Развитие правового нигилизма и формы его проявления в социалистическом праве

Октябрьская революция 1917 года прервала развитие многих направле­ний в развитии отечественной правовой мысли, ставших невозможными в условиях господства новой идеологии.

Исходя из поставленных целей и задач диссертационного исследова­ния, представляется целесообразным, рассматриваемую эпоху, разделить на периоды, обусловленные не только реформами, проводимыми партией боль­шевиков и советской властью при построении социалистического общества, но и с учетом периодизации законодательства, в зависимости о принятия то­го или иного крупного законодательного акта.

Характерной чертой человеческой культуры является противоречи­вость ее развития, когда прогресс культуры сопровождается явлениями рег­ресса. В связи с изложенным, особое значение приобретает исследование учение марксизма. «Марксистские взгляды многократно и скрупулезно про­анализированные с различных науковедческих позиций (экономических, по­литических, моральных психологических и др.) по-настоящему не станови­лись предметом научного освещения и оценки со стороны права».^[178]Следова­

тельно, можно предположить о том, что марксистские идеи не являлись предметом глубокого исследования по вопросу наличия или отсутствия в них правового нигилизма.

Об отрицательном отношении марксизма к праву можно судить по вы­сказываниям Маркса и Энгельса, которые говорили так: «Что касается права, то мы, наряду со многими другими подчеркнули оппозицию коммунизма против права как политического и частного, итак и в его наиболее общей форме - в смысле права человека»^[179]Маркс, - пишет С.С.

Зарождение марксизма в России тесно связано с именем Г.В. Плехано­ва. Процесс зарождения русского марксизма утверждался Плехановым по­средством сплошного отрицания всей суммы господствовавших среди на­родников идей. Так, Н.М. Азаркин считает, что основная заслуга Плеханова -

з критика теоретических основ народничества и его программных установок. Однако и сам Плеханов, критикуя других, проповедует правовой нигилизм. Так, Б.А. Кистяковский пишет о низком уровне, «притупленности» правосоз­нания русской интеллигенции, которая не уважает права и не видит в нем ценности. Поводом для этого упрека послужил 2 съезд РСДРП, в частности выступление Г.В. Плеханова, заявившего, что революция - высший закон, и если для ее успеха потребуется ограничение какого-либо демократического принципа (например, всеобщего избирательного права) либо разгон парла­мента, то перед этим было бы преступно останавливаться. Защищая право-

вне начала, Б.А. Кистяковский писал, что «провозглашенная в этой речи идея господства силы и захватной власти вместо господства принципов права прямо чудовищна» и что речь Плеханова «несомненно, является показателем не только крайне низкого уровня правосознания нашей интеллигенции, но и наклонности к его извращению». Право, в оценке Г.В. Плеханова, «играло чисто вспомогательную роль, причем диктаторская власть государства была для него выше права и не была связанной его требованиями и предписания­ми.^[182]

О том, что марксизм унаследовал нигилистические начала народниче­ства, говорят и другие исследователи. Так, С.Л. Франк пишет о том, что «на­роднический дух поглотил и ассимилировал марксистскую теорию, и в на­стоящее время различие между народниками сознательными и народниками, исповедующими марксизм, сводится в лучшем случае к различию в полити­ческой программе и социологической теории и совершенно не имеет значе­ния принципиального культурно-философского разногласия».

Марксисты пришедшие к власти в России в результате Октябрьской революции, заняли в большинстве своем нигилистские позиции в отношении

государства и права. Один из идеологов революционного права П.И. Стучка писал: «...мы вслед за Марксом заявляем, что мы должны стоять не на почве законности, а стать на почву революции».^[184] Революционные деятели той эпо­хи не считали возможным тратить время на строительство правовой системы России не только потому, что нужно было срочно делать мировую револю­цию, но и потому, что в основании нового строя, как они его себе представ­ляли, праву места не было. Официальная доктрина, которая опиралась на принципы и практику «диктатуры пролетариата» и революционного право­сознания, провозгласила линию на резко негативное отношение ко всему прежнему буржуазному «правовому хламу». Воцарилась идеология отрица­ния права как общецивилизационного явления.^[185] Аналогичного мнения при­держиваются и многие другие авторы. Например, А.И. Алатворцева пишет, что упор был сделан на разрушение старого мира, на отрицание существо­вавших культурных ценностей. Это привело в экстремальных условиях строительства социализма к оправданию любого насилия, к распространению произвола и субъективизма там, где виделось свободомыслие. Наука оказа­лась под властью диктата, означавшего, что ученым предписывается как и в каком направлении думать, какие выводы необходимы и желательны^[186]В.О. Мушинский говорит о том, что отречение от всего, что было «до того», от старых фетишей объективно подпитывало нигилистские разрушительные

тенденции, которые не уравновешивались созидательными: «у нас было два пиковых проявления тоталитарного мышления и сознания: тотальная аполо­гетика послереволюционного прошлого и тотальное его ниспровержение».^[187]Представляется, что основная причина такой степени, категоричности и бес­компромиссности отрицания права, прежде всего, кроется в самой сущности марксистско-ленинской теории.

им теоретическим источником правового нигилизма Ю.В. Тихонравов назы­вает некоторые особенности экономической теории марксизма, которая ут­верждала, что отмирание категорий буржуазного права будет означать отми­рание права вообще.¹ По мнению Туманова В.А., имела место и своеобразная идеологическая инверсия, когда неприятие буржуазного права, как средства закрепления капиталистических отношений эксплуатации и неравенства бы­ло перенесено на право как таковое, которое не мыслилось иначе как буржу­азное, в лучшем случае нэповское. Свою роль сыграла и формула об отмира­нии права.

Теоретические взгляды ученых исследуемой эпохи были обусловлены их классовым мировоззрением. Так, М. Исаев говорит о «полном разрыве между новым, революционным правом и правом прошлого». Наш законода­тель не может смотреть на правовые завоевания буржуазной революции, превратившиеся в течение XIX века в средства для одурманивания народа, как на какие-то непреложные, вечные истины.³ В свое время А. Эстрин, ха­рактеризуя советское уголовное право первого десятилетия, говорил о реши­тельном отклонении уголовно-правовой метафизики: «именно прокламиро­вание полного отказа от юридического фетишизма в уголовном праве (как в

¹См.: Тихонравов Ю.М. Основы философии права. Учебное пособие. - M.:

См.: Туманов BA. О правовом нигилизме//Советское государство и право. 1989. №10. С. 22.

