Немного найдется таких слов, которые были бы столь неопределенны, как слово «интуиция».

Безоговорочное употребление этого слова настолько вводит в заблужде­ние, что серьезно предлагалось изгнать его из словарей. Однако подобная операция была бы бесполезна, потому что данное слово твердо вошло в разговорный и даже в специальный язык и вместо него пришлось бы вводить много новых терминов.

B одних случаях «интуиция» может означать некую дорациональную способность (чувственная интуиция), в других — сверхрациональный дар (чистая интуиция, ин­туиция сущности, мистическая интуиция), в остальных — разновидность рассудка (интеллектуальная интуиция).

У философов и ученых, как правило, нет согласия от­носительно значения понятия интуиции. Для философов интуиция, если не делать оговорок, — почти всегда спо­собность человеческого ума, которая отличается как от чувственности, так и от рассудка и представляет собой нѳ что иное, как некий автономный способ познания, а именно внезапное, полное и точное постижение.

C другой стороны, ученых занимает главным образом выводное знание, опосредствованное, неполное, неточное и добытое тяжким, кропотливым трудом. Они склонны верить не в непосредственное постижение готовых идей

S

и во внезапную надежную самоочевидность, а скорее в более или менее быстрое воссоздание и стремительное фрагментарное умозаключение.

Te, кто придерживается научной ориентации — в нау­ке или в философии, — могут верить в интуицию разного рода, но не в интуитивизм. Интуиция может быть источ­ником прогресса, если плоды еѳ — обычно приблизитель­ные предположения — подтверждаются. C другой сторо­ны, интуитивизм является регрессивной тенденцией B философии; он догматически провозглашает существова­ние и даже превосходство некоего непостижимого и не поддающегося контролю способа познания.

Как философы, так и ученые обычно небрежно поль­зуются словом «интуиция». B настоящей работе автор пытается выяснить функции интуиции в тех областях мышления, где она чаще всего встречается: в философии, в математике и в эмпирических, фактуальных науках.

Основное содержание предлагаемой книги было изло­жено в лекциях, прочитанных осенью 1960 года на мате­матическом, философском и физическом факультетах Пенсильванского университета, за организацию которых автор выражает благодарность профессору Исааку Шен­бергу.

Мною с благодарностью приняты конструктивные кри­тические замечания профессоров Поля Бернайса и Эмиля Гроссвальда, а также моей жены Марты. Я выражаю благодарность и своему ученику, г-ну Герману Поток, и руководству издательства «Прентис-Холл» за очистку ру­кописи от искажений английского языка.

М. Б.

От Аристотеля до Канта Корни аристотелевского интуитивизма

B своем Органоне *, основном логическом произведе­нии античности, Аристотель (384—321 до н. э.) излагает вместе два тезиса, которые следует различать, хотя они почти всегда рассматриваются как один. Это, во-первых, тезис фундаментальности, в соответствии с которым каж­дая отрасль знания имеет основу или исходный иункт, являющиеся как радикальным (последним и окончатель­ным), так и абсолютным, то есть независимым от мето­дов подхода к данному объекту и его описания, и, во- вторых, тезис непогрешимости, согласно которому любой фрагмент знания, заслуживающий названия научного, должен быть надежным и не нуждающимся в исправле­ниях, для чего он должен быть основан на посылках, не требующих доказательства, несомненно, истинных и са­моочевидных.

Конечно, фундаментальность и непогрешимость при­сущи не одной системе Аристотеля, а скорее характерны для догматизма вообще, будь он идеалистическим, эмпи­рическим или материалистическим. Их можно обнару­жить, например, и в требовании строить «надеяшое зна­ние» на том, что непосредственно дано нам в ощущениях (сенсуализм), и в требовании строить это знание на якобы вечных принципах чистого разума (классический рационализм). Излишне говорить о том, что прогресс знания, состоящий отчасти в пересмотре и развитии все­го, что принимается известным и доказанным, подорвал доверие к тезисам фундаментальности и непогрешимо­сти.

Далее, утверждение, принятое в данном контексте в качестве посылки, недоказуемо в этом же контексте. И если не допускать, что подобные посылки (аксиомы или постулаты) могут быть изложены в виде рабочих ги­потез (эмпирические науки), то, кроме индукции или интуиции, на чем же строить их? Ho индукция, рассмат­ривавшаяся Аристотелем как метод, с помоЩью которого даже чувственное восприятие «порождает общее», пе дает надежного,знания \\ о чем свидетельствуют неудачи боль­шей части наших эмпирических обобщений, а ненадеж­ное знание, согласно тезису непогрешимости, ненаучно. Поэтому интуиция остается единственным способом по­стижения посылок ученого рассуждения. B конечном сче­те «интуиция будет первоисточником пауки» ^[1].

