Советский философский фольклор и самодеятельность1

Казавшаяся незыблемой идеология советской эпохи, в которой философии марксизма-ленинизма отводилось центральное место, рухнула неожиданно быстро. Это не означает, что ее покинули все ее приверженцы.

Почему же крушение советской идеологии произошло столь стремительно? Думаю, что это случилось не в последнюю очередь потому, что ее анормальность, если не сказать абсурдность, была осознана немалым числом тех, кто вынужден был проводить ее в жизнь. Среди преподавателей общественных наук периода застоя был очень популярен такой анекдот.

Идет экзамен по основам марксизма-ленинизма. Преподаватель спрашивает студента:

— Скажите, чем знаменателен И съезд РСДРП?

— Не знаю.

— Ну, а какой был последний съезд партии?

— Не знаю.

— А кто сейчас является Генеральным секретарем партии?

— Не знаю.

— Чем социализм отличается от капитализма?

— Не знаю.

— Послушайте, откуда вы?

— Я? Я из Урюпинска.

Преподаватель задумался и мечтательно произнес: «А может, послать все к такой-то матери и уехать в Урюпинск?!»

Я вовсе не хочу сказать, что все преподаватели общественных наук, что называется, тянули лямку. Немало было тех, кто работал не за страх, а за совесть. Как правило, эти ортодоксы были непробиваемо твердолобы. И не терпели никаких пререканий. Всякий трудный вопрос квалифицировался ими как провокационный. Им недоступен был нормальный юмор. Их шутки не выходили за рамки дебильного «тоталитарного юмора», о котором превосходно написал Александр Мелехов в эссе «Уморительная гильотина.

Другой тип ортодоксального марксиста во многих отношениях был противоположностью первого. Прежде всего, это был человек умный и образованный. Учение марксизма, в том числе и марксистская философия, было его внутренним убеждением. Однако, превосходя идеологическое начальство интеллектуальными способностями и образованностью даже в знании марксизма, он для начальства не был «своим», да и сам презирал это начальство, зная ему цену. Для меня образцом этого типа марксиста был Михаил Александрович Лифшиц (1905—1983) — человек, несомненно, талантливый и необычайно остроумный, особенно когда он обличал беспринципных циников и дураков, претендующих на роль идеологических наставников. Не без остроумия он боролся со своими идейными противниками

— антимарксистами в философии и модернистами в искусстве. Но это остроумие нередко выглядело как «чихание разума», поскольку было направлено на мнимый предмет, сконструированный сторонником «обыкновенного марксизма», как называл сам себя Мих. Лифшиц.

Среди советских обществоведов было немало в разной мере замаскированных циников, о которых, говоря словами М. А. Лифшица, «даже под страхом смертной казни нельзя сказать, в чем состоят их убеждения». Эти советские софисты воплощали собою двойное сознание, характерное вообще для «хомо советикус». В своем кругу они зло высмеивали идеологическое начальство и твердолобых ортодоксов, однако, исполняя роль научного работника или преподавателя, члена партбюро или администратора, могли проявлять идейную жесткость и даже жестокость, если это было необходимо для упрочения их власти или карьеры.

Четвертую, по нашему счету, типологическую единицу составляли те, кого, пожалуй, можно назвать «марксистскими Швейками». Это наименование восходит к характеристике га- шековского образа, данной одним армянским писателем в середине 50-х годов: «Какой самый великий образ в мировой литературе? Конечно, Швейк! Подумать только, человек искренно, всей душой, всем сердцем ищет свою дивизию, а его считают дезертиром. Это же наша общая судьба!» Речь идет, в основном, о философах послевоенного поколения, учившихся в 40— 50-х годах и начавших свою научную и педагогическую деятельность в период «оттепели». Они верили в правоту подлинного марксизма в духе гуманизма молодого Маркса, впервые ставшего доступным в это время. Но они были знакомы и с новыми зарубежными течениями философской мысли, осваиваемыми часто под видом «критики». Однако их поиски «своей дивизии»

— подлинного марксизма, стремление его творчески переосмыслить, учитывая интеллектуальные достижения нашего столетия и новые факты общественной жизни и науки, вызывали противодействие твердолобых ортодоксов, не говоря уже о партийном начальстве, которое придерживалось принципа: «Истина

— это я». «Марксистские Швейки» и составляли философский костяк шестидесятников, с чаянием «социализма с человечес- ким лицом» устремившихся в перестройку. Для многих это обернулось перестройкой собственного мировоззрения то в русле какого-либо течения современной западной философии, то в духе религиозных исканий, то в поисках национальной идеи. Вместе с тем, в 60—80-е годы именно эта философская прослойка иронически усомнилась в идеологических устоях, навязываемых партийным руководством обществу.

Конечно же, источником смеха, направленного против тоталитарной философии, была не только среда философов. По байке еще доперестроечного времени, во время вскрытия советского человека у него в печенке неизменно находили «Краткий курс истории ВКП(б)».