³ См. подробнее: Исаев М. М. Общая часть уголовного права РСФСР. Гос. издат. Л. 1923. - С. 7.

праве вообще) характеризуют собой советское уголовное законодательство и уголовно-правовую теорию».^[188] М. Исаев говорит о фактической отмене пра­вовых дореволюционных норм, как характерном правовом явлении этой страницы русской революции. Применение Уложения 1845 года, автор рас­сматривает как исторический курьез, поскольку революционные трибуналы, а тем более, органы Ч.К., Уложением 1845 г. и 1903 г. не руководствовались.^[189]

Уже в первые годы советской власти зарождается идеология, согласно которой деяние, не подпадающее под признаки преступления, должно нака­зываться, в соответствии с революционной законностью.

ется ясно очерченным.^[191] «Переходный строй от капитализма к социализму, переживаемый впервые на земном шаре после Октябрьской революции в России, - писал М.Ю. Козловский, - творит в процессе социалистической ре­волюции особое, невиданное нигде право, право не в подлинном его смысле (системы угнетения большинства меньшинством), а право пролетарское, ко­торое все же право, в смысле средства подавления сопротивления меньшин­ства трудящимися классами».^[192]

Такое мировоззрение реализовывалась на практике. Новые суды, со­гласно знаменитому Декрету о суде №1 (ст. 5), должны были руководство­ваться «в своих решениях и приговорах законами свергнутых правительств лишь постольку, поскольку таковые не отменены революцией и не противо­речат революционной совести и революционному правосознанию. В приме­чании к указанной статье разъяснялось, что отмененными признаются все за­коны, противоречащие декретам новой Советской власти, а также партийным документам.^[193]

Таким образом, в годы, последующие после октябрьских событий, роль права или умалчивалась или незаслуженно принижалась. Это подтверждает­ся не только мнением большинства современных ученых-правоведов, но и проведенный нами ниже анализ законодательства, а также публичными вы- сказываниями видных государственных деятелей и ученых-правоведов со­ветского периода существования нашего государства. Так, в «Энциклопедии государства и права», изданной в середине двадцатых годов, утверждалось: «С точки зрения исторического материализма права как какой-то самостоя­тельной силы, регулирующей общественные отношения людей нет».^[194]

Наиболее последовательным сторонником кардинального отношения к праву стал В.И. Ленин, а также его последователи и сподвижники. Л.С. Ма­мут пишет, что кроме классов и межклассовых отношений для В.И. Ленина как бы нет иных факторов, детерминирующих природу государства, где дик­татура одного класса, не связанного какими бы то ни было законами, осуществляет господство и насилие по отношению ко всем остальным социальным группам в обществе. Это же подтверждает профессор Н. Михайлов, который говорит о том, что «молодое Советское государство родилось как государство диктатуры пролетариата, где функция насилия была одной из основных, а в условиях гражданской войны, безусловно, ведущей».^[195] Тем самым, - пишет Л.С. Мамут, - В.И. Ленин, «от имени марксизма выдает прошлым, современным и будущим государствам индульгенцию являться антиправовыми и даже противозаконными социальными установлениями».^[196] Прежде всего, сама идея диктатуры пролетариата явилась антиподом принципов правового государства и прав человека. Марксистско-ленинская трактовка сущности государства как классовой диктатуры, по мнению Л.С. Мамут, - «это восприятие и оценка демократии, свободы, права, принципов гуманизма, в частности сложивших­ся в досоциалистическую эпоху, как малозначащих компонентов обществен­но-политической жизни».^[197] Таким образом, диктатура показала свою абсо­лютную несовместимость с правом и законностью. В.И. Ленин открыто гово­

рил о ней как о власти, которая не связана и не ограничена законом.^[198] Мар­ксистско-Ленинская теория ограничивает жизнь права (как и государства) историческими рамками классового общества. Эта теория считает, что право - исторически переходящее явление, которое необходимо обществу лишь на определенном этапе его развития. C исчезновением классов оно утратит пол­ностью свою социальную ценность. Следовательно, «идея отмирания госу­дарства и права является в марксизме-ленинизме незыблемой и сугубо важ­ной».^[199] Так В.И. Ленин пишет о том, что право отмирает полностью тогда, ко­гда общество осуществит правило: «от каждого по способностям, каждому по потребностям».^[200] Таким образом, не случайно подготовка и осуществление большевистского переворота сопровождалось призывами к разрушению пра­ва и законности. В.И. Ленин обличал как лицемерие и негативное отношение «к тем начаткам, росткам, проявлениям роста революции, каковыми являют­ся всякие выступления масс, ломающих буржуазные законы, выходящие из всякой законности».^[201] Стремление вести борьбу в парламентских рамках, не нарушая закона, он характеризовал как социальное уродство, идеологию ме­щанства.^[202] Плох тот революционер, который в момент острой борьбы оста­навливается перед незыблемостью закона, - писал В.И. Ленин.^[203] В спорах со своими идейными противниками В.И. Ленин, часто упоминает право, право­порядок, закон. Выступая на 1 Всероссийском съезде крестьянских депута­тов, он говорит о противоречиях « в понимании того, что есть порядок и что

есть закон...».^[204] Понятие права В.И. Ленин неразрывно связывает только с на­силием со стороны государства и власти. «Ничем не ограниченная, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненная, непосредственно на насилие опирающаяся власть».^[205] В.И. Ленин пишет, что право есть ничто без аппарата принуждения, «способного принуждать к соблюдению нормы права».^[206]

Взгляды В.И. Ленина на власть и политику, государство и право, ока­зали главное, решающее воздействие на развитие теории и практики больше­визма, а следовательно и права. Дальнейший анализ позволяет сделать пред­положение о том, что после революции в процессе многочисленных дискус­сий о судьбах права в новых социально-исторических и политических усло­виях постепенно в общем русле марксистского подхода к праву стали скла­дываться различные направления и концепции понимания и трактовки права. Для многих советских марксистских авторов послереволюционного времени, классовый подход к праву означал признание наличия так называемого про­летарского права. Концепцию нового, революционного, пролетарского права как средства осуществления диктатуры пролетариата активно развивал и внедрял в практику советской юстиции Д.И. Курский, нарком юстиции в 1918 - 1928 годах. В.С. Революционное право в условиях диктатуры проле­тариата - это, согласно Д.И. Курскому, выражение интересов пролетариата. Здесь по его признанию, нет места для «норм вроде Habeas Corpus»^[207]Пред­ставления о классовом характере пролетарского права нашли свое отражение в общем определении права, данном в официальном акте НКЮ РСФСР (де­кабрь 1919 г.): «Право - это система (или порядок) общественных отноше-

