§ 3.2. ФУНКЦИЯ САМООРГАНИЗАЦИИ СОЦИАЛЬНО-ПРАВОВЫХ СИСТЕМ

Роль феномена отрицания права на уровне общественных отношений, на наш взгляд, заключается в выявлении и разрешении противоречия между общесоциальным значением процессов правотворчества, реализации права и их значением для отдельных социальных субъектов.

Данное противоречие производно от основного противоречия сущности права, которое вызвало известную дискуссию советской теории права относительно ее однозначности или "многослойности". Как известно, через регулятивную и охранительную функции права традиционно передается его ценность как меры формальной справедливости для упорядочения, структурирования общественных отношений. В то же время само содержание права, зачастую, отражает исключительно субъективные интересы отдельных социальных групп, поэтому его создание и реализация может привести и к обратному результату. В связи с этим считаем, что обеспечение самосохранения общества осуществляется посредством соединения фиксированной формальной справедливости (собственно права) с механизмом его легитимации и отрицания, отвечающим за восстановление соответствия между желаемым и действительным, сущим и должным. Этот механизм отражает "динамику" существования права и может быть до определенной степени соотнесен с определением и изменением его реального социально-исторического содержания, которым "наполнена" юридическая форма.^[293]

Значение исходных посылок для нас в этой части исследования имеют два тезиса.

1. В рамках синергетического подхода право как общественное явление можно представить как открытую систему, поддержание упорядоченного состояния которой при взаимодействии с иными социально-культурными

регуляторами обеспечивается по принципу самоорганизации. Противодействие социальной энтропии, понимаемой как "динамика распада нормативно-ценностных структур социальной системы, сопровождающегося ослаблением их социализирующих и регулятивных функций"^[294], осуществляется посредством усложнения структуры права и обогащения его содержания.

устойчивость процессов отрицания права.

2. Общество представляет собой многомерное, структурированное пространство, одним из признаков которого как структуры является симметричность.^[295] Эта его структурированность проявляется и на уровне собственно социального бытия, и в качестве организованности индивидуального сознания, а также как определенная структура идеального (социальных норм).

Многочисленные исследования, проведенные в рамках антропологии, культурологии, лингвистики, биохимии, физики показали, что для большинства общественных и некоторых природных систем первичной является бинарная структура, основанная на "зеркальной" симметрии и асимметрии одновременно. Особое значение для нас здесь имели работы В.В. Иванова, А.М. Золотарева, Б.В. Раушенбаха, В.Н. Топорова, Ю.М. Лотмана, а также Р. Ioan.^[296] Нельзя также не отметить одну из первых

попыток применения данного вывода в отношении теории права, предпринятую В.А. Роговым.³⁰⁷ Общая схема рассуждений соответствующих авторов отражает процесс исторического генезиса сознания и бытия, начиная с первобытно-общинного строя, и сводится примерно к следующему.

Во-первых, человеческий мозг бинарен по своей структуре, при этом наукой показано, что полноценное индивидуальное сознание возможно при одновременной работе обоих его полушарий, выполняющих взаимосвязанные функции, в результате чего и само индивидуальное сознание в значительной степени структурировано соответствующим образом.

Во-вторых, в подавляющем большинстве первобытных обществ фиксируется дуальная структура, когда определенная социальная группа делится на две половины, каждая из которых осуществляет различные, но опять-таки взаимосвязанные функции.

В-третьих, в рамках системы нормирования данная тенденция проявляется в создании дуалистической культуры ("космогонии", мифологии), основанной на конструировании дихотомических рядов, с помощью которых описывается сущность любого явления действительности (по принципу правое - левое, мужское - женское, светлое - темное, доброе - злое, верхнее - нижнее и т.д.). Таким образом, все символы, в которых человек мыслит мир, оказываются парными.

С другой стороны, на каждом из выделенных уровней одно из соответствующих начал является превалирующим (одно полушарие мозга, одна часть коллектива выполняет более важные функции, чем другая, а в сфере идеального "правое" оказывается важнее "левого").

Кроме того, как правило, признается, что такая организация оказывается лишь первичной, в последующем на ее основе может быть создана тернарная, четырехчленная и любая иная общественная структура.