* * *

Разумеется, в разные времена смех тоже был различным. В 20-е годы, несмотря на изгнание светлейших умов России на «философском пароходе» в 1922 г., еще были возможности для философского плюрализма. Глядя на эти годы с «зияющих высот» 70-х, можно было даже ностальгически говорить: «Что такое 20-е годы? Это 70-е минус 50-е». Смех здравомыслящих людей разил вульгарно-социологические схемы господствовавших тогда «марксистов». Даже Маяковский написал стихотворный фельетон «Марксизм — оружие, огнестрельный метод. Применяй умеючи метод этот!». Но доставалось и самому диалектическому материализму. За иронию по этому поводу в книге «Диалектика мифа» А.Ф. Лосев в конце этой «идиллической» эпохи был сослан на Беломорско-Балтийский канал. Правда, ни эта ссылка, ни последовавшая из-за нее физическая слепота не привели Лосева к слепоте духовной, не лишили его чувства юмора и иронического мирово-сприятия. В 70-е годы Алексей Федорович рассказал мне анекдот 20-х-годов, не утративший, по его мнению, своей актуальности.

После смерти Ленина повсюду висели плакаты: «Ленин умер, но дело его живет!». Идет человек и причитает: «Какой хороший человек был Ленин! Как жалко, что он умер! Уж лучше бы он жил, а дело его умерло!»

В 30-е годы было не до шуток, но люди умудрялись под страхом смертной казни (в буквальном смысле!) придумывать и рассказывать анекдоты, снимая тем самым психическое напряжение.

— Петя, как ты думаешь, есть жизнь на Марксе?

— Знаешь, я слышал, что есть такая гипотенуза, но лично я в этом вопросе не Копенгаген.

Кажется, в это время поселок Переделкино, куда стал селиться цвет советской литературы, стал называться «Неясная поляна».

Хотя марксистско-ленинское учение провозглашалось нерушимой догмой, официальный вес имели только те теоретики, которые по тем или иным причинам были в фаворе у Сталина. Сталин ликвидировал своего философского наставника Яна Стэна и привечал таких деятелей, как академик Г. Ф. Александров, ставший впоследствии министром культуры и покровителем публичного дома для номенклатурной знати. Но «корифей всех наук» не простил Александрову знание истории философии и организовал в 1947 г. погром его книги «История западно-европейской философии» в ходе философской дискуссии, руководимой самим А.А. Ждановым.

Вот еще один любопытный штрих к характеристике Г.Ф. Александрова и послевоенных лет со слов Валентина Фердинандовича Асмуса — одного из немногих настоящих философов, уцелевших в сталинскую эпоху, друга Бориса Пастернака (кстати, за свое выступление на похоронах Пастернака Асмус был изгнан из Московского университета). Александров одно время был директором Института философии АН СССР, когда там работал

В.Ф. Асмус. По какому-то делу Асмус потребовался директору. Последний дал распоряжение своему секретарю разыскать философа.

Я поступил на философский факультет Ленинградского университета, который носил имя А.А. Жданова, в 1947 г. и уже сам наблюдал, как рождался философский юмор, произвольный и непроизвольный. К последнему я могу отнести и выговор, вынесенный мне как зам. редактора стенной газеты за то, что в юбилейном номере газеты, посвященном 70-летию Сталина (в декабре 1949 г.), мы вырезали изображение Сталина из плаката, на котором генералиссимус был представлен в летней форме. Декан Михайлин расценил действие редколлегии, представившей гениального полководца зимой в летней форме, как «грубую политическую ошибку». А за год до этого эпизода в той же газете я был заклеймен как безродный космополит, поскольку писал курсовую работу по эстетике Аристотеля.

В нашей стенгазете были проблески юмора, не замахивающегося на основы официальной философии, но высмеивавшего способ ее изложения при помощи цитат. Тогда была популярной формула: «Мысль — это кратчайшее расстояние между двумя цитатами». Наша жизнь — это «жизнь в цитатоделе», говорили мы, чуть видоизменяя название шедшей тогда обличительно-идеологической пьесы «Жизнь в цитадели». Среди недавно опубликованных («Вопросы литературы», 1993, вып. 1) высказываний Виктора Шкловского есть такой отрывок из письма 1955 г.: «То, что я придумываю, мне приходится развешивать на чужих цитатах». Так вот, наша стенгазета могла себе позволить карикатуру, изображавшую студента, произносящего с завистью перед полкой сочинений классиков марксизма-ленинизма: «Счастливые были люди: одними цитатами писали!»

Однако, разумеется, юмор не ограничивался стенной печатью. Было и прямое общение. Приведу пример, показывающий, что господствующая идеология внедрялась не без сопротивления, юморного в том числе.