ний, соответствующая интересам господствующего класса и охраняемая его организованной силой».¹

Представляется, уже в первые послереволюционные годы многие мар­ксистские авторы (П.И. Стучка, Д.И. Курский, М.Ю. Козловский, Н.В. Кры­ленко и др.) стали трактовать большевистские декреты как «пролетарское право».²C первых дней существования Советского государства наиболее ха­рактерным было преобладание постановлений, угрожающих за те или иные преступления ответственностью «по всей строгости революционных зако­нов», «по всей строгости закона», угроза «предания революционному суду», «судебной ответственности» и т.д. При этом, как пишет Шишов О.Ф., уста­новления наказания и ответственности за определенные виды преступлений в это время еще нет.³

Один из руководителей наркомата юстиции П.И. Стучка, писал о том, что «никаких твердых законов быть не может, так как только движение по­стоянно», и вообще «диктатура пролетариата как-то плохо вяжется со словом «писаный закон».⁴ Высказывание других правоведов того времени также свидетельствуют в пользу обесценивания ими сущности права, а по сути об их правовом нигилизме. Так, еще в 1918 году А.Г. Гойхбах, на страницах журнала «Пролетарская революция и право», рассуждая об обреченности буржуазного права, писал: «Окончательный, смертельный удар наносит ему власть нового класса - пролетариата. Во время пролетарской революции это право находится в агонии и заменяется социальным правом переходного пе-

¹ См.: Стучка П.И. Избранные произведения по марксистско-ленинской тео­рии права. Рига, 1964. С. 58.

² См. подробнее: Плотниекс А.А. Становление и развитие марксистско- ленинской общей теории права в СССР. 1917 - 1936 гг. Рига. 1978. - С. 98 - 99.

³ См.: Шишов О.Ф. Становление и развитие науки уголовного права в СССР.

Цитируется по: Тихонравов Ю.В. Основы философии права. Учебное посо­бие. -M.: Вестник, 1997. С.491.

риода...».^[208] В первые годы Советской власти позитивное право начинает при­обретать форму «общих указаний». Особенно характерно это проявилось в истории зарождения уголовного права того периода. На III съезде юристов (1920 г.) говорилось о том, что Наркомюст не имеет в виду «точной дефини­ции преступлений», а на основании имеющегося опыта дает «несколько об­щих признаков, которые помогут разобраться».^[209] Как видим, на позициях пра­вового нигилизма стояли многие видные советские правоведы и государст­венные деятели. Прежде всего, теоретиками того времени отвергалась сама идея правового государства, поскольку она не отвечала теории классовой борьбы, а опиралась на общечеловеческие блага.^[210]

После революции, в общем русле марксистско-ленинского подхода к праву, стали постепенно складываться различные направления и концепции понимания и трактовки права. При всех своих внешних различиях эти кон­цепции внутренне едины в своем отрицании права, его объективной природы и смысла. Под видом отрицания буржуазного права все они вместе и каждая по-своему отвергают суть и смысл права вообще.^[211]

Так, известный советский юрист Е.Б. Пашуканис, который в своем об­ширном исследовании «Общая теория права и марксизм» обосновывал взгляд, в соответствии с которым право вообще строится на основе меновых рыночных отношений, и поэтому устранение при социализме товарно­рыночного хозяйства означает также и «отмирание права». Таким образом, Пашуканис понимает право как совокупность абстрактных, безжизненных

но

норм, а правопонимание при таком негативном подходе к праву вообще с по­зиции коммунистического отрицания его буржуазного феномена, по сути де­ла, представляет как правоотрицание.^[212][213] Как видим, в трудах Е.Б. Пашуканиса, был успешно реализован классовый подход к праву. Познание права подчи­нено здесь целиком целям его преодоления. Это антиюридическое мировоз­зрение в том или ином виде нашло свое воплощение и реализацию в право­вом нигилизме всей послереволюционной теории и практики социальной ре-

2 гуляции.

Взгляды Е.Б. Пашуканиса разделял И.П. Разумовский, который разви­вал концепцию марксистской теории права. В своей работе «проблемы мар­ксистской теории права», он писал, что единственно правильным подходом к построению марксистской теории права будет «социологическая и социали­стическая критика буржуазной общей теории права». Отмирание «буржуаз­ного права», - писал И.П. Разумовский, - означает «смерть права как идеоло­гии» и переход в коммунистическом обществе «к сознательно регулируемой и сознающей характер своей связи с материальными условиями системе об­щественного поведения». И.П. Разумовский, стоявший на позициях понима­ния права как формы общественного сознания, дает его определение как идеологического способа и порядка опосредования материальных отношений в классовом обществе.^[214] В этом определении права отсутствуют какие-либо его специфические признаки. На лицо гипертрофированное сомнение в из-

вестных ценностях и принципах естественного права. Понятие права стано­вится размытым аморфным и зыбким.

C позиций психологической теории права классовую концепцию права развивал М.А. Рейснер. Он ставил себе в заслугу конкретизацию «буржуаз- ного« психологического учения Петражицкого на классовом базисе, в ре­зультате чего на месте «интуитивного права вообще» сложился марксистский образ классового права, «которое в виде права интуитивного вырабатывалось вне каких бы то ни было официальных рамок в рядах угнетенной эксплуати­руемой массы». Отстаивая психологическую концепцию классового права, М.А. Рейснер вместе с тем, говорит о том, что вся история права - это «исто­рия его угасания»...при коммунизме «оно угаснет навсегда». Таким образом, М.А. Рейснер высказал точно передающую атмосферу эпохи о соотношении права и власти. «Выражение власти, - утверждал М.А. Рейснер, - есть приказ, выражение права - договор. Власть есть свобода, право - связанность чужим правом».^[215] Такое классовое перетолкование интуитивного права фактически отвергает основание и суть психологического правопонимания вообще. На примере рейснеровской концепции классовости права хорошо видно, как классовость убивает право.^[216]

Не только правоведы, но и руководящие кадры партии и государства не признавали значения права в государственном строительстве. Идеи отрица­ния права носили не только теоретический, но и пропагандистский характер. О роли права в жизни общества, о преобладавших в то время умонастроениях можно судить по высказываниям государственных деятелей того времени. Так, крупный теоретик большевизма Н.И. Бухарин, говорит о праве, что оно

