Ругали, но издавали

C точки зрения историографа особенно интересно отношение либеральных историков к своему собственному наследию. То, что П. Милюков или В. Ключевский считали недостаточным, через несколько поколений оказалось именно тем, что нужно.

того, что всецело и решительно не поддержал П. Столыпина.

Ho если П. Струве прав, то концепция все равно обязана объяснять, даже оправдывая поражение либералов тактическими особенностями взаимодействия с властью.

Такая концепция предполагает, что П. Столыпин держал под сукном законопроекты, не давая им хода, поскольку знал, что на них набросятся правые. Поддержка либералов не рассматривалась им как достаточная для проведения "спасительного для режима" правительственного курса. Ha самом деле вхождение в кризис могло вывести из тупиковой ситуации, если бы осознавалась благотворность кризиса.

Стремление любой ценой выйти на уровень стабилизации означало уступку правым и превращение правительства в добровольного заложника реакции. Способствуя этому, либералы обеих разновидностей - кадеты и октябристы - по-разному оценивали возможные последствия. Послереволюционная зарубежная историография, особенно эмигрантская, многое сделала для превращения фигуры П. Столыпина в последнюю надежду для "спокойной эволюции страны". Ho никаких реальных доказательств в пользу решения аграрного вопроса единственным приемлемым для страны способом эта историография не представила.

B 20-е годы цензура не носила тотального характера. Зарубежные издания переиздавались выборочно, неполно, по протекциям, в малых издательствах. Однако марксистов, даже разгромленных вождями и занесенных в число врагов рабочего класса, издавали охотно и в государственных издательствах.

Относительно русской революции К. Каутский подметил следующее:

"... русская революция и наша задача в неЙ рассматривается не как буржуазная революция в обычном смысле, не как социалистическая революция, но как совершенно особый процесс, происходящий на границах буржуазного и социалистического обществ, служа ликвидации первого, обеспечивая условия для второго и предлагая мощный толчок для общего развития центров капиталистической цивилизации"².

Обращает на себя внимание загадочная граница между буржуазным и социалистическим обществом. Понадобятся десятилетия, пока исследователи раскроют феномен развивающихся стран или так называемого третьего мира, а он уже существовал в начале века, и Россия была в его авангарде. Так получается не у Карла Каутского, а у толкующего о его прозрениях Теодора Шанина. Впрочем, более важно, что и в уже прочитанных текстах есть концептуальные зерна, не замеченные современниками. Урок историографии - полезный урок.

Однако историография не уделила должного внимания оценкам первой русской революции, данным К. Каутским, поскольку уже сложились некоторые схемы истории, считавшиеся ортодоксальными, например о буржуазно-демократическом ха-

рактере революции. Отказ от схем грозил зачислением русской революции в одну категорию с революциями в Турции (1908 r.), Иране (1909 r.), Мексике (1910 r.), Китае (1911 r.). Сама категория была неизвестна, а терминология полуколоний оставляла место для прикрытия и колониального грабежа, и имперского соучастия в нем. Ведь и турецкие султаны, и иранские шахи, и китайские императоры, и даже мексиканские президенты не были только жертвами колониализма или неоколониализма, подобно русскому императору, они были и участниками дележа награбленного.

К. Каутский "развил" марксистские тезисы о том, что крестьянство не создает национальной политической организации и не образует класса именно как парцеллярное крестьянство, оно противостоит другому образу жизни. Обосновывая свою знаменитую формулу "вместе бить, врозь идти", он не только подчеркивал в крестьянах собственническое начало, но и считал крестьянство разновидностью капиталистического класса³.

Между тем указанным тезисам явно противоречил поток отечественных и зарубежных воспоминаний 20-х годов. Условно их можно разбить на три большие группы:

. белых и эмигрантов, в основном враждебные Махно;

. бывших анархистов и повстанцев, в основном благожелательные;

• советских авторов, для которых фактическое признание повстанчества революционным противоречило основной версии, стимулировавшейся реакционными кругами партийно-

го аппарата. Эти круги навязывали урезанный одноклассовый подход, не признававший никаких других революционных субъектов, кроме устойчиво сотрудничавших с советской властью.

Зарубежные авторы сразу ухватили главный сюжет взаимоотношений повстанцев с советской властью, о чем свидетельствует очерк О. Беленко⁴.

Среди нетипичных и вздорных публикаций, полных фантастических домыслов, также встречаются важные характеристики, любопытные скорее колоритом, чем опытом. Сюда следует отнести очерк K.B. Герасименко⁵. B CCCP белогвардейца Герасименко будут охотно издавать и переиздавать, поскольку его "труд" наполнен разоблачительным пафосом против красного людоеда Махно. Эту работу не только критиковали историки, но яростно отверг и сам Махно. B годы эмиграции он доказывал, что занимался не разбоем, а служением революции, чему посвящены его зарубежные статьи и мемуарные записки.

B 1928 году K.B. Герасименко представил махновское движение как кучку бандитов. Малейшее сравнение с архивными документами доказывает, что К. Герасименко не имел никакого представления о движении и писал о нем понаслышке.