Fides publica римских магистратов В Ѵ-ІІІ ВВ. ДО Н.Э. и происхождение постоянного преторского эдикта

Известный историк II в. до н.э. Полибий, рассказывая об особенно­стях римского государственного устройства, позволивших Риму стать сильнейшей державой во всем Средиземноморье, особо останавливает­ся на таком религиозном, по его мнению, институте, как римская fides.

Polyb. VI. 56. 6—15: «Однако важнейшее преимущество римского государства состоит, как мне кажется, в воззрениях римлян на богов. 7. То самое, что осуждается у всех других народов, именно богобо­язнь, у римлян составляет основу государства. 8. И в самом деле, она у них облекается в столь грозные формы и в такой мере проходит в частную и государственную жизнь, что невозможно идти дальше в этом отношении. 9. Многие могут находить такое поведение нелепым, а я думаю, что римляне имели в виду толпу. Правда, будь возможно организовать государство из мудрецов, конечно, не было бы нужды в подобном образе действий; (11) но так как всякая толпа легкомыслен­на и преисполнена нечестивых вожделений, неразумных стремлений, духа насилия, то только и остается обуздывать ее таинственными ужасами и грозными зрелищами. 12. Поэтому мне кажется, что древ­ние намеренно и с расчетом внушали толпе такого рода понятия о богах, о преисподней, напротив, нынешнее поколение, отвергая эти понятия, действует слепо и безрассудно. 13. Поэтому-то у эллинов, не говоря уже о прочем, люди, ведающие общественное достояние, не способны исполнить данное обязательство даже в том случае, если им доверяется один талант, и хотя бы при этом было 10 поручителей, наложено было столько же печатей и присутствовало вдвое больше свидетелей. 14. Напротив, у римлян обязательство достаточно обеспе­чивается верностью клятве, хотя бы магистраты и послы имели в своем распоряжении большие суммы. 15. Потом, если у прочих наро­

дов редки честные люди, для которых общественное достояние не­прикосновенно, то у римлян, наоборот, редки случаи изобличения в хищении»’.

Итак, Полибий отмечает, что мощной основой римской государст­венности является именно чрезвычайная набожность, религиозность римлян, которой пронизаны буквально все их государственно-правовые институты. В качестве примера он приводит роль сакральной клятвы государственных должностных лиц mans' ката тбѵ бркон (дослов­но: «верность клятве»), что в латинском эквиваленте соответствует понятию iusiurandum fidei^{[1461] [1462]. Полибий отмечает, что если у греков и про­чих народов никакое количество поручителей, печатей и свидетелей не удерживает государственных мужей от хищения государственных средств, то римлянам достаточно лишь клятвы верности, чтобы всякое обязательство магистрата было исполнено, а любая казна оставалась в сохранности.}

Удивительно, что многие греки (Dionys. П. 75. 4; Plut. Numa. 16. 1) отмечали, что институт доверия клятве сохранял жизненную силу и действенность у римлян на протяжении многих веков и этический долг чести оставался самым надежным инструментом регулирования как частных, так и государственных отношений. Возникновение сакрально­правового института римской fides традиция относит еще к концу VIII в. до н.э. (Dionys. II. 75; Liv. I. 21), причем Ливий подчеркивает, что «верность и клятва... стали управлять государством»³. О римской fides архаического периода написано достаточно, однако основной и наибо­лее важной остается книга итальянского юриста Л. Ломбарди⁴. Также достаточно подробно архаическая fides описана другим итальянским исследователем - Р. Фьори^[1463]. Полную историографию о римской fides можно найти в статье Л. Фашионе^[1464].

Здесь необходимо вспомнить некоторые специфически римские определения fides. Так, Цицерон пишет, что fides является основой юстиции и понимает ее как «истинность и незыблемость слов и до­говоров», так как fides так названа от того, что «сказанное делает­ся»^[1465]. В другом месте Цицерон обращает внимание на то, что fides называется именно та часть римской юстиции, которая связана с почитанием богов^[1466].