лишь выполняет «работу по обслуживанию процесса эксплуатации», только как инструмент власти, который власть может использовать по своему ус­мотрению. А при необходимости создать этот инструмент, который будет удобен только для власти.^[217] М.И. Калинин говорил о том, что «у нас никаких корней уважения к праву и закону в народе не было и не могло быть».^[218] Деле­гат 15 съезда партии Шкирятов М.Ф., критикуя деятельность судебной сис­темы того времени, рассуждал о том, что: «Кроме буквы закона должно быть революционное пролетарское чутье, а у них иногда закон выше всего». Дру­гой делегат H. М. Янсон, утверждал, что профессиональный юридический уклон «не совсем полезен для дела советской юстиции».^[219]

Идеи отрицания права решительно реализовывались в практической деятельности. Постановлением Совета народных комиссаров от 13 февраля 1918 года. Народному комиссару юстиции поручалось «принять меры... к усилению уголовной репрессии».^[220] Таким образом, народный комиссариат юстиции устанавливает полный контроль за деятельностью судов, связанной с решением и вынесением приговоров и лишает судебную власть подобаю­щей ей самостоятельности, независимости. Результаты такого воздействия на суды находят свое подтверждение в статистике (см. приложение 1).

Влияние политики на деятельность судов признается учеными того времени (А.А. Герцензон, Е.Г. Ширвиндт, М.Н. Гернет). Так, А.А. Герцензон пишет, что размеры тюремного населения в значительной степени находятся

под влиянием текущих изменений в карательной уголовной политике, кото­рая приобретала характер широких компаний по борьбе с различными фор­мами преступности».^[221]

Тезис не ограничения власти законом успешно реализовался на прак­тике. Примером этому может служить деятельность Комиссии по делам ча­стной амнистии (КОМЧА) при ВЦИКе (см. приложение 2). Указанный орган (КОМЧА) предварительно рассматривал заявления. При этом, после предва­рительного рассмотрения заявлений заключенных, 69% их направлялось в другие учреждения, а 31% рассматривалось КОМЧА. Удовлетворение хода­тайств достигал 47,6%.^[222] Таким образом А.А. Герцензон признает: «В конеч­ном счете, КОМЧА превратилась в высший орган, объединяющий разроз­ненные и несогласованные пути судебной и исправительно-трудовой поли­тики, что явилось фактом, не предусмотренным советской системой борьбы C преступностью». При этом, рассматривая работу КОМЧА как «массовое ис­правление линии судебной и пенитенциарной политики», А.А. Герцензон ни­чего не говорит о том - нарушается ли действующее законодательство.^[223] В от­чете прокуратуры РСФСР Президиуму ВЦИК за 1926 год причины сложив­шегося положения рассматриваются как «неблагоприятные объективные ус­ловия, которые находятся на пути проведения в жизнь» пенитенциарной по­литики, что затрудняет работу мест лишения свободы и осложняет надзор­ную деятельность. При этом прокуратура говорит не о нарушении законода­

тельства, а только о препятствии проведения в жизнь требований Исправи­тельно-трудового кодекса РСФСР.^[224].

Теоретическое обоснование и пропаганда идеи отрицания права, ус­пешно реализуемые на практике, сказывалось на формировании правосозна­ния населения, что, в полной мере подтверждается, высказываниями того времени. Так, А.А. Герцензон, ссылаясь на мнение Сегалова - автора статьи «Пьяные драки в городе и деревне», - пишет: «...совершенно неправильно в отношении хулиганящего в воскресный или иной праздничный день «трудя­щегося» применять ст. 86 или 88 УК, если он в пьяном виде и ударил мили­ционера. Совершенно иной подход должен иметь место в отношении «шпа­ны», деклассированных элементов».^[225] Как видим, налицо «ущербное» право­вое воспитание и пропаганда правового нигилизма, которые сказываются на результатах правоприменительной деятельности. Так, на общем фоне увели­чения числа осужденных за все преступления в 1925 и 1926 годах - на 21 %, отмечается значительный рост отдельных видов преступлений. Против по­рядка управления количество преступлений увеличилось - на 26 %, в том числе: за оскорбление и сопротивление власти на212 %; и на 74 % повыси­лось число осужденных за нарушение правил о воинской повинности. Пре­ступления против личности возросли на 56 %, в том числе хулиганство - на 653 % (см. приложение 3).

Было бы ошибочным изображать реальное положение дел в юридиче­ской системе России того периода, только лишь в отрицательных тонах. Это противоречит полноте и объективности проводимого нами исследования. Так, отдельные современные известные ученые-юристы полагают, что два­

дцатые годы прошлого столетия характеризуются постепенным изменением отношения к праву и его роли в обществе. Отход от жесткой нигилистиче­ской линии, имевшей, казалось бы, теоретическую поддержку со стороны марксизма, и поворот к праву начинались с большим трудом и поначалу бы­ли очень медленными. В этот период удалось «преодолеть барьер на пути правового развития страны - марксистское положение об изначальной иллю­зорности права, о праве как концентрате идеологических фальсификаций».^{[226][227][228]}C переходом к нэпу, была создана (также впервые в истории страны) развер­нутая кодифицированная система права. Принципиально изменилось его со­держание, очищенное от многого, что раньше стимулировало нигилистиче­ские установки?

Действительно, исторические источники свидетельствую и о том, что в первые месяцы в деятельности Советской власти еще сохранялись правовые начала. Так, в Декларации прав народов России, принятой Совнаркомом 2 ноября 1917 года говорится о раскрепощении рабочих и крестьян. По вопро­су о национальностях, в основу своей деятельности, Совнарком положил следующие начала: равенство и суверенность народов России; право народов России на свободное самоопределение вплоть до отделения и образования самостоятельного государства; отмена всех и всяких привилегий и ограниче­ний; свободное развитие национальных меньшинств и этнографических групп, населяющих территорию России? Заслуживает позитивной оценки и то обстоятельство, что вслед за Конституцией 1918 года, Кодексами о труде, о браке и семье в 1922 году принимается Гражданский кодекс.

