплательщиков по отношению к этой же норме выступает уже как ее реализация.

Все вышеизложенное позволяет сказать, что деятельность по применению норм права правильно можно понять лишь с учетом характера процессов их реализации. Ибо применение правовых норм есть момент, специфическая форма их реализации. Конечно, реализация правовых норм и их применение при подобном понимании не синонимичны. Понятие реализации норм права по своему объему шире понятия их применения. Вместе с тем важно подчеркнуть, что именно природа реализации правовых норм является ключом к осмыслению их применения.

Другой не менее характерный пример из практики правоприменения налогового законодательства. Так пунктом б в ст. 2 Закона РФ от 27 декабря 1997 года № 2116-1 «О налоге на прибыль предприятий и организаций» (в ред. Федерального закона от 31 декабря 1995 № 227 - ФЗ) установлено, что от налога на прибыль освобождается сумма «средств, переданных между основными и дочерними предприятиями при условии, что доля основного предприятия составляет 50% в уставном капитале дочерних предприятий».

Казалось бы, что может быть яснее? Однако в налоговых органах нашлись большие специалисты русского языка, которые предлог «между» понимают не

так, как его трактует «Словарь русского языка» СИ. Ожегова. Словарь дает ему следующее определение: предлог «между» служит для указания на совершение чего-нибудь в среде, группе¹. То есть передача средств «между» двумя субъектами означает передачу средств как от первого субъекта ко второму, так и наоборот - от второго к первому.

Тем не менее, ряд налоговых органов Самарской области толкуют предлог «между» как предлог «от» (обозначающий исходную точку чего-нибудь). В такой трактовке налоговая льгота ограничивалась передачей средств от основного к дочернему предприятию, но никак не наоборот.

Труднее всего спорить с абсурдными точками зрения. Тем не менее законопослушные налогоплательщики вынуждены были обращаться в вышестоящие органы. Например, на частный запрос о том, «означает ли слово «между» возможность передачи средств от головного к дочернему и от дочернего к головному?..» в письме Минфина России от 27 мая 1997 года № 04­02-14 дан исчерпывающий ответ: «при этом средства могут передаваться как от основного предприятия к дочернему, так и от дочернего к основному». В конечном варианте это можно было бы записать так: от налога на прибыль освобождается сумма «средств, переданных как от основного предприятия к дочернему, так и от дочернего к основному, при условии, что доля основного предприятия составляет более 50% в уставном капитале дочерних предприятий». Если обратиться к правилам и приемам логического толкования, то исхода из закона тождества, где всякое понятие и суждение должны быть тождественны сами себе, предлог «между» только связывает синтаксические синонимы - «основные и дочерние предприятия», выражающие одинаковую мысль, которую нельзя принимать за разные (т.е. нетождественные мысли).

Поэтому уяснение смысла закона, носящего односторонний характер, едва ли способствует всестороннему его разъяснению, так как обе стороны правоприменительного процесса занимают противоположные и порой взаимоисключающие точки зрения.

Ранее мы уже говорили о том, что языковых средств толкования иногда бывает недостаточно, поэтому стороны и обращаются к логики изложения нормативных актов, которые конкретизируют норму права в связи с индивидуальными ситуациями и отношениями. Имеет смысл говорить о том, что в самом тексте нормативного акта должен быть предусмотрен механизм внесения изменений в действующие нормы (отмена ранее принятых актов, внесение изменения или дополнения в отдельные части юридических документов и т.п.).

Таким образом, юридические документы должны быть правильно аргументированы и составлены на основе правил грамматической логики. Знание этих правил и умение ими оперировать является краеугольным камнем правового мышления¹.

Следуя логики правоприменительных актов, стоит отметить, что слово и сопутствующая высказыванию мысль - понятия не тождественные, но в то же время неразделимые. Изменение одного компонента их единства влечет за собой изменение смысла. Более того, используя одни и те же документы, можно прийти к прямо противоположным выводам относительно смысла и значения толкуемых предписаний (наглядный пример - особое мнения судей Конституционного Суда РФ).