На первом курсе философского факультета в 1947 г. курс биологии читал проф. И. И. Презент. Да, тот самый Презент, который был главным теоретиком лысенковского направления, ми- чуринско-лысенковского учения, «советского творческого дарвинизма». Нельзя не отметить, что Презент был искусным лектором и читал он нам свои лекции еще до печально знаменитой сессии ВАСХНИЛ, то есть до того, как лысенковцы завладели всеми ключевыми постами в университетах и институтах, хватали ордена и дачи и, по формуле Жореса Медведева, «не стали ждать милости от природы». В это время их отнюдь не безбольно покусывали их противники — генетики (поэтому и нужна была сессия ВАСХНИЛ, чтобы покончить с этим безобразием), и Презент выступал перед нами, студентами-первокурсниками, от имени обижаемых, что, естественно, вызывало симпатию аудитории.

Несмотря на это, слушатели разделились на «презентабельных» и «непрезентабельных». И хотя будущие преподаватели диамата и истмата без труда вставали на сторону Мичурина и Лысенко, они не могли отказать себе в удовольствии слушать и рассказывать такие байки: «Вы знаете, как умер Мичурин? Он упал с клубники»; «Родился ребенок. Если он похож на родителей, то он родился по методу идеалистов-генетиков. Если же он похож на соседа, то он появился на свет в соответствии с лысен- ковским учением, по которому решающее значение имеет окружающая среда». Мы никак не могли понять, почему признание гена как материального носителя наследственности является «идеализмом» и почему в результате непрерывных тренировок не меняются наследственные признаки и, вопреки «советскому творческому дарвинизму», следовательно, не по-советски, девочки рождаются девственницами, а иудеи и мусульмане — необрезанными.

Откликом на широкую идеологическую кампанию по борьбе с космополитизмом и низкопоклонством перед Западом был стандартный план идеально диссертабельной диссертации на примере диссертации о слонах:

1. Глава первая. Классики марксизма-ленинизма о слонах.

2. Глава вторая. Россия — родина африканского слона.

3. Глава третья. Роль слонов в борьбе за мир.

Предлагались и такие варианты: «Критика реакционного ближневосточного мифа о происхождении слонов»; «Лучший друг слонов всего мира».

* * *

Классики марксизма-ленинизма еще могли спать спокойно. Юмор их пока не тревожил. Но распространение сталинизма на языкознание уже вызывало тайную улыбку, переходящую в прямой смех, когда, например, декан Михайлин утверждал: «Товарищ Сталин на языке развил диалектический и исторический материализм».

Товарищ Сталин утверждал, что «оголенных мыслей, не связанных с языковым материалом, не существует у людей, владеющих языком». Тогда еще молодой преподаватель Уральского университета Л. Н. Коган простил некому студенту Зырянову незнание всего другого материала за одну фразу: «Товарищ Сталин учит, что нельзя мыслить в обнаженном виде». Студенты с удовольствием пели:

Товарищ Сталин, Вы большой ученый,

В языкознании познавший толк...

Основным объектом комедийной критики стало философское начальство — академики, номенклатурные директора Института философии, деканы философских факультетов, заведующие ответственными секторами и т. п., поставляющие основную печатную продукцию по марксистско-ленинской философии или ее ответственные редакторы. Саму категорию комического определяли как «положение, в которое попадает начальство, лишенное чувства юмора».

В стенной газете Института философии АН «Советский философ» в связи в академическими выборами 1966 г. появился стенд «Выставим кого надо». В академики был выставлен Мы- трофап Лукич Полупортяыцев — обобщенный образ номенклатурного философа, созданный по образцу Кузьмы Пруткова, но насыщенный новым социально-комедийным смыслом. Это был продукт коллективного творчества талантливых сотрудников института, в основном входивших в состав редколлегии стенгазеты: Эвальда Ильенкова, Эрика Соловьева, Александра Зиновьева, Арсения Гулыги и некоторых других философов, не уступавших профессиональным литераторам и карикатуристам.

Кто такой М. Л. Полунортянцеві Этот вопрос проясняет его автобиография, появившаяся на стенде: «Вышел я из народа. До 1937 года жил тихо. Без повышений. В том году из-за наличия вакантных мест сделался приказом кандидатом философских наук. Мной написано очень много автобиографий, сигналов и монографий. Важнейшие из них следующие:

1. «Меньшевиствующие идеалисты — это империалистст- вующие гомосексуалисты», 1932 г., в соавторстве, а второе издание 1938 г. уже без соавторства.

2. «Вейсманиствующие менделисты-морганисты», 1949 г.

3. «Вершина мировой философской мысли», 1950 г.

4. «Еще одна вершина мировой философской мысли», 1951г.

5. «Памир (крыша мира) мировой философской мысли», 1952г.

После этого по случаю инсульта находился в длительном

творческом отпуску. Вернувшись к плодотворному научному труду, написал:

6. «Кукуруза как вершина мировой агрономической мысли», 1961 г.

7. «Кукуруза как пример волюнтариствующего субъективизма», 1965 г.

8. «Экзистенционализм», 1966 г., в соавторстве.

И всего этого я не стыжусь. В условиях обостряющейся идеологической борьбы моя творческая мысль развивалась и крепла. Прошу избрать меня прямо в академики, потому что мне уже 55 лет». (Дело в том, что в это время при избрании в членкоры накладывался возрастной ценз.)