Однако, роль принятого законодательства, например, Гражданского кодекса, сводится исключительно к тому, чтобы ввести в жизнь общества нормы и институты, позволяющие каким-то образом упорядочить, ввести в известные рамки собственнические и рыночные отношения, которые стали складываться в условиях НЭПа. Так, П.И. Стучка, оценивая с пролетарских позиций Гражданский кодекс, говорил о нем как о «буржуазном кодексе». Он писал: «Наш кодекс, наоборот, должен ясно и открыто показать, что и граж­данский кодекс в целом подчинен социалистической плановости рабочего класса».^[229][230] Это мнение подтверждается высказыванием М. Исаева. Автор дает оценку другому революционному документу: Декларации прав трудящегося и эксплуатируемого народа (принятой в январе 1918 года) и подчеркивает его достоинство в том, что в нем говорится не о равенстве всех перед законом и не о том, что собственность есть нерушимое и священное право, а о беспо­щадном подавлении эксплуататоров.² В этот период предпринимается первая попытка систематизации норм общей части уголовного права, что нашло свое отражение в «Руководящих Началах по уголовному праву 1919 года». Однако суть этого документа сводилась к тому, чтобы лишний раз подчерк­нуть классовый характер революционного права. При этом весьма характер­ным являются положения в указанном документе о том, что «без особых пра­вил», без кодексов «вооруженный народ» справлялся и справляется со свои­ми угнетателями. Примечательно противоречивое мнение М. Исаева о том, что новый правопорядок главным образом нарушается трудящимися (читай «вооруженным народом» В.П.), одновременно, указывается на классовый ха­рактер Руководящих Начал по уголовному праву 1919 года и его негативное влияние на Уголовный Кодекс 1922 года, в котором недостаточно учтена

борьба с правонарушениями из среды самих трудящихся. Да и сам Уголов­ный Кодекс 1922 года, по признанию М. Исаева, «хотя и составлялся юри­стами, но на основе судебной практики лиц, в огромном большинстве случа­ев ничего общего с юриспруденцией не имевших. Предназначался он также для практиков без специальной юридической подготовки».^[231] Вопреки обще­признанному запрету на применение уголовного закона по аналогии, ст. 10 УК РСФСР 1922 года, признается возможность ее применения, при отсутст­вии прямых указаний на отдельные виды преступлений. При этом следует отметить, что возможность применения аналогии в уголовном законе теоре­тически обосновывалось многими авторами того периода.^[232]

Анализ законодательных актов того времени показывает, что они обле­кались в форму деклараций, воззваний, обращений ко всему населению по­буждая его к революционной самостоятельности и революционному почину.^[233]А это, в конечном итоге, обращалось разгулом чиновничьего всевластия, произвола, а в конечном итоге и правового нигилизма. Как видим, роль при­нимаемого законодательства, свидетельствует не в пользу повышения значе­ния права в обществе. Роль права сводилась к удобному инструментарию для решения вопросов государственной политики и только. В подтверждение этому можно привести такой важный документ, как резолюция по докладу V съезду деятелей юстиции. В указанном документе говорится о том, что зада­ча руководящих органов юстиции должна заключаться в том, чтобы надле­

жащим образом инструктировать суды в каждом отдельном случае.^[234] Поэтому не случайно М. Исаев пишет, что в эпоху военного коммунизма в «жизни норм уголовного права - благодаря главнейшему источнику их: революцион­ному правосознанию - ни законодательная санкция, ни опубликование не иг­раликако бы'значительной роли».^[235]

Конец 20-х и первая половина 30-х годов (вплоть до совещания 1938 г. по вопросам науки советского государства и права) отмечены обострением борьбы различных направлений правопонимания в советской юридической науке. В условиях обострения борьбы между различными позициями в совет­ском правоведении того времени, четко просматривалось подчинение право­вой теории конъюнктурным требованиям юридической практики того перио­да. Право отождествлялось с политикой, толковалось как одна из форм поли­тики или даже как часть политики государства.^[236] В этой атмосфере (1931 г.) состоялся Всесоюзный съезд марксистов-государственников и правовиков, где была предпринята попытка формирования некой единой «правильной» позиции и линии в вопросах правопонимания. Однако единого подхода к по­ниманию права на съезде не было выработано. Резолюция съезда носила внутренне противоречивый характер.^[237] Вместе с тем, до 1930-х годов право, существовавшее в советской России, и в официальной пропаганде, и в офи­

циальной марксистской науке единодушно рассматривалось как еще не пре­одоленный остаток прошлого, сохранившегося буржуазного права. Право считалось «неполноценной и даже ущербной формой социальной регуляции, лишь на время и лишь в силу печальной необходимости, заимствованной у прежних эксплуататорских эпох».^[238] Одновременно взамен права использова­лись и возводились в самую высокую степень «революционное правосозна­ние», «революционная законность», «пролетарский суд», «права трудящегося и эксплуатируемого народа», а также неюридические формы и институты ре­гуляции - технические нормативы, организационные правила. Внешне рес­пектабельный характер, приобретает нормотворческая деятельность государ­ственных органов, публикуются материалы судебных процессов, том числе «открытых», предпринимаются какие-то меры по развитию советской юри­дической науки и юридического образования.

В конце 1920 - начале 1930-х годов в марксистских воззрениях на пра­во, как и во всей системе марксистско-ленинской, большевистской идеоло­гии, произошли изменения. В это время, по сути дела, началось формирова­ние нового, государственнического варианта большевистской идеологии.^[239]

Путь к неограниченной, непререкаемой власти Сталина проложен гру­бейшими нарушениями законности, которые маскировались революционной фразеологией, лицемерными декларациями и лозунгами.

Размышляя об этом Н. Бердяев писал: «Революция создала тоталитар­ное коммунистическое царство, и в этом царстве угас революционный дух, исчезли свободные искания. В царстве этом делается опыт подчинения всего народа государственному катехизису» (краткому изложению болыпевистско-

го учения в вопросах и ответах В.П.). Таим образом, народ был «поставлен в крепостную зависимость по отношению к государству. Коммунистический строй переходного периода есть строй крепостной...».^[240]

Начиная с 30-х годов зарождается «право-невидимка», при котором официальные законы начали выполнять роль ширмы, а «в действительности всеми делами в обществе ведала номенклатура, партийные чиновники, кото­рые вмешивались во все и вся...», сложившаяся в советском обществе офи­циально действующая юридическая система, имевшая ряд технико­юридических и иных достоинств, вместе с тем представляла собой ущербное право.^[241]