Таким образом, тезисы фундаментальности и непогре­шимости ведут к интуитивизму. Или правильнее сказать, что у Аристотеля и многих других, кто признает ценность чувственного опыта и дедукции, они ведут к постулиро­ванию существования интупции как автономного способа познания и как высшего источника истины. K сожале­нию, самое существование такой способности всеобщего и внезапного постижения надежного знания этим не уста­навливается.

Интуиции, занимавшей в философии Аристотеля вто­ростепенное место, была приписана важная роль в фило­софии нового времени.

Рациональная интуиция Декарта

Te же поиски первоосновы и достоверности побудили Декарта (1596—1650), который был гораздо больше пе­рипатетиком, чем думал, хотя и являлся основателем фи­лософии нового времени, выдвинуть тезис, что мы для целей исследования применяем исключительно интуицию и дедукцию, ибо только благодаря этим средствам мы достигаем познания вещей, не боясь ошибиться \'.

Для Декарта интуиция заключается в «понятии ясного и внимательного ума, настолько простом и отчетливом, что оно не оставляет никакого сомнения в том, что мы мыслим, или, что одно и то же, [в] прочном понятии ясно­го и внимательного ума, порожденном лишь естественным светом разума и благодаря своей простоте более досто­верном, чем сама дедукция» ^[2].

B числе утверждений, которые «должны рассматри­ваться интуитивно», Декарт упоминает «2+2=4», «3+ +1=4» и следствие из них, а именно «2+2=3+1». Мы должны понимать интуитивно, то есть без анализа, что

последнее представляет собой необходимое следствие пер­вых двух ^[3]J а также связанного с этим общего принципа «две величины, равные третьей, равны между собой» (то есть принципа транзитивности равенства) ^[4].

По Декарту, у человека нет никакого другого пути для достижения достоверного познания истины, кроме самоочевидной интуиции и необходимого доказательства ^[5]. И такое познание следует приобретать; только вероятное или ненадежное знание надо отвергать. «Нужно зани­маться только такими предметами, о которых наш ум кажется способным достичь достоверных и несомненных познаний», — пишет он, как бы вторя Платону (около 427—347 до н. э.) и его дихотомии эпистемы (науки) и доксы (мнения) ^[6].

И опять на заре философии нового времени фунда­ментальность и непогрешимость, поиски эпистемы, рас­сматриваемой как познание, основанное на нерушимых принципах и данных, приводят к интуитивизму, точно так же, как в других случаях они привели к сенсуали­стическому эмпиризму. Ho картезианский интуитивизм, как и аристотелевский, представляет собой умеренную разновидность интуитивизма, потому что считает интуи­цию рациональным процессом и настаивает на том, что «только один интеллект способен познавать истину» ^[7].

Кроме того, у Декарта признание тезисов фундамен­тальности и непогрешимости идет рука об руку с борь­бой против схоластики, целью которой было как раз не

рассмотрение объектов, «о которых наш ум кажется спо­

собным достичь достоверных и несомненных познаний».

Ссылка на «простые и отчетливые представления» была боевым лозунгом против обскурантизма с его невразуми­тельным и пустым многословием.

Отсюда пока еще далеко до современного антиинтел- лектуального интуитивизма Бергсона, Шелера или Хай­деггера. Однако это был один и тот же умеренный интуи­тивизм, присущий классическому рационализму (Декарт, Спиноза и Лейбниц), который позже развивал Кант и который у большинства романтиков и современных ирра- ционалистов (от Шеллинга до Хайдеггера) кончил тем, что всецело поглотил разум.

B наше время любой студент-математик мог бы опро­вергнуть наивный интуитивизм Декарта, оспаривая инту­итивный характер утверждений, которые он приводил как примеры. Декарт не мог знать, что обычная арифме­тика — только одна из бесконечного множества мыслимых арифметических систем, включающего наряду с прочими исчисления, применяемые для отсчета времени в часах и измерения углов, в которых встречаются такие странные равенства, как «12+1=1» и «360+1=1». B иных число­вых системах — например, в системах, признающих толь­ко отрицательные числа, — утверждение вроде «2+1=4» даже не имеет смысла, так как подобные числа просто не существуют, в этом контексте. Такие неканонические арифметики могут не казаться «интуитивными» тем, кто к ним не привык.

Второй картезианской интуицией была транзитивность равенства. Однако Пиаже показал, что понятие транзи­тивности приобретается параллельно с логической орга­низацией мышления и отсутствует в дологической или

Il

интуитивной схематизации, которая характеризует пер­вые годы жизни ребенка. Согласно Пиаже, «на интуитив­ных уровнях субъект отказывается выводить из двух чув­ственно проверяемых неравенств A. B алгебре, как и в физике, существен сам за­кон, которому может удовлетворять (если он универса­лен) бесконечное множество сущностей. A закон этот не вытекает из некоего усмотрения сущностей, но построен математиком — не необходимым образом, как надлежало бы, если бы было верно, что раз уловлена сущность вы­ражения, то необходимость утверждения становится оче­видной (на чем настаивает феноменология).