Одним из факторов изначально бинарной организации мира является формальная логика, с помощью которой осуществляется человеческое мышление. Путем логических операций утверждения и отрицания уже первобытный человек делит мир на противоположности, отдавая предпочтение то одной, то другой из них. Поскольку, как было показано выше на примере права, сущность утверждения или отрицания в обществе связана с реализацией материальных и духовных интересов людей, то и предпочтение отдается той "половинке", которая в данное время и в данном месте адекватна общественным потребностям, той социальной функции, которую в этот момент выполняет общественный коллектив. Эта часть сферы идеального (культуры), соответствующая и одной из частей социальной группы, определяется как основная, другой же элемент дихотомии становится комплементарным и на время игнорируется.

Вместе с тем эффективно может функционировать лишь социальная группа в целом, обладающая механизмом по удовлетворению всех основных потребностей человека. Отсюда необходимость в перевертывании, когда по мере общественной необходимости один элемент дихотомии приходит на смену другому, становится основным, а его противоположность оказывается второстепенной.

В.А. Рогов в связи с этим отмечает, что понятие "право" сформировалось как противоположность лексеме "лево", изначально возникла и развивалась "заданная их симметричность и одновременно ассиметричность положительной направленности права по отношению к своей антитезе".^[297] Нам остается предположить, что в случае социальной необходимости одна социальная норма приходит на смену другой, "лево" начинает восприниматься как "право" и становится им. Способ такого перевертывания вполне может быть охарактеризован как формальное

отрицание права, а его ценность связана с обеспечением нормального функционирования общественной системы во всей ее сложности.

Из приведенной схемы можно заметить, что уже в первобытном обществе отмечается известная дифференциация общественно полезной деятельности, хотя зачастую такое разделение носит лишь темпоральный характер, когда вся социальная группа последовательно совершает то одну, то другую операцию. В любом случае подобная дифференциация оказывается напрямую связана с бинарной структурой общества.

Известно, что усложнение общественного устройства шло в основном по пути замены горизонтального принципа организации общества на вертикальный. Во всяком случае можно утверждать, что само возникновение государственного аппарата знаменует видоизменение системы власти - подчинения, структура связей внутри которой становится "более жесткой" по сравнению с системой социального управления в первобытном обществе. В этой связи интересны выводы исследования, проведенного А.В. Бутаковым.^[298] По его мнению, процесс разделения труда как источник социального развития и его основное противоречие приводит к смене системообразующего принципа общественного самоуправления: первобытный децентрализм сменяет государственный централизм.

Для нас важно, что "вертикальная" структура общества (в любом социуме как первобытном, так и "государственно-организованном") не только накладывается на простые бинарные оппозиции, но и по существу в целом ряде общественных отношений заменяет собой их.

В условиях же государственной организации репрессивный характер труда требует превращения большей части общества в субъектов эксплуатации, равных в своем "ничтожестве" перед государственным аппаратом. Если мы вспомним при этом приверженность человеческого сознания формальной логике, то результат может быть только одним - возникновение бинарной структуры, одни члены которой становятся

управляющими общественным производством, а большая часть людей оказывается лишь управляемыми.

Само разделение труда (на управляющих и управляемых) является неизбежным итогом общественного развития. В связи с этим такая социальная структура адекватно отражает общественные потребности, что, конечно, легко доказывается тем обстоятельством, что она почти неизбежно воспроизводит себя в любом социуме, достигшем определенного уровня. Мысля в рамках материалистической диалектики, можно вслед за Г.В. Мальцевым определить такую структуру как справедливую в связи с ее объективной, экономической обоснованностью и соответствием наличному способу производства.^[299]

Но вместе с тем это не позволяет сказать, что класс управленцев способен самостоятельно и в полной мере выразить общественный интерес. Репрессивный характер труда, обеспечение которого составляет основную функцию данной социальной группы, не есть самоцель. Он очевидно оправдан лишь постольку, поскольку способствует эффективному труду и разделению его результатов, оставляет возможности для дальнейшего развития общества. Поэтому поиск необходимой степени репрессивности должен быть взаимным.