В июле 1938 года состоялось 1 Совещание по вопросам науки совет­ского государства и права. На этом совещании, в советской юридической науке, была окончательно утверждена единая и общеобязательная, марксист­ско-ленинская, сталинско-большевистская «генеральная линия». C этих по­зиций были переоценены и отвергнуты все направления, подходы и концеп­ции советских юристов предшествующего периода как «враждебные» и «ан­тисоветские». Таким образом, в советской юридической науке сложилась «генеральная линия». Именно в это время А.Я. Вышинский с помощью своих последователей утверждает догматическую теорию права, приспособленную к сталинскому режиму, которое в окончательной редакции звучит так: «Со­ветское право есть совокупность правил поведения, установленных в законо­дательном порядке властью трудящихся, выражающих их волю, и примене­ние которых обеспечивается всей принудительной силой социалистического государства, в целях защиты, закрепления и полного и окончательного унич­тожения капитализма и его пережитков в экономике, быту и сознании людей,

построения коммунистического общества».^[242] Позже Вышинский дает новую формулировку социалистического права. «Право, - писал Вышинский, - со­вокупность правил поведения, установленных государственной властью как властью господствующего в обществе класса, а также обычаев и правил об­щежития, санкционированных государственной властью и осуществляемых в принудительном порядке при помощи государственного аппарата в целях охраны, закрепления и развития общественных отношений и порядков, вы­годных и угодных господствующему классу. А советское право осуществляет охрану, служит закреплению и развитию общественных отношений и поряд­ков, выгодных и угодных трудящемуся народу, рабочим, крестьянам, трудя­щейся интеллигенции Советской страны»’^[243] Следует отметить, что о правовом нигилизме, как форме (разновидности) правосознания, в тот период не гово­рилось, будто его не существовало. Вместе с тем, правосознание, одним из видных юристов советского периода А.Я Вышинским, понималось как «кон­кретные, исторически обусловленные представления о должном, - представ­ления, сложившиеся в условиях борьбы классов - за сохранение и укрепле­ние своего господства, других классов - классов угнетенных - за ниспровер­жение этого государства».^[244] Характеризуя право как «регулятор обществен­ных отношений», Вышинский пишет, что наше определение исходит из от­ношений господства и подчинения, выражающихся в праве, как громадной культурной силы, как громадного рычага государства пролетарской диктату­

ры.^[245] В.Н Кудрявцев и Е.А. Лукашева, оценивая позицию А.Я. Вышинского пишут, что такой подход к правопониманию вполне соответствовал той дей­ствительности, когда право рассматривалось как «команда, запрет, ограниче­ние».^[246]

По своему типу «правопонимание», предложенное Вышинским, можно условно назвать позитивистским, поскольку - с точки зрения традиционного критерия различения и соотношения «права и закона» - в его основе лежит отождествление «права и законодательства». Условность квалификации под­хода Вышинского как позитивистского обусловлена, в частности, тем, что данный подход - это, по существу, не юридический позитивизм, а, напротив, «позитивизм» антиюридический, нигилистский. Юридико-позитивистская конструкция используется с целью создания видимости наличия права там, где его нет и быть не может^[247]Как видим, и на этом этапе право предлагается рассматривать не иначе как инструментарий диктатуры пролетариата, а сле­довательно - государственной власти. По мнению Г.Ч. Синченко в ту эпоху «железа и крови» в умах господствовал отсроченный до полной победы ком­мунизма правовой нигилизм.^[248]

Таким образом, концепция «приказного правопонимания», одобренная совещанием 1938 года, стала на долгие годы официальной общеобязательной установкой для всей советской юридической науки.^[249] При этом все они отри­цали концепции юристов, имевших место до известного совещания 1938 го­да. Так, высказывая свое отношение к концепциям юристов, которые имели место до 1938 года, М.П. Караева пишет, что «в прошлом среди ряда совет­ских юристов имело место отрицание нормативного характера права, недо­оценки роли советских законов, нигилизм в отношении формы права, сведе­ние права к правовым отношениям, отождествление правовых отношений с производственными отношениями» .^[250]

Как видим, в 1938 г. в советской юридической науке произошла смена правовой парадигмы, что стало возможным в условиях особой политической ситуации того времени, в силу жесткой диктатуры, всевластия Сталина. Но­вая парадигма сводила на нет роль общества в формировании права и юри­дических институтов, судьба права была фактически полностью отдана госу­дарству, понимаемому в смысле аппарата управления и бюрократического контроля над обществом. Таким образом, в массовом сознании народа, право стало ассоциироваться только с государством.^[251]

Теоретики 50 - 60-х годов говорили о том, что они приняли эту эстафе­ту из рук большевиков-ленинцев. Так, М.П. Караева, говорит: «Существенно отличаясь от того, чем оно являлось в первой фазе, в период строительства

социализма, советское право, как право победившего социализма, в то же время представляет собой на обеих фазах развития Советского государства один и тот же тип, а именно социалистический тип права. Возникнув вместе с зачатками социалистического базиса еще в октябре 1917 года, социалисти­ческий тип права получил свое полное развитие в период завершения строи­тельства социализма». Авторы не срывают и того, что право «нового типа» зависимо от государства и выполняет «служебную роль», как «средство про­ведения политики государства».^[252]

Вместе с тем, в 50-х годах, в обстановке определенного смягчения по­литического режима и идеологической ситуации в стране, монополия офици­ального «правопонимания по Вышинскому», была нарушена. Среди совет­ских теоретиков права предпринимается попытка выразить несколько иное отношение к праву и правопониманию. В теории права постепенно сложи­лась новая концепция понимания права в широком смысле. Ряд ученых стали трактовать право как единство правовой нормы и правоотношения (С.Ф. Ke- чекьян, А.А. Пионтковский) или как единство правовой нормы, правоотно­шения и правосознания (А.С. Стальгевич, Я.Ф. Миколенко)^[253] Лукашева Е.А. отмечает, что появление «широкого» подхода к пониманию права стало за­метным позитивным событием в советской юридической науке. Своей кри­тикой определения права 1938 года сторонники «широкого» подхода нару­шили сложившуюся монополию официального «правопонимания» и поло­жили конец «монопольному единству» на «правовом фронте». C возникнове-

ниєм и укреплением нового подхода начался медленный, но неуклонный процесс движения от прежнего «единомыслия» к плюрализму научных взглядов и концепций.^[254] Следует отметить, что далеко не все исследователи того периода придерживались концепции «понимания права в широком смысле». Так, В.А. Туманов считал, что «современное возрождение «естест­венного права» и психологический подход к пониманию права, представляют собой главным образом воскрешение реакционного учения... о естественном праве»^[255]