Современная наука рассталась с эссенциализмом Пла­тона и Аристотеля. Ee не интересуют сущности, понимае­мые как сущее и, того менее, как сущее более реальное, чем сами объекты. C другой стороны, наука в состояния изобретать и открывать законы, существенные в каком- нибудь отношении или в каком-нибудь контексте, хотя бь в некотором другом отношении или контексте их и надс было бы рассматривать как производные.

Было бы интересно, если бы феноменологи оказались в состоянии продемонстрировать, что, помимо сущностных законов, они могут указать чистые обособленные сущности и, кроме того, сущности, уловленные внутренним усмот­рением сущностей. K сожалению, для их писаний харак­терны догматизм и бесплодность, и к тому же они на­столько невразумительны, что дают иростор для широко расходящихся толкований последователей Гуссерля — от Шелера и Хайдеггера до Сартра и Мерло-Понти, которых, ничто, кроме темноты, не объединяет \'. Как однажды ска­зал математик фон Мизес, Гуссерль создавал метод усмот­рения самого важного, но не увидел с его помощью ни­чего ^[25].

Интуиция ценностей и норм

Вспомним в заключение об аксиологическом и этиче­ском интуитивизме, который отстаивали Давид Pocc (1877), полуфеноменологи вроде Макса Шелера (1874— 1928) и Николая Гартмана (1882—1950) и такие эмпи­рики, как Джордж Эдуард Myp (1873—1958).

По мнению этих философов, добро и зло, а также на­ши обязанности известны нам непосредственно, и, кроме того, они не поддаются анализу. Основные положения этики и теории ценностей доступны интуиции (всех или привилегированных личностей), опытом не доказываются и не опровергаются. Так, Шелер заявлял, что существует некая эмоциональная интуиция, улавливающая иррацио­нальные сущности (ценности) ^[26], а Myp считал, что «доб­ро», рассматривавшееся им в качестве центрального по­нятия этики, не поддается определению и что ничто, кроме интуиции, не в состоянии подсказать нам, какие вещи или качества хороши^[27].

Этический и аксиологический интуитивизм, по суще­ству абсолютистский, враждебный натурализму и анали­тизму, в том виде, в каком существует, отказывается объяснять и освещать (например, с точки зрения психо­логии, социологии или истории) этические термины, нор­мы и суждения, а также суждения ценностей и отрицает возможность как эмпирического, так и рационалистиче­ского оправдания или обоснования их. Тем самым он устанавливает двойственность факта и оценки, природы и общества, потребностей, желаний и идеалов, с одной стороны, и схем морального поведения — с другой. По­добная двойственность исключает попытку объяснить правильно и обоснованно, на основе опыта и разума как ценностные отношения, так и моральные схемы^[28]. Оцени­вать человеческое поведение она предоставляет бездум­ному импульсу индивидуума или воле «просвещенного» индивидуума, приписывающего себе обладание специфи­ческой «интуицией ценностей», или «проникновением B нормы». Таким образом, этический и аксиологический интуитивизм покровительствует авторитаризму, этой бро­сающейся в глаза тени интуитивизма^[29]. Натуралисты и рационалисты, с другой стороны, склонны считать, что род людской имеет право знать, почему труд — благо, а война — зло и чем подтверждается такое правило, как «Просвети ближнего твоего». Подобная цель может быть достигнута путем анализа суждений ценности и норм, и ее можно преследовать вопреки Муру, заклеймившему любой анализ этого рода как пример того, что он назвал «натуралистическим софизмом». Анализ ценности пока­жет, что она далека от того, чтобы быть абсолютной, что она относительна. Что бы ни представлялось имеющим в известной степени ценность (или не имеющим ее), является таковым в некотором отношении (напрнмер, в культурном) для некоторой социальной единицы (напри­мер, для данной личности) при определенных обстоятель­ствах (например, в повседневной жизни) и в связи с опре­деленным кругом пожеланий. B свою очередь сами поже­лания, равно как и нормы или желательные схемы пове­дения, допускают как прагматическое (по их результа­там), так и теоретическое оправдания: на основании их совместимости с законами природы и общества и согла­сованности с дополнительными пожеланиями и нормами некоторые из последних надлежит, разумеется, выбрать в качестве принципов \'.

Само собой разумеется, что интуитивизмом отвергают­ся любые подобные попытки создания аксиологии и этики с помощью анализа и науки или впрыскивания им жиз­ненных соков природы, опыта и разума и очищения их от мистицизма и догматизма.

Итоги