К автобиографии М. Л. Полупортянцева были приложены некоторые его любимые афоризмы, как-то: «Как говорят французы, такова селяви»; «А все-таки Рубикон должен быть разрушен!»: «Глас выпивающего в пустыне»; «Вальпургенова ночь»; «Сдвинуть дело с мертвой точки зрения».

Автобиография М. Л. Полупортянцева получила широкий резонанс в философских кругах и вошла в философский фольклор дополняясь в списках самиздата. Отмечалось, что после 1937г. Полупортянцев был назначен замдиректора НИИБЕЛЬМЕСА, был старшим «наушным» сотрудником, издал в 1949 г. приказ об отчислении из НИИБЕЛЬМЕСА группки империалиствую- щих космополитов во главе с аспирантом Семитским, написал в феврале 1953 г. статью «Смертоубивцы в халатах». Появилась песня «Митрофан Полупортянцев и Исаак Гершензон» (автор Эрик Соловьев), которую на мотив романса «Мой костер в тумане светит...» с удовольствием исполняли участники философских и социологических конференций, симпозиумов и семинаров. От имени Митрофана Полупортянцева писались письма, стихи, отзывы на диссертации. Один из них — «Отзыв на диссертацию Б. Б. Балаболкина “О дальнейшем преодолении существенных различий между мужчиной и женщиной”, представленную на соискание ископаемой степени кандидата философских наук» (автор А. Гулыга).

В сборнике «Материалы встречи социологов \'‘Методологические проблемы исследования массовой коммуникации”. Кяярику — 1966» (Тарту, 1967) были напечатаны «Страницы из дневника» проф. М. Л. Полупортянцева (авторЛ. Столович). 27 октября 1966 г. Митрофан Лукич писал по прибытии в Эстонию: «Оказывается, это совсем не заграница, хотя и говорят тут на иностранном языке и хорошо организован сервиз, как говорят англичане». А на следующий день, делясь своими впечатлениями от встречи социологов, Полупортянцев восклицает: «Что же здеся происходит?! Что это с мулодежью? Забыла основы обе- щественных наук! Зачем склоняются и спрягаются все эти чуждые нам, не наши понятия: «коммуникакция», «установка» (добро бы еще партийная!), «регуляция», «отчуждение», «социум»?! Нет, я не против нового, которое неодолимо. Я тоже читал кой- какие переводы и могу, как говорят, ударить грязью в лицо... Я не против дискуссий, но нам нужна такая дискуссия, на которой бы все говорили правильно. А здеся говорят неправильно, предварительно не согласованно. К примеру, те же «массовые коммуникации». Что значит «кому никак»? И при чем тут массы?»

Далее профессор протестует против того, чтобы «механическим большинством определять, как говорят англичане, “кто есть ху’Ѵ А 29 октября последовала запись, которая даже была воспроизведена в «Литературной газете» от 19 июня 1968 г. в отделе «В кулуарах социологии» (правда, без указания источника): «Сегодня были жаркие споры о ценностях жизни и культуры. Одни кричат: “Ценность есть отношение объекта и субъекта”, другие: “Ценность есть отношение субъекта и объекта”. Пришлось дать отпор. Одним за объективизм. Другим за субъективизм».

Прообразом этого дневника был дневник «научного туриста» — «Гегель и мы» (автор А. Гулыга), появившийся в начале 60-х годов и полностью опубликованный в № 9 за 1991 г. журнала «Диалог» (его девичья фамилия — «Политическое самообразование»). Этот дневник и «Основы демагогической логики», написанные А. Гулыгой также в начале 60-х годов и частично опубликованные в стенгазете (полностью напечатано в «Диалоге», № 2 за 1991 г.), — первые штрихи образа Полупортянцева.

Последний текст построен по принципу пародии на законы и категории марксистско-ленинской философии: «Закон непротиворечия. Непротиворечие как ядро демагогики. Не противоречь начальству — это антинаучно и пагубно»; «Закон трюка- чественных изменений»; «Закон утверждения утверждения... Бесконечный характер утверждения. Перестройка как тип утверждения. Бесконечный характер перестройки. Перестройка перестройки». И это было написано за 20 с лишним лет до горбачевской перестройки!

Затем следовала глава «Теория дознания», в которой утверждалось: «Борьба нового со старым — закономерность роста: старое надо душить в зародыше, пока оно новое»; «Две главные опасности —формализм и содержанство. Абстракционизм—злейший враг конкретинизма. Конкретинизм как метод познания и пре-

образования». Наконец, следовало «Заключение»; «Заключение

— высшая форма критики и самокритики. Типы заключения: предварительное и последующее, общее и одиночное, с выводом и без вывода. Усиленный режим как проблема конкретного гуманизма. Восхождение духа к вершинам самопознания и его постепенное испускание. Посмертная реабилитация и компенсация за вынужденный прогул и неиспользованный отпуск».

Это было начало философской «оттепели», а затем последовал, так сказать, целый архипелаг гулыг.

* * *

Борис Слуцкий писал в эти годы:

Место государства в жизни личности уменьшается до неприличности.