«религиозным утверждением». По словам Цицерона, всякое нару­шение клятвы есть нарушение fides^{[1467] [1468]. Итак, римляне понимали fides как «исполнение того, что было сказано, обещано», причем то, что было сказано в присутствии богов и людей"’. Встает вопрос, каким образом римлянам удалось на протяжении столь долгого времени сохранять действенность сакрального института клятвы верности в области публичного права? Неужели римские магистраты, как и весь римский народ, удерживались от клятвопреступления лишь религи­озно-этическими нормами, в то время как остальной мир часто пре­небрегал ими?}

Ключ к ответу на эти вопросы содержится в уже упомянутой фразе Ливия, который подчеркивает, что римская fides процветала «благодаря непосредственному страху перед законами и наказанием»^[1469]. Действи­тельно, Законы XII таблиц говорят о весьма серьезных наказаниях за клятвопреступление. Так, из Цицерона мы узнаем, что за клятвопресту­пление XII таблиц определили наказание гораздо более суровое, чем за какое бы то ни было другое преступление^[1470]. Какого рода было это более суровое наказание, можно узнать из тех же XII таблиц. Так, несостоя­тельный должник мог быть казнен или продан в рабство именно за нарушение fides клятвенного обязательства (XII tab. III. 6 = Gell. XX. 1. 48-52). Далее, известна норма, согласно которой лжесвидетель

сбрасывался с Тарпейской скалы^[1471]. Случаи применения этой санкции описаны в статье У. Винченти^[1472]. Принимая участие в сакральном ри­туале заключения той или иной сделки, свидетели являлись гарантами клятв сторон, и их лжесвидетельство было, с точки зрения римлян, равнозначно клятвопреступлению. Именно этим объясняется необыч­ная суровость наказания. Однако в историографии сложилось довольно устойчивое представление о том, что юридически наказанием за клят­вопреступление было лишь наложение бесчестья, только несколько сужавшее правоспособность гражданина.

Однако попытаемся разобраться, о каком позоре и о какой божест­венной каре может идти речь, учитывая к тому же, что мы рассматрива­ем право Рима V—III вв. до н.э., а не времени творчества Цицерона и Тацита. В XII таблицах есть норма о наказании свидетеля или весовщи­ка за отказ дать свидетельские показания, что почти равнозначно клят­вопреступлению^[1475]. Законы предусматривали в таких случаях санкцию INPROBUS intestabilisque ESTO. Согласно римским юристам эпохи принципата, лицо, подвергнутое этой санкции, лишалось права дачи свидетельских показаний и составления завещания. Практически это означало почти полное лишение гражданских прав, ни одна юридиче­ски значимая сделка (например, манципация), заключенная таким ли-

цом, не могла быть признана законной^[1476]. Но значение этой санкции в Законах XII таблиц было качественно иным, о чем свидетельствует Псевдо-Акроний^[1477], согласно которому термином intestabiles periuri в XII таблицах обозначались лица, посвященные в жертву тому богу, име­нем которого они поклялись. Таким образом, данная санкция весьма близка по значению древнейшей сакральной санкции sacer esto, о значе­нии которой написано достаточно много^[1478]. Обычно эту санкцию одно­значно связывают с принесением преступника в жертву богам - для древнейшего периода или с безнаказанным убийством его всяким граж­данином - в период ранней Республики. В случае ложной клятвы име­нем Юпитера следовало приносить ему в жертву голову клятвопреступ­ника. Ведь в архаическом Риме достаточно часто использовались клятвы типа iuro per caput meum. Были употребимы и клятвы именем сына. Та­кого рода клятвы можно найти в «Энеиде» Вергилия^[1479]. Объясняя в своем комментарии к «Энеиде» Вергилия значение клятвы Аскания, Сервий подчеркивает, что клятва головой сына издревле была в употреблении у римлян, лишь понтификам было запрещено клясться своими детьми^[1480].

Общее запрещение клясться именем своих детей, вероятно, связано с законом Брута 509 г.