Но эту самую репрессивность в статичном виде фиксирует право, общеобязательность которого обеспечивается государственным принуждением. В то же самое время, как прекрасно показал К.

Впрочем, необходимо отметить, что определенные "рудименты" простого, ритуального управления обществом сохраняются. Но даны здесь они как "перерывы в обычном времени". Так, А.М. Золотарев доказал, что для значительного числа культур Древнего Востока, в том числе египетской, характерен феномен царей-близнецов, когда даже при существовании одного властителя его личность как бы объединяет две царских должности, соотнесенные с двумя дуальными половинами общества.^[300] Время от времени второй государь вступает в свои законные права и защищает всех "униженных и оскорбленных". Широко известна также соответствующая функция карнавальной и праздничной культуры, на чем фиксировали внимание М.М. Бахтин и Й. Хейзинга. Последний также показал, что для общественного сознания в средневековой Европе сама сфера права, закона и правосудия остается неразрывно связанной с игровым началом, с возможностью в случае удачи "перевернуть" истину.^[301]

См.: Мальцев Г.В. Социальная справедливость и право. - С. 71 - 72 и далее.

Таким образом, подобного рода переворачивание, первичная форма отрицания права по прежнему существует. Но она оказывается явно недостаточной в условиях императивного права, почти полностью основанного на таких способах регулирования как запрет и позитивное обязывание. В итоге сама логика исторического процесса способствует генезису формального отрицания права. Как и общественная структура, в пределах которой оно действует, такое отрицание становится более устойчивым явлением и во многом превращается во внешнюю оппозицию, резкую критику по отношению к праву. Оно действует в любом, в том числе и самом тоталитарном обществе, поскольку субъект, способный мыслить "всегда располагает некоторым полем для действия, сколь бы узким оно ни было".^[302]

Даже если данное отрицание затрагивает ограниченную часть правовой системы, например, отдельный запрет, который оценивается как слишком репрессивный, оно в перспективе может обернуться тем, что при сохранении самой социальной структуры отдельные социальные группы поменяются

местами. Неизбежность такого явления в условиях репрессивного труда в правовой системе этого периода постоянно фиксируется "естественным правом на восстание", которое признается то за одной, то за другой общественной группой всякий раз, когда она приходит к власти, и исчезает из нормативных актов по мере стабилизации ситуации в обществе.

В связи с изложенным в данном историческом контексте значение формального отрицания права связано с поддержанием функционирования общества в условиях его строгой дуальной организации и несмотря на то, что такое отрицание носит по существу индивидуально-групповой характер, оно тем не менее способствует установлению путем проб и ошибок, своего рода флуктуаций, если возвращаться к терминам синергетического подхода, того исторически-конкретного типа правового регулирования, который соответствует текущим общественным потребностям.

Полученный вывод можно связать с мыслью, высказанной С.А. Дробышевским, отмечавшим, что опасность общему благу субъектов государственного общения всегда исходила из недостаточности или чрезмерности силового давления на них посредством правового регулирования.^[303] Отрицание права, таким образом, эту опасность минимизирует. Кроме того, в длительной перспективе оно способно обеспечить такое перераспределение собственности в обществе, которое способствует нормальному функционированию производственных отношений.

Современное общество, которое называют также обществом индивидов, остается по крайней мере полуцентрализованным. Несмотря на явный упадок государственной власти, который отмечают многие исследователи,^[304] здесь по прежнему существует "вертикальное" начало. В связи с этим имеется потенция постоянного воспроизводства бинарной

структуры в конкретных общественных отношениях. Такая же структура в другой своей транскрипции присуща и договорным связям между частными лицами. В данных условиях формальное отрицание права привычно выполняет свою социальную функцию. При этом оно "мимикрирует", приспосабливается к изменяющемуся праву и может быть теперь связано, например, даже с отрицанием личностью своих собственных субъективных прав, если соответствующие дозволения носят "взаимный" характер и поддерживают существование противоположного субъекта (избирательные права, права на занятие определенным видом деятельности и т.д.).

