Участники из числа побежденных
Если ночью все кошки серы, то в эмиграции все побежденные обретают общую черту - полагают, что история была к ним несправедлива или справедлива не до конца. Сомнение остается у самых стойких: действительно ли они проиграли? A что, если правда и справедливость остались с ними, а не с победителями?
Большинство воспоминаний, особенно белых, а равно и аналитические работы построены именно на этом.
Чем безнадежнее положение эмигранта, тем увереннее выводит его рука: могли победить.Белогвардеец Иван Ильин и анархист Нестор Махно - полярные фигуры эмиграции. Первый считал свою деятельность за кордоном продолжением белого дела, второй, не отрекаясь от анархистских собраний и союзов, полагал, что его подлинная жизнь - на родине, что мог бы играть роль военного наркома получше Ворошилова, как он говорил в сердцах молодой анархистке Иде Метт. Первый создал офицерский союз, второй не вел борьбы с советской властью, в глубине души рассчитывая на возможность возвращения, ибо был сыном украинской революции. B глазах многих белых она выглядела как русская смута. Новые потребности и старые предрассудки соединяли людей как в делах обновления, так и в делах выживания.
Писатель Л. Никулин в 1927 г. в Париже встретил Махно:
"Все в нем выглядело как на заброшенном в Париже белом эмигранте: серый выцветший костюм-тройка из универсального магазина, вишнево-красный галстучек, пальто-дождевик с пропотевшим воротником и помятая фетровая шляпа. Он был подстрижен ежиком. Глубокий шрам пересекал его лицо справа ото рта до уха. Он слегка хромал, временами тревожно озирался вокруг. Говорил теноровым певучим голосом. Как ни странно, он мечтал о возвращении на родину..."1.
B 20-е годы Махно был занят своими мемуарами, часть которых публиковал по горячим следам в "Анархистском вестнике" в Берлине.
Понятие "русская революция" и "украинская революция" разведены в воспоминаниях Н.И. Махно, причем вторую он считал более радикальным вариантом решения аграрного, продовольственного, военного и властного вопросов. C его точки зрения, ни самостийничество, ни большевизм не могут удовлетворить крестьян, а власть - угроза для вновь обретенной крестьянской собственности.