Равно как с помощью одних и тех же слов можно по-разному интерпретировать смысл и значение одного и того же правового акта. Все зависит от того, насколько слово и мысль могут быть автономны друг от друга, то есть до каких пределов они могут дистанцироваться. Когда семантическое ядро законодательной мысли может размываться, приобретая новые «оттенки и полутона», пока мысль и слово совсем не перейдут эту границу их единого восприятия и станут восприниматься как чужеродные.

Так, Т.В. Губаева связывает взаимозависимость словесного и логического способа толкования с двумя уровнями символического описания

действительности. Не вдаваясь в подробное описание их сути, хочу отметить, что семиотический ряд слов естественного языка, облаченный в правовую форму юридического текста, приобретает новое символическое значение (вторичная символизация)¹. Отсюда их толкование, которое, пройдя необходимый этап интерпретации воспринятого языкового понимания текста, движется в сторону его логического восприятия, когда, не выходя за пределы компетенции субъекта толкования, «надо выяснить и восстановить в границах текста его смысл, опираясь на юридические знания, которые находятся вне текста нормы. И как окончательный результат толкования - это синтез смыслового содержания и логики» в процессе юридической интерпретации, слова на уровне первичной и вторичной символизации². Пример: «договор - коллективный договор - соглашение - контракт». Слово «контракт» применялся в КЗОТе, в новом Трудовом кодексе он заменен на договор, хотя смысл тот же.

В данном случае «договор» - общеупотребимое понятие, применяемое в различных отраслях права, в его расширенном восприятии. «Коллективный договор» суживает данное понятие, то есть обозначает его уже как дефиницию. Он заключается между работодателем и работниками, во всей совокупности составляющих его признаков и свойств. А «соглашение» между работодателем и работником - это определение «трудового договора», заключаемого в форме «контракта», найма (купли-продажи) рабочей силы, которая предстает уже в виде товара, (см. ст. 40,45, 56. Трудового кодекса РФ в ред. 30.12.01)

Отсюда логика установленных нами терминов и дефиниций, когда для того, чтобы определить их логическую «самость», нужно понимание и знание тех правовых, экономических, трудовых реалий и т.д., которые находятся за текстом правовой нормы.

При использовании логических приемов в процессе толкования юридических текстов нужно исходить из выяснения воли законодателя, а также

См.: ГубаеваТ.В. Автореферат диссертации докт. юрид. наук. -М., 1997. С. 152-156. ²См.: Там же. С. 154.

установки на то, что толкование закона «берет все приемы в совокупности, не отрывая текста (буквы) закона от его логического содержания»¹. А сам филологический анализ целесообразно начинать с рассмотрения результата смыслового восприятия текста и лишь затем переходить к выявлению и учету замысла законодателя, т.е. идти следует в направлении от читающего к пишущему (а не от пишущего к читающему). Такая последовательность, включающая технику обработки правовой информации, облегчает как проведение самого словесного анализа, так и изложение его результатов. А это, как мы уже упоминали, «ориентировано либо на первичную, либо на вторичную символизацию юридического языка при различной глубине понимания текста»².

Проиллюстрируем это на примерах. Так, в ст. 2, 10, 16 Законе РФ «О коллективных договорах и соглашениях» (в ред. от 24. 10. 95 г.) сторонами представляющие интересы «работодателя» и «работников» могут быть их лица, их представители, администрация, работники трудового коллектива, представители собственника предприятия. Двум субъектам, участвующим в переговорах, даются различные наименования. Ошибка, вызванная подобной синонимией (различение тождественного) применяется к одним и тем же субъектам. Конечно, сторонами переговорного процесса могут быть кто угодно (те, что названные в законе), но участники переговоров должны быть обозначены одним наименованием (стороны, их лица или их представители).

Из-за подмены тезисов (понятий), вернее, из-за непоследовательности их применения, возникает неточность формулировок. Избежать подмены терминов можно при точной их повторяемости. Так как, именно, повторение используемых ключевых слов помогает углубленному пониманию текста.

Чтобы не возникало путаницы представлений, законодателю необходимо уметь становиться на точку зрения читающего (изучающего) закон и учитывать, как будет понят созданный им текст. Сложность здесь в том, что

'Шаргородский М.Д. Новый закон. // Избранные труды по теории права (Хрестоматия). - М, 1998. С. 155.