С учетом изложенного можно говорить о функции самоорганизации социально-правовых систем (социальной функции) отрицания права на различных стадиях исторического развития. Следует подчеркнуть, что индивидуально-классовую сущность права формальное отрицание изменить не в состоянии, поскольку неизменной остается общественная структура. Его результатом в лучшем случае является, например, временное улучшение положения "эксплуатируемых", но общесоциальный вывод о том, "право собственности не может быть правом морить голодом своих сограждан"^[305] ему органически чужд.

Тем не менее, такое отрицание права, всякий раз фиксируя внимание общества на справедливости нормативных установлений, "взыскует" к общественному диалогу и в определенных условиях способно перерасти в диалектическое отрицание права. Соотнесенность сознания и бытия позволяет представить такими условиями качественно новый уровень, с одной стороны, самосознания возможных участников такого диалога, с другой - общественных, в том числе и производственных, отношений.

Например, возвращаясь к концепции А.В. Бутакова, можно сделать вывод о том, что формальное отрицание частично перерастает в диалектическое в ряде случаев изменения режима трудовой деятельности

(труд превращается в прямое физическое принуждение и осознается таким образом; изменивший свой характер труд понимается как естественная экономическая потребность большей частью общества).^[306]

Говоря обобщенно, социальная функция диалектического отрицания права связана с его ролью в механизме видоизменения социальной структуры (от "нежесткой" к "жесткой" бинарной организации; от бинарной к тернарной и иной более сложной структуре). Аналогичный по существу вывод лежит в основании договорной теории происхождения государства. Это связано с тем, что как идея разумного индивидуализма, так и идея разумного согласия оформляются в рамках либеральной идеологии. С другой стороны отмечается, что положение о единстве коренных долговременных интересов всех интегрированных в общественную структуру лиц с древних времен является составной частью всех крупнейших политико-правовых учений.^[307]

Мы отнюдь не склонны думать, что в условиях перехода от первобытного общества к государственному устройству или от "полицейского" государства к государству, соотнесенному с гражданским обществом, и далее к социальному государству существует осознанный договор всех со всеми. Как отмечалось выше, изменение права, процесс правообразования в целом носит во многом спонтанный, неосознанный характер. Но в условиях сознательного, рационального правотворчества, которое характерно для современных обществ, трудно переоценить роль осознанного социального консенсуса относительно права в рамках таких общественных институтов как парламент или судебная власть.

Весь наш предыдущий анализ был направлен на определение общесоциальной роли отрицания права в тех условиях, когда действует закон больших чисел. Мы вполне согласны с тем, что отдельные случаи формального отрицания права приводят к общественному регрессу. Здесь

важно учитывать принцип соответствия, согласно которому эти случаи включаются в явление в целом как частные или предельные.^[308]

Предложенная модель социального функционирования отрицания права может быть применена при анализе любой правовой и общественной системы, поскольку при ее создании мы опирались на общие положения функционализма и структурализма, а не на особенности какой-либо конкретной социальной организации. Такая всеобщность полученных выводов позволяет опровергнуть распространенный миф, о том что отрицание права есть характерно российское явление.

С научной точки зрения можно говорить лишь о том, что в силу определенных объективных и субъективных причин в российском обществе, как и во многих других социальных образованиях, первичной остается бинарная структура социальной организации, отличающаяся значительной устойчивостью.

В ряде исследований^[309] показано, что модификация этой структуры на протяжении истории идет относительно медленно и она постоянно воспроизводит себя в новых дуальных оппозициях (христиане - язычники, опричники - жители земщины, иосифляне - нестяжатели, "никоновцы" - раскольники, дворяне - крестьяне, русские - "западные", красные - белые, новые русские - старые русские и т.д.). В итоге, как писал Н.А. Бердяев, в России все оценивается по категориям ортодоксии и ереси,^[310] а отрицание права понимается исключительно как порок или в государстве, или в народе. Бинарная структура общества, как мы увидели, порождает отчуждение от права, оно становится чуждым. Показательно в этой связи, что для многих

российских мыслителей право остается не более, чем удачным или не совсем удачным западным заимствованием.^[311]

В обществе, где есть только основная норма и ее оппозиция, даже реформа "сверху", направленная на положительные изменения в системе права с неизбежностью будет рассматриваться через призму формального отрицания права. Л.Н. Ольхова в этой связи замечает: привычка к догме приводит к тому, что любое ее изменение будет рассматриваться внешним наблюдателем как покушение на догму.^[312]

В современном российском обществе применительно к целому ряду ключевых общественных отношений легко реконструируется подобная структура. Применительно к праву это приводит к тому, что ему устойчиво противопоставляется иная система социального нормирования ("другое" право, нравственность, религия, "справедливость", "понятия" и т.д.).