Люди не хотят читать газеты.

Им хватает слушать анекдоты.

Анекдот в условиях тоталитарного режима взял на себя функцию не только газеты, но и эпоса. Современный анекдот — это действительно эпос XX века, притом способный вызвать гомерический хохот. Как и древний эпос, анекдот в тоталитарном обществе мог существовать только как устное народное творчество, к тому же довольно опасное. Анекдот сближают с эпосом не одна лишь устность и анонимность, обеспечивающие его неуловимость, но и более глубинные связи. «Действительно, — заметил А.Ф. Лосев в «Диалектике мифа», — только очень абстрактное представление об анекдоте или вообще о человеческом высказывании может приходить к выводу, что это просто слова и слова. Это — часто кошмарные слова, а действие их вполне мифично и магично»¹. Анекдот, как и древний эпос, причастен к мифу. Эта причастность состоит и в том, что анекдот может создавать и оформлять миф (миф «армянского радио» или Чапаева), и в том, что своим остроумием и комическим потенциалом он способен разъедать, разоблачать любой миф, в особенности навязываемый сверху. Тоталитарное государство это очень хорошо понимало. Не без основания появился анекдот о конкурсе на лучший анекдот, в итоге которого первая премия

— 25 лет, вторая — 10 лет и три поощрительных — по 5.

Юрий Борее в своей известной книге «Сталиниада», вышедшей многими изданиями в начале новой эпохи, одним из важных признаков которой является то, что в ней можно было напечатать анекдоты о старой эпохе, ввел термин «интеллигент-

ский фольклор». Он обозначает особый вид народного творчества, который предоставлял возможность свободного, не подлежащего никакой цензуре выражения взглядов и оценок. «Крестьянский фольклор» возник потому, что крестьянские массы не владели грамотой. Шибко грамотная интеллигенция прибегает к устной передаче своих мыслей и чувств тогда, когда, как говорится, «бьют и плакать не дают». Не дают и смеяться, потому что это обидно для бьющих. Включаясь в процесс устного народного творчества, интеллигенция еще раз показывает, что она — неотъемлемая часть народа и без нее, по выражению А. Платонова, «народ неполный».

Вторая часть анекдотического эпоса Ю. Борева «Фарисея» (М.: Независимый альманах «Конец века», 1992) охватывает фольклор послесталинской эпохи. Фарисейство в новозаветном смысле стало характерной чертой сталинского социализма, притом фарисейства тем более страшного, чем более искреннего: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!» — пелось повсеместно в годы массовых репрессий. Даже смерть «Великого Вождя всех времен и народов», которого можно было бы включить в книгу рекордов по количеству уничтоженных людей, вызвала массовые рыдания. Правда, были и уверенные, как Анна Ахматова, в то, что «наркоз пройдет».

Наркоз действительно проходил, но операция не была закончена. И хотя народная резолюция была трезвее, чем партийное решение XX съезда («Сталин умер — ну, и культ с ним!»), сущность системы не изменилась, но становилась все более и более фарисейской. Пастернаковский Гамлет выразил не только свое мироощущение: «Я один, все тонет в фарисействе...». А после дворцового переворота 64-го года фарисейство стало доминантой всей советской жизни, которая протекала по принципу:

Фарисейте разумное, доброе, вечное!

Об эпохе развитого фарисейства писалось по-разному, причем не только post factum, но и во время факта. Ей посвящен был сатирическо-социологический роман «Зияющие высоты» Александра Зиновьева, тоже, кстати, использовавший интеллигентский фольклор и творящий его. Она блестяще поэтически запечатлена в «гариках» Игоря Губермана, переходящих в фольклор, как, например:

Не стесняйся, пьяница, носа своего, он ведь с нашим знаменем цвета одного.

И, конечно же, наиболее полно эта эпоха запечатлена в анекдотах и других формах «карнавала» (по Бахтину) — народной

смеховой культуре, которая была отдушиной в новом средневековье.

* * *

Основной формой высмеивания тоталитарной идеологии была пародия и обнаружение самопародии «священных текстов». Помню, как в еще период разгула «культа личности» мы, студенты, позволяли себе кощунственно цитировать сам «Краткий курс истории ВКП(б)». Задавались такие контрольные вопросы на знание «Краткого курса»: на какой странице Плеханов «ушел в кусты»?; где отмечается опасность, что Колчак может «оправиться и снова стать на ноги»? Составлялись обзоры использования в марксизме-ленинизме гинекологических понятий от утверждения, что «Россия была беременна революцией» и сравнения революции с родами, до чеканной формулировки «Краткого курса»: «В 1936 году, в связи с ростом благосостояния народных масс, правительство издало закон о запрещении абортов».