²ГубаеваТ.В. Автореферат диссертации докт. юрид. наук. -М., 1997. С. 157.

принимающему закон все ясно, он имеет в виду один предмет, а для читающего разные термины и дефиниции могут стать сигналом, что за ними разные предметы.

Здесь необходимо уточнение. Некоторые из рассмотренных выше примеров можно объяснить с помощью логико - лингвистического понятия кореферентности: отнесенности использованных в речи имен к одному и тому же внеязыковому объекту (референту). Однако при таком объяснении мгновенно исчезает интересующая законодательную стилистику основная коммуникативная проблема - рассогласования передаваемого и воспринятого смыслов - поскольку понятие «кореферентность» по определению предполагает, что объект, к которому относятся разные имена, один. Между тем, как мы уже убедились, при анализе примеров, для читающего закон, встретившего в тексте два разных, хотя и близких по значению имени, проблема состоит в том, чтобы выяснить, что стоит за двумя различными наименованиями: один и тот же предмет или два разных.

Трудности в прочтении законодательных текстов добавляют не только , сближающиеся по значению слова, способные в данном контексте заменять друг друга, но и омонимы. О проблеме омонимии в процессе правовой коммуникации, мы уже говорили, поэтому возвращаться к ней не имеет смысла. Но то что они еще более затрудняют процесс уяснения и толкования норм права несомненно. Очень верное в этом плане высказывание А.В. Савинова: «Омонимы и синонимы - одинаково опасны в передачи мысли и могут деформировать логический процесс: первые неправильным отождествлением различного, вторые неправильным различением тождественного» .

Довольно часто затруднение в применении юридического документа возникает из-за его противоречивости, что нередко приводит к его оспариванию. Возникают ситуации, когда акты разного уровня входят в

противоречие друг с другом или когда отраслевое законодательство по-разному регулируют один и тот же вид отношений. Конечно, при возникновении коллизии в правовых нормах, есть способы разрешения возникших противоречий. Но лучше их избегать. Например, в ФЗ «О выборах депутатов Гос. Думы Федерального Собрания РФ» от 21.06.95 года в ст. 44 написано, что «кандидат в депутаты на период избирательной кампании должен уйти с государственной должности», а в Законе Самарской области «О выборах в органы местного самоуправления глав и иных должностных лиц местного самоуправления» (ст. 24) «кандидат в депутаты на период избирательной кампании может уйти с государственной должности».

Итак, «должен» и «может» - два взаимоисключающих понятия, которые создают двусмысленность в подходе толкования данных статей в законах. Снять эти рассогласования можно логическими средствами. Если два несовместимых друг с другом суждения не могут быть одновременно истинными (одно из них утверждает, а другое отрицает), то одно из них является ложным. Так как два противоположных суждения не могут быть истинным в одно и то же время и в одном и том же отношении. Налицо коллизия двух правовых актов, разрешение которой должно идти в пользу федерального закона как акта обладающего большей юридической силы. В соответствии с частью 6 статьи 76 Конституции РФ.

Для более полного понимания разрешения противоположных суждений имеют ряд условий выработанных формальной логикой. Так, утверждая что- либо о каком-либо прававом явлении, мы не можем, противореча себе, отрицать, во-первых, то же самое, во-вторых, о том же самом явлении, в- третьих, взятом в то же самое время, и в-четвертых, в том же самом отношение¹. Иллюстрацией здесь может служить ст. 20 Конституции РФ. Если в ч. 1 данной статьи государство провозглашает незыблемое право каждого человека на жизнь, то ч. 2 этой же статьи устанавливает смертную казнь в

качестве исключительной меры наказания, которая назначается по суду уголовным законодательством и проходит у нас по 5-ти статьям УК¹.

Как видно из сказанного: налицо противоречие. Своё слово здесь должен сказать Конституционный Суд РФ.