Безусловно, что элементы демократии, существующие в России, способствуют развитию идеи общественного диалога и соответственно приводят к отдельным проявлениям диалектического отрицания права. В свое время Ю.М. Лотман определил весь процесс российских политико­правовых преобразований как переключение с бинарной системы социальной организации на тернарную.^[313] Но с другой стороны существенная непоследовательность преобразований с нашей точки зрения препятствует "снятию" формального отрицания права в диалектическом.

Российские реформы по существу можно рассматривать как определенный компромисс между государственным аппаратом и населением, сама возможность которого в идеале основывается на качественно новом уровне самосознания граждан и иной модели организации общественно­полезной деятельности.

Очевидным результатом соответствующего диалога должно стать: в сфере материального права оптимальное сочетание публичного и частного начал, в сфере процессуального права - такое же соотношение между отражающей публичность инквизиционностью и соответствующей частному началу состязательностью. Можно сказать и иначе: сущность права должна быть модифицирована от индивидуально-групповой к общесоциальной. Такова идея реформы.

В практическом ее преломлении это означает, что, например, материальное право должно было преобразовываться из системы, основанной по преимуществу на признании абсолютных прав (полномочий) государства и абсолютных обязанностей граждан, в систему относительных, взаимосоотнесенных прав и обязанностей.

Так, исторической альтернативной абсолютного запрета некоторых субъективных прав, существовавшего в системе советского права, неизбежно выступает институт ограничения субъективного права, который отражает специфику функционирования публичного начала в частных по преимуществу отраслях права (гражданское, земельное, жилищное право и т.д.). Отрасли, в которых преобладает публичное начало, эволюционируют в сторону ограничения государственных полномочий во взаимоотношениях с гражданами (административное, уголовное право и т.д.). Кроме того, принципы федерализма и организации местного самоуправления, закрепленные в Конституции Российской Федерации, непосредственно отражают идею приближения власти к населению.

Вместе с тем ни один из соответствующих ключевых институтов новой системы права не смог в полной мере отразить идею реформы. Мы можем показать это на примере отдельных отраслей права.

Земельное право. Запрет частной собственности на землю сменяется ограничением соответствующего права посредством установления режимов разрешенного использования земель, которые в новых российских условиях приобретают качественно иное значение по сравнению с советским правом.

В то же время статус некоторых видов разрешенного использования земель (земли общего пользования, земли иного специального назначения) остается не урегулированным. Правила землепользования и застройки и документы территориального планирования, в которых фиксируется соответствующий правовой режим земель, в течении ряда лет отсутствуют на значительной части территории Российской Федерации. Полномочия по государственному контролю за использованием земель по их целевому назначению сосредоточены исключительно на федеральном уровне. В результате этих и некоторых других обстоятельств правовые предпосылки для общественного компромисса в земельной сфере не сложились.

Жилищное право. Признание частной собственности на жилые помещения привело к тому, что систему их государственного распределения практически полностью заменили гражданско-правовые отношения. Ограничение права на жилище стало лишь фактическим, "финансовым". Однако, в условиях существенной имущественной дифференциации общества оно стало практической преградой для значительного числа граждан. При этом старая система социальных гарантий права на жилище ушла в прошлое, а новая создана не в полной мере.

Административное право в России по прежнему рассматривается прежде всего как право административной ответственности граждан (и в меньшей мере - должностных лиц). В то же время институты, касающиеся иных форм взаимоотношений публичной администрации и граждан (организации публичной службы, допустимых форм административной деятельности, контроля за деятельностью администрации и ответственности за эту деятельность государства (государственных органов)), столь характерные для правовых систем стран Западной Европы, в наших условиях либо не сложились, либо отнесены к другим отраслям права, иногда в ущерб административно-правовой природе соответствующих отношений.