Самопародийный характер присущ был многочисленной пропагандистской литературе. Вот один из примеров. В 1954 г. в Госполитиздате вышла стотысячным тиражом книга О. Феофанова «Буржуазная культура на службе империалистической реакции». Один из разделов этой книги назывался: «Литературные подручные империалистов». Там можно было прочесть, что «американцу О’Нилу вторит английский мракобес Бертран Рассел», что «презрением к человечеству пропитаны сочинения американцев Дос Пассоса, Фолкнера и Сарояна» (с. 27). И далее: «В лагерь поджигателей войны перешли и такие писатели, как Джон Стейнбек, Эптон Синклер, Синклер Льюис, Эрскин Колдуэлл, Эрнст Хемингуэй».

Отметив, что «сейчас Стейнбек превратился в явного лакея американских империалистов», О. Феофанов основательно взялся за Хемингуэя. «Восторженный прием у американских империа- лис-тов встретила последняя книга Хемингуэя \'‘Старик и море”, — внушает неутомимый борец с буржуазной культурой советскому читателю, которому только через несколько лет станет доступна благодаря настойчивости Эрепбурга повесть Хемингуэя. А пока советскому человеку сообщается, что «"сама” Элеонора Рузвельт — воинствующая мракобеска, милостиво похвалила этот роман». «В этом романе, — как называет О. Феофанов повесть «Старик и море», — вновь встает в ее ярком выражении старая тема Хемингуэя: бессилие человека против мира, "победитель не получает ничего”. Как и многие писатели-ренегаты, он тщится доказать бесполезность борьбы со "злом”, доказать бесперспективность борьбы трудящихся за свои права. Такое моральное разоружение трудящихся па руку империалистам» (с. 33).

Конечно, комизм подобного рода рассуждений осознавался не всеми и не всегда одинаково. Вероятно, подобные высказывания, оглашенные на каком-либо собрании творческой интеллигенции в 1954 г., вызвали бы внутренний смех лишь у небольшой части собравшихся. Тогда и повесть Хемингуэя была неизвестна в «самой читающей стране мира», только начинались разговоры о нужности эстетики, а о необходимости невульгарной социологии искусства не было даже разговоров. Еще была впереди нелепая в своей грандиозности кампания борьбы против формализма и абстракционизма в искусстве. В лужах «оттепели», затянувшихся вскоре ледком застоя, произрастало несметное количество вульгарной и невежественной литературы, направленной против «модернизма» в разных его разновидностях. На 5-м Международном конгрессе по эстетике в Амстердаме в 1964 г. И. С. Куликова — одна из руководителей советской делегации, а затем советница В. В. Жириновского — как своего рода инструкцию раздавала членам делегации только что вышедшую свою брошюру «Буржуазная эстетика — враг искусства», впрочем, часть этой делегации уже называла эту брошюру: «Искусство — враг народа».

Когда же в ноябре 1966 г. на представительном симпозиуме по социальным проблемам искусства в Ленинграде, автор этих строк зачитал в качестве примера вульгарно-социологического истолкования искусства отрывки из книги О. Феофанова, уютный зал Института театра, музыки и кинематографии буквально затрясся от хохота. Как говорили в те годы, «награда нашла героя».

Откликами на официальную политику в области искусства, на борьбу с модернизмом, абстракционизмом и т. п. возникали пародийные формулы («Преодолеем противоположность между умственным трудом и критическим!»), пародии на сами критические тексты, «текстохихизмы» (по термину Э. Соловьева), эпиграммы. Неутомимому борцу с «буржуазной эстетикой» и «модернизмом» в искусстве И.С. Куликовой были посвящены такие строки:

На поле Куликовой

Я волком бы выгрыз весь модернизм:

Прогнил его верх и протух его низ,

Растленна сама основа.

Но пусть он немного еще поживет,

А то от бескормицы часом падет Ирина Сергеевна Куликова.

Общественность с одобрением отнеслась к смелым и остроумным выступлениям М.А. Лифшица против пустозвонства, имитировавшего «вторжение в жизнь», подменявшего философию и эстетику «научными ужимками и прыжками» (статья «Дневник Мариэтты Шагинян» в «Новом мире» за 1954, № 2; памфлет «В мире эстетики» в «Новом мире» за 1964, № 2). Но стоило ему опубликовать в 1966 г. в «Литературной газете» статью «Почему я не модернист?», как в стенгазете Института философии появился отдел: «Почему я не матернист?» с остроумной полемикой против взглядов умного и образованного (не в пример большинству других) борца с «модернизмом», считавшего, что нет Бога, кроме Маркса, и Лифшиц — пророк его. Появилась не только песенная строка «За столом никто у нас не Лифшиц» (на мотив песни «За столом никто у нас не лишний»), но и целая песня, посвященная Лифшицу в связи с его статьей «Почему я не модернист?» (автор песни Эрик Соловьев).

Высмеивая официозную и ортодоксально-консервативную критику современного искусства, философы и литераторы начали посягать и на основы партийного искусства, на сам метод социалистического реализма. Вспомним анекдот тех лет.

Как-то обратился ответственный работник Министерства культуры к священнику, служащему в храме, который всегда во время службы был забит до отказа:

— Как вам удается достигнуть такого эффекта? Ведь репертуар у вас не меняется столетиями. Содержание ненаучное. Приемы и формы службы традиционные. А вот мы и репертуар меняем, и сценические приемы обновляем, и передовые идеи внедряем, а в зале — только «три сестры». Что же делать?