Итак, первая причина авторитета и долговечности римской fides со­стоит в том, что именно верность обещаниям и клятве, прямое соответ­ствие между словом и делом считались римлянами главным, «священ­нейшим правом» как в государственном, так и в частном праве. Во- вторых, целый ряд законов с суровыми санкциями поддерживал инсти­тут римской fides. Обычной санкцией за нарушение клятвы верности римскими магистратами была смертная казнь. Полибий, в частности, называет именно эту форму наказания для кандидатов в магистраты, уличенных в подкупе избирателей^[1483]. К тому же Плиний Младший пря­мо говорит, что в приносимой в день выборов клятве вновь избранный консул прямо обрекал себя и свой дом на гнев богов в случае созна­тельного нарушения клятвы^[1484]. В архаическом Риме такая форма посвя­щения означала обречение себя на смерть.

Чтобы лучше понять механизм действия римской fides magistratus, необходимо вспомнить некоторые важнейшие элементы ритуала выборов римских магистратов. Прежде всего всякий канди­дат на должность консула, претора или иной курульной магистрату­ры по римским обычаям в течение трех недель до выборов совершал так называемую ambitio, т.е. обход Форума и других публичных мест скопления римских граждан с целью убедить их голосовать за свою кандидатуру^[1485]. Причем, согласно Цицерону, кандидату по воз­

можности необходимо было привлечь различными обещаниями всех присутствующих на Форуме граждан²*, Цицерон подчеркивает, что каждого гражданина надо было знать по имени^{[1486] [1487]. Главным ритуалом в этом акте ambitio или petitio было пожатие рук всех встретившихся римских граждан - prensatio[1488].}

точников, священный ритуал пожатия рук был основным и единст­венным в обязательстве fides^[1489]. Причем из того же Ливия ясно, что нарушение святости рукопожатия еще и в ІИ в. до н.э. считалось страшным преступлением^[1490]. Соответственно, стремясь обрести fides римского народа для получения искомой магистратуры, кандидат в магистраты раздавал десятки, если не сотни обещаний будущей по­

мощи. Причем Цицерон предостерегал кандидатов от дачи заведомо неисполнимых обещаний¹’. Всякий кандидат на высшие магистрат­ские должности еще перед выборами выступал перед народом с об­щей программой обещаний римскому народу.

Если народ на комициях избирал данного кандидата, то он тут же приносил клятву верности Юпитеру и другим богам, которую вслед за ним повторял весь римский народ^{[1491] [1492]. Тогда же он, как правило, публиковал так называемый эдикт, что-то вроде современной пред­выборной программы действий магистрата. По крайней мере, хоро­шо известен так называемый постоянный преторский эдикт, в кото­ром только что избранный претор подробно излагал свои основные принципы в разборе судебных дел[1493]’. В республиканский период не­что подобное, несомненно, публиковал и консул, так как, по словам того же Цицерона, его прямым долгом было блюсти свою fides в соблюдении законов и определении прав[1494]. Затем в течение пяти}

дней после своего избрания магистрат обязан был присягнуть на верность законам^[1495].

Вступив в должность, магистрат получал от римского народа право представлять перед богами и внешним миром интересы государства и римских граждан. Это было не что иное, как договор между римским народом и магистратом, называвшийся fides populi или fides publica. Нарушение fides publica, ущемляющее интересы народа, обычно не проходило безнаказанно для магистрата. Известны случаи, когда нару­шение fides магистрата вело к возмущению плебса, как это было во время сецессии 495-494 гг. до н.э. или во время борьбы плебеев за со­ставление законов³*.