В целом полемика представителей «широко» понимания права против сторонников «узконормативного» подхода носила непринципиального ха­рактера. В фактически неправовой ситуации оба направления исключали са­му возможность собственно правовой оценки закона и в одинаковой мере ба­зировались на априорной предпосылке о наличии «советского социалистиче­ского права», которое по существу, отождествлялось с неправовым совет­ским законодательством.^[256] В действительности, соотношения между понима­нием права в «широком» и «узком» смыслах имело иной контекст. Смысл за­ключался в том, что большевизм стремился представить себя в качестве дви­жения, которое опирается на право - право в широком значении этого слова, которое затрагивает свободу людей. Но свободу не каждого человека, а сво-

боду произвольных действий власти, свободу беспрепятственного вторжения в жизнь людей, в сами основы их существования. Не связанное категориче­ским императивом (всеобщим правовым законом), такое «широкое» право не выполняет функций определителя и инструмента сохранения границ свобо­ды, а лишь дает возможность представить дело так, что будто бы существует социальное обоснование, оправдание любых произвольных акций и поступ­ков. C этой точки зрения власть в государстве «сочинила» для себя и при­своило себе некое высшее право, будто бы дозволяющее ей действовать с це­лью достижения известных идеологических задач.^[257]

Если посмотреть многочисленные сочинения Сталина, нетрудно уви­деть, что такие слова, как право, правосудие, правосознание вообще не вхо­дили в его лексикон. Они не встречаются даже в «Докладе о проекте Консти­туции СССР 1936 г.», где были бы весьма уместны. Более того, в нем нет упоминания о социалистической законности. Впрочем, в той ситуации, по мнению В.А. Туманова, употреблять это понятие было бы весьма кощунст­венно, как кощунственно звучала фраза об обеспеченности «известными ма­териальными средствами» демократических свобод советских граждан.^[258] Кон­ституция 1936 года впервые на официальном уровне признает и нормативно закрепляет привилегированно-монопольное положение партии большевиков в советском обществе. Ст. 126 Конституции 1936 года гласила о том, что коммунистическая партия есть «руководящее ядро всех организаций трудя­щихся как общественных, так и государственных». Таким образом, норма­тивно закрепляется общеобязательность требований политической партии, следовательно, признается приоритет политических норм над правовыми.

Как видим, на лицо явное противопоставление права и политики, поскольку, право сводилось к предписаниям и приказам сверху. В праве виделся только инструмент утверждения политической мощи государственного аппарата, средство принуждения.^[259] В реальной жизни масштабные репрессивные кам­пании (раскулачивание, массовые чистки и т.п.) сводили на нет принцип за­конности, превращали авторитет права и правосудие в трагическую карика­туру.^[260] В ряде случаев право называлось «внешней оболочкой», «костюмом общественных отношений».^[261]

Таким образом, право, по нашему мнению, превращается в мощный инструмент, удобную ширму политики и власти, позже умело использован­ные партией в репрессиях, имевших место в период 30 - 40-х и начала 50-х годов. В подтверждение этому, доктор философских наук Н. Михайлов пи­шет о том, что «Сталин стремился всеми силами убрать тех, кто мог даже мысленно восстать против его диктаторских устремлений и проводимого им курса в руководстве партией и государством».^[262] Доказательством того, что право и закон выполняли роль прикрытия беззакония, а по существу право­вого нигилизма, служит тот факт, что после убийства С.М. Кирова начались массовые репрессии. Эти репрессии проводились на основании постановле­ния ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года «О порядке ведения дел о подготовке или совершении террористических актов», получившем впоследствии на­именование «закон от 1 декабря 1934 г.» и действовавшем до 1956 года. Примечательно, что данное постановление не вносилось на рассмотрение Политбюро, а также, как это требовалось по Конституции СССР, не утвер­

ждалось на сессии ЦИК СССР. В докладе Н.С. Хрущева XX съезду КПСС говорилось, что «это постановление послужило основанием для массового нарушения социалистической законности», «основным и по сути дела, един­ственным доказательством вины делалось, вопреки всем нормам современ­ной юридической науки, «признание» самого обвиняемого, причем это «при­знание», как показала затем проверка, получалось путем физических мер воздействия на обвиняемого». ^[263]

Вместе с тем, мы отмечаем, что и идейные противники Сталина, от­нюдь не стояли на позициях уважения права. Так, в одном из документов оп­позиционной подпольной группы под названием «Союз марксистов- ленинцев», в котором подвергается резкой критике политика Сталина и всего руководства государства, не обнаруживается какой-либо иной точки зрения относительно роли права и закона в жизни общества. В этом документе при­знается безраздельное господство в стране одной партии, которая в условиях диктатуры пролетариата, сосредоточила в своих руках все рычаги управле­ния в обществе. В названном документе речь идет только лишь о ликвидации диктатуры Сталина и его клики; о решительном и немедленном возвращении партии по всем вопросам на почву ленинских принципов.^[264] В противовес официальной, государственной политике бесправия и беззакония, в стране того периода имелись и другие, противоположные взгляды. Так, Ф. Расколь­ников, (с 30-х годов на дипломатической работе, в 1939 объявлен врагом на­рода, реабилитирован посмертно), выступил за границей с обвинительным открытым письмом против Сталина в котором писал: «Сталин, Вы объявили меня «вне закона». Этим актом Вы уравняли меня в правах - точнее в бес-

правий - со всеми советскими гражданами, которые под Вашим владычест­вом живут вне закона».^[265]

Таким образом, советская юридическая система (даже в ореоле пропа­гандистских восторгов о «торжестве социалистического права, самого пере­дового в мире») неизменно оставалась правом насилия. Исследователи выде­ляют специфические особенности советской юридической системы как права насилия.

Во-первых, советское право по своему содержанию имело отчетливо выраженный силовой характер. В нем, особенно в его «криминалистической» части, (уголовном праве, исправительно-трудовом праве, уголовном процес­се), доминировали юридические установления и механизмы, нацеленные на устрашение, на физическое силовое воздействие, унижение человека, попра­ние его элементарных прав. Примером тому были кровавые репрессии конца 20-х - начала 50-х годов, сопровождавшиеся доносительством и презрением к человеку. ,

Во-вторых, советская юридическая система оставляла за пределами официальной юридической регламентации и правосудной деятельности те сферы жизни общества, через которые приводится в действие «механизм» вооруженных сил и репрессивно-карательных органов. Власть часто не счи­талась с действующими законодательными установлениями и судебными решениями и поступала по срободному усмотрению, произволу., . . .