— А вы попробуйте отделить театр от государства!

Помимо официальных, давались такие определения социалистического реализма: «Льсти, но соблюдай правдоподобие», «Прославление начальства в доступной ему форме», «серреа- лизм», «соцроялизм», «лживопись», «противоположность формализма в виде содержанства» «конкретинизм в борьбе с абстракционизмом».

Официозная газета «Культура и жизнь» именовалась «Культуре не жизнь», а аналогичное издание «Литература и жизнь» — «ЛИЖИ». .Журнал «Вопросы литературы» называли «ВОПЛИ». Журнал «Литературное обозрение» имел аббревиатуру «ЛИТОБОЗ» или «ЛИТОБОСР».

Ведущие теоретики искусства социалистического реализма, критикующие все новые попытки творческого понимания художественной деятельности как проникновения «идеализма», «структурализма», «ревизионизма», «формализма» тоже получали причитающуюся им порцию смеха. Так, академик М. Храп- ченко, бывший еще при Сталине Председателем Комитета по делам искусства, заработал такую эпиграмму:

Пишет что-то, пишет где-то Ни уму, ни чувству Председатель Комитета «Поделом искусству».

Философы не были чужды и самокритики. В конце 60-х годов на вечере встречи выпускников философского факультета Ленинградского университета Владимир Александрович Ядов (ныне директор Института социологии РАН) читал со сцены, пародируя Маяковского:

Мы диалектику учили не по Гегелю,

А все-таки философами стали!

Заниматься зарубежной философией в советское время можно было только критически. Но нередко предмет (философия экзистенциализма, феноменология, фрейдизм, структурализм и т. п.) захватывал самого критикующего его исследователя, и он боролся сам с собой, стремясь удержаться на марксистских позициях или, по крайней мере, сделать вид для начальства, что критика, например Гуссерля, осуществляется с позиций марксизма. Это амбивалентное состояние запечатлено в четверостишии, перекликающемся со стихами прошлого века: «Все о нем, все о Гегеле / Моя дума дворянская».

Клад бесценный ли, мусор ли - Эта мысль нам не близкая?

Все о нем, все о Гуссерле Моя дума марксистская.

Освобождение от догм тоталитарной философии происходило и через пародийное перефразирование общеизвестных формул «классиков»:

*

Питие (вариант: битиё) определяет сознание.

*

У верблюда два горба, потому что жизнь — борьба.

*

В чем состоит диалектика формы и содержания? — Эти бы формы взять на содержание!

*

Когда возникает революционная ситуация в сексе? — Это когда «верхи» не могут, а «низы» не хотят.

Наконец, юмор подбирается к святая святых — к самой противоположности материализма и идеализма:

— В чем состоит отличие идеализма от материализма?

— Идеалист верит в бессмертие души, а материалист — в посмертную реабилитацию.

Впрочем, строгость деления философов на материалистов и идеалистов — это только в теории. На практике же, если это нужно власть имущим, можно убежденных материалистов заклеймить как идеалистов («меныневиствующий идеализм»), а стопроцентный идеализм («все наши недостатки — это пережитки или влияние капитализма, результат недостатков в воспитательной работе») именовать материализмом. Как не согласиться с Игорем Губерманом:

Смешно, когда толкует эрудит о тяге нашей к дружбе и доверию; всегда в России кто-нибудь сидит: одни — за дух, другие — за материю.

* * *

Задолго до перестройки немало советских людей, в том числе и философов, по достоинству оценили провозглашаемую партией цель социалистического общества — строительство коммунизма, а заодно и сам «реальный социализм» и его руководящую силу.

Вот вклад юмора в теорию «научного» социализма и коммунизма.

*

«Армянское радио» спрашивают: «Коммунизм — это наука или искусство?»

Ответ: «Конечно, искусство. Если бы это было наукой, сначала бы попробовали на собаках».

*

— Кто были Адам и Ева?

— Советские люди. Ходить голыми, иметь одно яблоко на двоих и думать, что ты живешь в раю, может только советский человек.

*

На том свете встретились Христос и Маркс.

— Почему твое антинаучное учение существует уже почти 2000 лет, а мое научное рассыпается через полтора столетия? — спросил Христа основоположник научного коммунизма.

— Твоя основная ошибка в том, что ты свой рай показал.

♦

Нас спрашивают: «Чем социализм отличается от капитализма?» Отвечаем: «При капитализме “Человек человеку — волк”, а при социализме “Человек человеку — товарищ волк”».

Другой вариант ответа: «При капитализме человек эксплуатирует человека. А при социализме — наоборот».

♦

Сталин однажды провозгласил: «Из всех ценных капиталов, имеющихся в мире, самым ценным, самым решающим капиталом являются люди, кадры».

Интерпретировалось это следующим образом: «Нет ничего ценнее человека!» — сказал людоед.

*

Человек с крайнего Севера попал в Москву. Когда он возвратился домой, его спрашивают:

— Ну что там, однако?