В рамках собственно государственного права произошло значительное сокращение сферы непосредственной демократии за счет замены в ряде

случаев прямых выборов с участием населения на иные способы формирования органов государственной власти, мажоритарного принципа на пропорциональный и т.д. Это отнюдь не способствует тому самому оптимальному сочетанию частного и публичного интереса, о котором шла речь выше.

Кроме того, практика установления неразграниченной компетенции органов публичной власти сменилась активным процессом разграничения государственных полномочий. Вместе с тем де факто видоизменена конституционная схема взаимоотношений между федеральными органами государственной власти и органами государственной власти субъектов Российской Федерации. В частности, институт вопросов совместного ведения Российской Федерации и субъектов Российской Федерации в значительной степени ликвидирован посредством принятия многочисленных федеральных законов, направленных на отнесение этих вопросов к исключительному "административному и финансовому ведению" Российской Федерации либо субъектов Российской Федерации. При этом наиболее характерными тенденциями соответствующего процесса остаются непоследовательность и субъективизм, в особенности неравномерное распределение финансовозатратных полномочий между уровнями публичной власти.

Последнее обстоятельство характерно и для муниципального права. Здесь значительный перечень вопросов местного значения, которые население, в том числе через органы местного самоуправления, должно решать "самостоятельно и под свою ответственность", соотносится с небольшим объемом доходной базы местных бюджетов в условиях ограниченных налоговых и при почти полном отсутствии неналоговых источников их пополнения. Кроме того, некоторые из указанных вопросов имеют явное общегосударственное значение и в связи с этим продолжающееся расширение муниципальной компетенции может быть охарактеризовано как не вполне оправданное.

Сам институт местного самоуправления, на наш взгляд, может послужить основой для повышения уровня правосознания граждан, в том числе выработки навыков правового мышления и участия в правотворческом процессе, что не в полной мере принимается во внимание органами государственной власти.

Учитывая все вышеизложенное, можно зафиксировать неизбежность формального отрицания права, связанного с осуществляемой в российском обществе правовой реформой. Его преодоление может быть осуществлено лишь посредством дальнейшего "снятия" формального отрицания права в диалектическом.

Мы также считаем, что на этом пути возможно частичное преодоление того кризиса социального регулирования, о котором как о всемирном явлении пишут многие исследователи. Поскольку этот кризис в значительной степени вызван несоответствием системы государственного управления (в ее сложившимся виде) тем общечеловеческим потребностям развития, которые часто определяются как глобальные вызовы человечеству, преобразование системы такого управления, в том числе посредством использования элементов диалектического отрицания права, настоятельно необходимо. На этом же пути лежит и признание "многомерности", "диалогичности" права как всемирного явления, его несводимости к ценностям конкретных систем права (американской, российской и т.п.), либо даже правовых семей, с точки зрения которых право другого общества так часто формально отрицается.

Таким образом, социологическое рассмотрение права позволяет сделать утверждать следующее.

1. Отрицание права, наряду с его легитимацией, является элементом механизма самоорганизации правовых и общественных систем. Следовательно, можно говорить о функции самоорганизации социально- правовых систем (социальной функции) отрицания права.

2. Формальное отрицание права связано с поддержанием функционирования общества в условиях его дуальной (бинарной) организации, способствуя путем социальных флуктуаций, установлению такого исторически-конкретного типа правового регулирования ("средней степени репрессивности права"), который соответствует текущим общественным потребностям.

3. Социальная функция диалектического отрицания права связана с его ролью в механизме принципиального видоизменения социальной структуры (от "нежесткой" к "жесткой" бинарной организации; от бинарной к тернарной и иной более сложной структуре), а также структуры и содержания системы права.

4. Формальное отрицание права не есть характерно российское явление. В то же время устойчивость бинарной структуры социальной организации нашего общества, а также некоторые субъективные факторы не способствуют широкому использованию в России элементов диалектического отрицания права.