В-третьих, противоречия, возникающие между идеологическими дога­ми и лозунгами о праве и фактическим положением дел в различных сферах жизни, влекли за собой падение авторитета власти и права, разрушение тра­диционной системы морали, подмену целого ряда общечеловеческих ценно­стей догматическими стереотипами.

В-четвертых, советская юридическая система подменялась системой административно-приказной, которая предпочитала правовым рычагам управления команду и административный нажим. Такая система характери­зовалась огромным числом запретов, ограничений, предписаний, пронизы­вавших всю общественную жизнь. В таких условиях порой попросту невоз­можно нормально существовать, не преступая правовых ограничений.^[266]

Таким образом, в советской теории права и юридической практике, правовой нигилизм успешно и искусно скрывается за официальной ширмой советского права, оставаясь его имманентным свойством. При этом, проявля­ется еще одно качество правового нигилизма в том, что о нем, о его проявле­нии, никто не говорит открыто и вместе с тем он присутствует как в теории, так и юридической практике советского периода. В свою очередь, государст­во, в его тоталитарной модификации, становится решительным проводником самых радикальных форм проявления правового нигилизма, демонстрируя циничное пренебрежительное отношение к идеям свободы, принципам за­конности, коренным интересам граждан.

Выделяются различные формы и направления деятельности государст­ва, способствующие культивированию правового нигилизма. Во-первых, раз­вертывается идеологическая борьба с «индивидуалистической» моралью, философией частной жизни и с их проявлениями во всех сферах культуры. Во-вторых, это практика грубых вмешательств в частную и даже интимную жизнь граждан со стороны так называемых общественных организаций. B-

третьих, это административно-бюрократическое торможение всех частных инициатив и начинаний, которые могли бы даже в самой малой степени уси­лить жизнеспособность элементов гражданского общества. В-четвертых, это прямой полицейский надзор и репрессивная практика по отношению к лю­бым проявлениям несанкционированных государством проявлений граждан­ской активности. Возникающий в итоге неправовой «сверхпорядок» оказыва­ется на поверку ничем иным, как дисномией (беззаконием).^[267] Этому способст­вует позитивное социалистическое право. Оно подчиняет себе официальную и неофициальную жизнь, присутствует в политике и науке, морали, искусст­ве.

На этапе перехода России в период перестройки, на авансцену общест­венной жизни было выдвинуто понятие «социалистическое правовое госу­дарство», которое, не могло возникнуть на пустом месте. В 70 - 80-е годы за­метно активизируются новые подходы к правопониманию. В ходе острых дискуссий большая группа ученых подвергла критике прежнее «норматив­ное» понимание права и выступила с обоснованием иных трактовок социали­стического права.^[268]

Теоретической предпосылкой многих новых идей явилась последова­тельная критика догматически-коммунистической трактовки права как воз­веденного в закон воли господствующего класса. В.Н. Кудрявцев указывает, что критика эта активно развивалась еще в 70-е годы. Тогда были подвергну­ты сомнению все четыре элемента упомянутого определения: господство од­ного класса над другими в современном обществе; чисто государственное

происхождение права, в том числе прав человека; полное совпадение права и закона; верховенство государства над правом.^[269] Критика эта была не случай­ной; она выражала демократические настроения гуманитарной интеллиген­ции, в том числе юристов, направленные против беззаконий и произвола, ко­торые по существу обосновывались приведенной выше формулировкой.

Проведенное исследование позволяет утверждать о том, что принципи­альные основы социалистического права в России были заложены уже после событий октября 1917 года. В официальной науке, пропаганде и господ­ствующем общественном мнении утвердился взгляд о том, что институты юриспруденции нужны для государства временно. Первые годы советской власти характеризуются проявлениями торжества революционного фанатиз­ма и идеями отмирания права. К роли права в жизни общества к его ценно­стям и принципам большинство ученых и публичных политиков относилось с преувеличенным (гипертрофированным) сомнением, а правовой нигилизм прочно лег в основу политики государства.

В 20-30-е. годы появляется революционная идеология социалистиче­ского права, сопровождающаяся аморфными формулировками и терминами: «революционное право», «революционное правосознание» и «революцион­ная законность», не имеющими глубокого юридического смысла. Такая тер­минология: отражала сущность революционной идеологии социалистическо­го права, с помощью которой находилось оправдание любым противоправ­ным акциям в отношении всего общества и всего населения страны.

Различные направления и концепции понимания и трактовки права в юридической науке имели общее русло классового подхода. Юридическая наука, находясь под политическим и идеологическим влиянием, была при­звана, отвергая правовые принципы, подводить теоретическую основу под

режим политического насилия и соответствовать духу потребностей пред­стоящих репрессий. При всех своих внешних различиях, все эти концепции, были едины в своем отрицании права и являлись, по сути, формами проявле­ния правового нигилизма на теоретическом уровне.

Главным теоретическим инструментом утверждения правового ниги­лизма, становится принцип отрицания естественно-правовых начал в пози­тивном праве. Процесс формирования и развития советской теории права проходил под знаком борьбы против правового мировоззрения концепции естественного права и развенчания идеи правового государства. Диктатура пролетариата рассматривалась как право на принуждение и насилие в отно­шении тех, кто не был согласен с их идеологией. Таким образом возникает «новое право» - социалистическое право, которое по своей сути, являясь формой выражения позитивного права в государстве, одновременно проти­востоит праву естественному.

Социалистическое позитивное право уничтожает свободную возмож­ность интеллектуального и нравственного выбора личности и видит свою за­дачу в том, чтобы сформировать одномерную личность, которая не осознает своей несвободы в обществе и незнакома с ценностями естественного права. Таким образом, в социалистическом обществе, было сформировано негатив­ное антагонизированное правосознание - правовой нигилизм, который ус­пешно и искусно скрывается за официальной ширмой советского социали­стического права, оставаясь его незамеченным имманентным свойством. В свою очередь, государство, в его тоталитарной модификации, стало реши­тельным проводником самых радикальных форм проявления правового ни­гилизма.

В 70 - 80-х годах в юридической науке появляются новые концепции правопонимания, которые позволяют выявить отсутствие у «социалистиче­ского права» и законодательства минимально необходимого качества права.

Появились разработки относительно правовых ориентиров для переработки и преодоления сложившегося правоотрицающего строя.