Многое в юридической технике толкования с позиции логики играет и то, когда один и тот же документ имеет несколько авторов. Примером может служить наша Конституция, в разработке которой принимал коллектив авторов, каждый из которых имел свое видение предмета. Хорошо, если они (авторы) достигали компромисса, а если нет, ... то страдал сам текст. А это в практике правоприменения означает, что в предмете рассмотрения конкретный признак либо присутствует, либо отсутствует. В логике это называется закон исключенного третьего. Когда «из двух противоречащих суждений одно истинно, другое ложно, а третьего не дано», т.е. «при двух суждений из которых одно утверждает то, что другое отрицает». С политической точки зрения такой подход не вызывает возражений, но с правовой не всегда бывает оправданным.

Пример. В соответствии с ч. 1 ст. 5 Конституции РФ «Российская Федерация состоит из республик, краев, областей, городов федерального значения, автономной области, автономных округов - равноправных субъектов Российской Федерации». В ч. 4 этой же статьи закреплено: «Во взаимоотношениях с федеральными органами государственной власти все субъекты Российской Федерации между собой равноправны». Непонятно, какое равенство закреплено - равенство субъектов Российской Федерации или равенство субъектов во взаимоотношениях с центром. Конституционный Суд РФ в своем определении от 19 апреля 2001 года, говоря «Об общих принципах организации законодательных (представительных) и исполнительных органов государственной власти субъектов Российской Федерации ( в ред. От 29 июля 2000 г.) в ст. 2 подчеркивает формальное равенство федерального центра и её

'С 1996 г. исполнение смертной казни в России приостановлено, а Гос. Дума в 2002 г. будет рассматривать вопрос об ее отмене.

субъектов, входящих в состав федерации на правах республик, равно как и остальных субъектов¹. Но говоря о суверенитете Российской Федерации и суверенитете республик (входящих в состав Российской Федерации), суд в своем толковании понимает суверенитет республик как составляющую общего понятия государственной самостоятельности и независимости России. При этом в своем определении от 27 июня 2000 года № 92-0 Конституционный Суд РФ подтверждает, что отдельные положения конституций республик (Адыгеи, Башкорстана, Ингушетии, Татарстана), составляющие правовое ядро их суверенитета, признать противоречащими конституционно-правовому установлению государственного суверенитета. Хотя смысловое определение данного слова у СИ. Ожегова означает «полную независимость государства в его внутренних делах и в ведении внешней политики»^[24][25][26]. Следовательно, политика в очередной раз подменяет право, а само понятие «независимости» оказалось настолько суженным, что речь надо вести о «национальном суверенитете» республик, а не о государственном. Имеющим свои отличительные особенности, которые могут проявляться только в рамках государственного (федерального) суверенитета.

Как видно из рассмотренных примеров, филологического толкования иногда бывает недостаточно, особенно если речь идет об использовании логических приемов и средств с опорой на языковую практику правоприменения.

Наиболее распространенным и содержательным приемом логического исследования в законах является «определение», которое следует отличать от определения как суждения, выраженного в языке и фиксирующего существенные признаки понятия. Характерным примером использования этого логического приема является формулирование в нормах права легальных „ ~3

определений понятий .

Так, в законах даны определения понятий: «преступление», «доказательства», «иск» и пр. В этих случаях определение выступает не только как логический прием, но и как прием законодательной техники. Определение используется и органами, дающими официальное толкование. И здесь они представляют собой способ техники толкования. Несомненно, что с современным уровнем правового мышления и правового регулирования очень гармонично сочетаются легальные определения понятий (терминов), представляющие собой описание в абстрактной форме важнейших признаков понятия, путем указания ег_о_ближайшего рода-видового отличия.

Так построенное определение ценно тем, что снимает ситуационные характеристики конкретного случая, ставя во главу угла основной признак, выделяющий понятие из ряда ему подобных. При пользовании таким определением высокая степень его абстрактности не позволяет акцентировать внимание на второстепенной черте и тем самым исказить семантическую заданность понятия¹. Поэтому, чем абстрактнее определение, тем меньше в нем отдельных признаков понятия, зато более точнее выражена его логическая наполненность и смысловое содержание. При этом во внимание должно приниматься и то, на кого рассчитано определение, его практическая часть, а также результаты применения такого рода определения в прошлом. Короче говоря, и само определение, и способ его подачи должны диктоваться конкретными практическими задачами применения закона, чтобы определение не превратилось в самодовлеющую формально - логическую операцию².