В день вступления в должность римский магистрат обращался к бо­гам с молитвой-просьбой о процветании римского народа. В votum nuncupatum магистрат, как правило, просил о поддержке богами и своей магистратской fides. К сожалению, в нашем распоряжении нет точного текста такого обета римского консула, даваемого при вступлении в ложность. Однако Макробий приводит текст подобного обета, давае­мый диктатором в связи с военной кампанией против Карфагена. Ввиду его важности приведем этот текст полностью:

«Бог отец Юпитер и Маны, или если позволено называть вас дру­гим именем, весь этот город Карфаген и войско, которое я считаю нужным назвать, да наполните вы стремлением к бегству, ужасом и страхом, а также тех, кто поднял оружие против легионов и войска нашего, это войско, этих врагов и этих людей, города и земли их и тех, кто в этих местах и регионах, землях и городах обитают, да из- ничтожте вы и лишите высшего света, а войско вражеское, города и земли их, которые я считаю нужным назвать, вы эти города и земли, головы и жизни их примите на заклание и в посвящение в жертву в соответствии с теми законами, по которым когда-либо максималь­ным образом обрекались враги на заклание в жертву. И я их в каче­стве замещающих отдаю и обрекаю вам в жертву ради меня, моей верности и магистратской должности, ради римского народа, войск и легионов наших, чтобы вы дозволили мне, моей верности и импе­рию, легионам и войску нашему, которые должны участвовать в этом деле, вполне сохраниться. Если вы сделаете это так, как я ду- , маю, считаю и полагаю, тогда пусть всякий, кто будет исполнять данный обет, где бы он его ни исполнял, пусть правильным образом принесет в жертву трех черных овец»³⁴. ^{[1496] [1497]}

Мы видим, что и в этом тексте диктаторского обета на первом месте стоит сохранение магистратской fides диктатора, а затем уже римского народа, хотя порядок мог быть и противоположным, т.е. сначала упо­минается римский народ, а потом - магистратская fides^{[1498] [1499]. Взамен полу­ченной поддержки магистрат давал богам обет выделить определенную часть прибыли, полученной в ходе исполнения им своей должности, или фиксированную благодарственную жертву, как в вышеприведен­ном случае, т.е. трех черных овец от самого диктатора, и от каждого из выживших и победивших воинов. Исполнение религиозного обета ма­гистрата контролировал римский сенат. Так как вообще все религиоз­ные институты (например, ауспиции) находились под контролем сена­та, то он имел возможность привлечь магистрата к ответственности за неисполнение fides, данной богам. Опираясь на свое право контролиро­вать религию, сенат мог даже инициировать отстранение магистрата от должности[1500].}

Таким образом, fides магистрата означала не только права, но и оп­ределенные обязательства перед народом и богами (читай, сенатом). Неслучайно поэтому в римской публично-правовой фразеологии, осо­

бенно у Цицерона, довольно часто встречается выражение deum atque hominum fides⁴².

По сложении должности магистрат обязан был дать римскому сена­ту и народу отчет о своей деятельности. Неисполнение предвыборных обещаний означало нарушение клятвы и привлечение магистрата к судебной ответственности по сложении им полномочий. Причем народ мог инициировать такое судебное разбирательство, просто отказавшись при сложении магистратом своих полномочий в ритуале произнесения им клятвы о добросовестности исполнения им своей должности повто­рять за ним слова его клятвы. Кроме того, от имени народа с обвине­ниями в нарушении fides часто выступали плебейские трибуны. От имени богов с обвинениями в нарушении fides выступал сенат по ини­циативе высших магистратов или жрецов. Клятвопреступление магист­рата, как и всякого государственного преступника, как правило, кара­лось смертной казнью по решению общенародного суда либо, при на­личии смягчающих обстоятельств, прощением народа, сопровождав­шимся особым актом очищения от религиозной скверны клятвопресту­пления (resecratio. - Fest. Resecrare. P. 352-353).

Таким образом, римская fides в области государственных отноше­ний усиливала ответственность магистратов за данные народу обеща­ния, и здесь дело не столько в религиозной форме fides magistratus и в суровости наказания за неисполнение клятвы, сколько в отлаженности механизма контроля народа и сената за тесной взаимосвязью между сказанным и сделанным. Эта отлаженность складывалась веками бла­годаря не только глубокой проработанности сакральных институтов римского публичного права, но и благодаря многовековой активной ^[1501]

борьбе плебса за равноправие. В этом смысле современной государст­венной системе, где между предвыборными обещаниями и их исполне­нием часто лежит глубокая пропасть, явно не хватает римского опыта.

4.2.