Другим не менее распространенным логическим приемом служит «описание». Так как способы толкования терминологических понятий обычно сводятся к описанию их через признаки, которые входят в содержание выраженных ими понятий. По сути, значение термина предстает как набор ряда признаков, выделяющих его среди других слов данного терминологического поля. Их описание идет путем построения дефиниций выражаемых ими

'Савицкий В.М. Язык процессуального закона. Вопросы терминологии. -М., 1987. С. 85.

²Черданцев А.Р. Толкование советского права. -М., 1979. С. 157.

понятий. В конечном итоге специфика обозначаемого понятия предстает как

* сумма семантических единиц, сводящихся к двум основным признакам, причем, признакам неравноправным, взаимозависимым: ближайший род и видовое отличие.

Для примера возьмем уже упоминаемое нами слово «доказательства».

Этот термин сквозной для всех отраслей процессуального права, каждая из которых «вкладывает» в дефиницию свое видовое отличие, не позволяя отождествлять данный термин с другим действующим в соседней отрасли (следовательно, и в соседнем терминологическом поле). Прежде всего проследим ход законодательной мысли, задавшегося сформулировать определение понятия и термина «доказательства». Это прежде всего сведения о чем-то или о ком-то, т.е. «данные». Но «данные» - слишком широкое по объему родовое понятие. Вряд ли всякие данные могут стать доказательствами. Ближайшим к определяемому будет понятие «фактические данные» - более созерцательное, хотя и менее общее. Следовательно, «доказательства» - это 4 фактические данные. Подведением определяемого понятия под родовое

заканчивается первый этап логической операции определения через род и видовое отличие. В законодательстве это находит свое выражение в том, что норма ст. 49 ГПК РФ, ст. 69 УПК РСФСР, ст. 231 Кодекса РФ об административных правонарушениях начинается стилистически одинаковой констатацией, «что доказательствами являются любые фактические данные».

Второй этап определения состоит в поисках видового отличия. И здесь надо иметь в виду следующее: кто, какой орган вправе давать оценку на основе

# фактических данных и кто формулирует конкретные задачи, которые должны быть решены на основе таких данных. Как только в норме в качестве единственного ее применителя был назван суд, стало ясно, что для рассматриваемого случая объем понятия "доказательства" сужен по отраслевому признаку: норма имеет в виду «фактические данные», используемые не во всякой юридической процедуре, а только в судопроизводстве по гражданским делам (в уголовном и административном

процессе решения принимает, как известно, не только суд, но и другие органы и должностные лица).

Последний и отличительный признак определяемого в данном случае понятия - специфические задачи, которые решаются на основе фактических данных (был или не был нарушен закон, кто прав в споре и т.д.). Не будь этого признака, исчезло бы основное видовое отличие и понятие «доказательства» распространились бы на любые «фактические данные», в том числе используемые в других областях знаний, искусстве, техники.., а данный термин перестал бы работать в отраслях права. Но законодатель построил определение термина в точном согласии с требованиями логики (через ближайший род и видовое отличие) и теперь это определение проясняет весь процесс доказывания.

Эти же логические правила использованы при конструировании многих других понятий и терминов. Так, в УПК РФ мы находим дефинитивные нормы «о суде первой инстанции», «кассационной инстанции», «надзорной инстанции», «приговоре», «определении», «постановлении», «об обвиняемом», «потерпевшем», «гражданском истце», «гражданском ответчике», «переводчике», «свидетеле», «вещественных доказательствах» и др. Значительно меньше дефиниций в ГПК РФ, они касаются «свидетелей», «письменных доказательств», «вещественных доказательств», «решения суда», «определении суда». Совсем мало их в Кодексе РФ об административных правонарушениях (имеется ввиду его процессуальные разделы): «потерпевший, «свидетель», да и они (как, кстати, и большинство перечисленных выше гражданско-процессуальных норм) носят на себе явный отпечаток формулировок УПК.

Продолжая дискуссию о применении уголовно-правовой терминологии, хотелось бы выразить несогласие с позицией П.Н. Панченко и А.П. Кузнецова. Они принимали участие в научно-методическом семинаре в Нижнем Новгороде¹, и в своих выступлениях неоправданно расширили дефинитивные

нормы отдельных статей закона, лишив тем самым их не только видовой, но и родовой принадлежности. Так, вопрошают эти ученые, «почему применяется именно «деяние», а не допустим, «поведение», почему - «вандализм», а не «осквернение» или «надругательство», почему «общие начала назначения наказания», а не «общие правила» и т.д. Подобное опрощение не оправдано ни с точки зрения юридической техники, ни с позиции правоприменения.

Таким образом, построение определений как логический прием идет через ближайший род и видовое отличие. Когда это логическое правило соблюдается безупречно, то это придает норме научную глубину, точность, смысловую законченность, создающие ту «языковую гладкость», в которой всегда нуждается и «буква и дух закона».

Заключая разговор о логическом толкования законодательных текстов надо помнить о том, что оно предполагает уже выполненную работу филологического толкования. То есть мысль законодателя выясняется на основании уже выявленного значения слов, которыми она выражена. Что как раз и позволяет вывести содержание закона или из его собственного текста, или путем сопоставления его текста с текстом других законов¹.

А как с ними связан филологический способ толкования? Задача интерпретатора в правоприменительной практике состоит в выяснении смысла действующего закона, и она не должна переходить в изменение содержащейся в нем юридической нормы. При этом мысль закона должна быть сохранена и не подлежит ни изменению, ни тем более отмене в порядке применения. То есть текст, мысль и логика изложенного меняться не должны.

По сути филологическое толкование юридических текстов представляет собой симбиоз различных способов. Так уяснение и разъяснение правовой нормы в правоприменительном процессе сопровождается:

1) . с помощью лексико-грамматического анализа, устанавливающих точное значение отдельных слов, понятий, терминов и связей между ними;

'Шершеневич Г.Ф. Общая теория права // Избранные труды по теории права. (Хрестоматия). - М., Вып. 4. 1998. С. 716-720.

2) . путем установления ее связей с другими нормами (систематическое толкование);

3) . с опорой на факты, связанные с историей толкуемых норм в конкретной социально-правовой ситуации (историческое или историко-политическое и социологическое толкование);

4) . с учетом законов логики, с использованием приемов и средств формальной и диалектической логики при познании правовых явлений (логическое толкование). Когда нужно не только объяснить смысл юридической нормы, а установить предел ее действия (т.е. логику).

Поэтому понимание правовой нормы, их применение в тех или иных конкретных случаях порождает тот принцип законности, который составляет основу правового государства. Такого государства, где «смысл закона лежит в его словах»¹.

Последнее положение является весьма существенным для понимания сути филологического толкования, где раскрытие смысла нормы должно быть адекватно тому, насколько он выразился в ее тексте². То есть смысл и слово соотносятся между собой как содержание и форма. Категории скорее философские, где смысловая сторона облечена в лингвистическую конструкцию с ее внутренней и внешней формой выражения. Любое юридическое слово или термин, состоящий не из одного корневого элемента, а из нескольких морфем, «есть кристаллизация предложения или какого-нибудь отрывка из текста»³. Поэтому, исходя из внутреннего строения слова, взятого вне контекста, мы, определив его значение, переходим к юридическому установлению данного понятия в тексте, пока не выйдем на законодательное восприятие поданной мысли.

Общеизвестно, что слово прежде всего исполняет номинативную, или дефинитивную, функцию, т.е. или является средством четкого обозначения, и

*См.: Михайловский И.В. Очерки философии права // Избранные труды по теории права. (Хрестоматия). - М., 1998. С. 412-432.

²См.: Михайловский И.В. Толкование юридических норм // Избранные труды по теории права. (Хрестоматия). - М., 1998. С. 317.

³Сепир Э. Язык. - М., 1964. С. 85-86

тогда оно - простой знак, или средством логического определения, тогда оно - научный термин¹.

При изучении юридических терминов необходимо считаться с историей обозначаемых ими понятий. «Там, где есть общность культуры и техники, слово указывает на один и тот же предмет; там, где она нарушается, дробится и значение слова»² (например, омонимы).

Переход от номинативной функции словесного знака к семантическим формам самого слова обычно связывается с коммуникативной функцией речи. В процессе речевой коммуникации вещественное отношение и значение слова могут расходиться. Особенно ощутимо это расхождение, когда слово не называет предмета или явления, а образно характеризует (к примеру, метафоры). Вот почему в этом плане слово выступает как система форм и значений, соотносительная с другими смысловыми единицами языка.

Внутреннее единство слова обеспечивается не только единством его фонетического и грамматического состава, но и семантическим единством системы его значений, которое определяется общими закономерностями семантической системы языка в целом. И "если затронут один член смысловой цепочки, откликается и звучит целое"³.

Таким образом, используя филологическое толкование в установлении смысла закона, надо понять ту форму, в которой воплотилась мысль законодателя. А закон, как и всякое суждение, представляет собой мысль, облеченную в словесную оболочку. Поэтому, разъясняя слова и устанавливая между ними синтаксические связи, мы через них раскрываем содержание выраженной словами мысли. То есть ищем смысл закона, который заключен в его словах.

'Виноградов В.В. Русский язык. - М., 1972. С. 16. ²Шор P.O. Язык и общество. - М, 1926. С. 76. Виноградов В.В. Русский язык. - М, 1972. С. 17-18.

Заключение

В ходе проведенного теоретико-правового исследования филологического способа толкования норм права мы затронули ряд важных направлений, весьма актуальных с точки зрения современных потребностей развития государства, общества, права. Филологический (грамматический) способ толкования норм права, породивший полярные, порой взаимоисключающие точки зрения о себе - начиная с отрицания самостоятельности грамматического толкования как такового, вплоть до его всеобщности, когда ряд правоведов находят в нем те приемы и средства, которые присущи логическому, историческому, специально­юридическому и другим способам толкования - по существу, действительно, является основополагающим и универсальным компонентом интерпретационной юридической практики.

Обобщим результаты проведенного исследования в следующих тезисах.

Будучи правилом поведения и формой выражения государственной воли, норма права существует только в языке и передается в языковом выражении. Способы изложения правовых норм находят свое выражение в статье закона, формируют стиль правовых установлений (разрешаю - дозволяю - запрещаю), что неизменно сказывается на характере ее толкования. В зависимости от того, каким способом она подается, строится конструкция самого юридического текста, которая, по сути, и формирует стиль.

Филологическое толкование - это разновидность интерпретационной практики, направленная на установление с помощью языковых средств и их внутритекстовых связей смысловых параметров правовой нормы, позволяющих адекватно раскрыть конкретное содержание нормативных предписаний с выраженной в них волей законодателя.

Филологическое толкование правовых норм может быть направлено не только на внешнюю, но и на внутреннюю форму слова - на происхождение юридических терминов, которое во многих случаях помогает уяснить смысл того или иного правового предписания, так как наглядно демонстрирует

эволюцию идей и ценностей, направляющих правовое регулирование. Соответственно необходимо различать два уровня филологического толкования - этимологический и логико-грамматический. Целесообразно подготовить и издать этимологический словарь юридических терминов, используемых в действующем российском законодательстве.

Закономерности смыслового восприятия текста удается успешнее всего вывести при исследовании не образцовых, а стилистически дефектных текстов, провоцирующих в процессе их восприятия ошибочные с точки зрения пишущего мыслительные операции, неправильное понимание.

Коммуникативный анализ целесообразно начинать с рассмотрения результата смыслового восприятия юридического текста и лишь затем переходить к выявлению и учету замысла законодателя, то есть идти следует в направлении от читающего (изучающего) закон к его издающему, а не наоборот.

Такая последовательность облегчает как проведение самого анализа, так и изложение его результатов. При этом оцениваться прочитанный текст закона должен с двух точек зрения: с точки зрения читающего (изучающего) нормативный акт (дает один результат) и его издающего (где возможен иной результат), и в последующем сравнении результатов наблюдений, полученных с этих разных точек зрения. От этого должно идти официальное толкование. Считаем это тем правовым идеалом, который пока не достигнут, но к которому следует стремиться.

В завершение диссертационного исследования о филологическом толковании необходимо еще раз подчеркнуть его универсальность, так как толкование представляет собой комплекс различных средств и приемов интерпретационной практики.