— О, там — «Все для человека! Все для блага человека». И я даже видел этого человека на мавзолее.

*

— Может ли в СССР быть двухпартийная система?

— Нет, не может. Не прокормить.

*

А это уже не анекдот. В Институте Философии состоялось обсуждение вопроса: «Существует ли при социализме отчуждение?» Высказывались различные мнения. Один наушный сотрудник заявил: «Кто признает отчуждение при социализме, тот льет воду на мельницу американского империализма». В ответ на это Эвальд Ильенков заметил: «А кто отрицает отчуждение при социализме, тот просто льет воду».

♦

Во время одной из наших встреч с Александром Николаевичем Илиади я рассказал байку о конгрессе отоларингологов, обсуждавших наилучший способ удаления гланд. Французы говорили о своих методах, англичане делились своим опытом, немцы своими методиками. Но наш соотечественник, приведя в замешательство коллег, заявил:

— А мы удаляем гланды через задницу!

— Почему же? — удивились коллеги.

— А мы все делаем через задницу! — последовал ответ.

Александр Николаевич засмеялся и тут же придумал продолжение этого анекдотического диалога:

— Почему же вы все делаете через задницу? — взмолились коллеги и услышали исчерпывающее объяснение:

— Потому что рот закрыт.

*

Противоречия социалистического общества

У нас нет безработицы, но никто не работает.

У нас никто не работает, но все получают зарплату.

У нас все получают зарплату, но на нее ничего нельзя купить.

На зарплату ничего нельзя купить, но у всех все есть.

У всех все есть, но все недовольны.

Все недовольны, но все голосуют «за».

*

Богатство реального социализма

Реальный социализм показал, что он воплощает в себе все предшествующие общественно-экономические формации: отпер- вобытно-общинного строя он взял способ производства, от рабо- владельческого общества — принцип свободы, от феодального общества — сословные привилегии, от капитализма — неразрешимые противоречия.

* *

Не всякий прогресс хорош: паралич тоже бывает прогрессирующим.

*

Молено ли построить коммунизм?

Нас спрашивают: «Можно ли построить коммунизм в Армении?»

— Нет, нельзя. Товарищ Хрущев сказал, что «коммунизм не за горами».

Нас спрашивают: «Можно ли построить коммунизм в Ереване?»

— Можно, но лучше в Тбилиси.

Нас спрашивают: «Можно ли построить коммунизм в Швейцарии?»

— Можно, но не нужно.

Нас спрашивают: «Можно ли построить коммунизм в Израиле?»

— Зачем такой маленькой стране такое большое счастье?

Нас спрашивают: «Можно ли построить коммунизм в Париже?»

— Можно, но жалко.

* * *

Великий Спиноза писал, что философ должен не плакать, не смеяться, а только понимать. История советской философии свидетельствует, что это не вполне так. Понимать, безусловно.

необходимо. Плач можно в определенной мере заменить смехом или совместить с ним («смех сквозь слезы»). Но вот без смеха многое непонятно. И наиболее творчески мыслящие советские философы часто смеялись, чтобы не плакать. Я уже упоминал стенгазету Института философии АН СССР. Это была лучшая продукция института. Она выходила в одном экземпляре, но известна была всей философской (и не только философской!) Москве (и не только Москве!). Этот стениздат начал выходить с конца 50-х годов. Почти каждый номер был предметом при- страстно-проработнического разбирательства в райкоме партии, а порой и в горкоме, пока выведенное из терпения начальство не запретило вообще это безобразие в знаменательном 1968 г. (Выход стенгазеты возобновился только с 85-го — первого перестроечного года.) В те времена, когда «маразм крепчал» и склероз становился творческим методом, газета формировала смеющуюся философскую общественность, которая умела смеяться не хуже физиков (вспомним популярные сборники 60-х годов «Физики шутят» и «Физики продолжают шутить»), а сами физики не уступали в остроумии «лирикам».

Работа в стенгазете, несомненно, помогла Александру Зиновьеву в создании своего лучшего внелогического (он ведь по своей основной философской специальности — логик) произведения^— сатирического социологического романа «Зияющие высоты», написанного в 70-е годы, еще до эмиграции автора. Объект беспощадной сатиры — «зияющие высоты социзма», который при всей своей исторической реальности предстает как «внеисторическая нелепость». Социзм — это не социализм как идеал. Это его советская реализация.

Очень часто о прошедшей эпохе говорят и пишут как о «социализме» и «коммунизме». Маркс пришел бы в ужас, если бы он увидел такую реализацию своих идей, возможность которой он, кстати, предвидел в концепции «грубого и неосмысленного коммунизма», отрицающего повсюду личность человека, а частную собственность отвергающего с позиций зависти к частной собственности, в учениях «казарменного коммунизма». Шестидесятники часто апеллировали к этим высказываниям основоположника марксизма в своем неприятии, в том числе и сатирическом, «реального социализма», «развитую социализма», считая его патологически недоразвитым. По одному анекдоту тех лет, воскресший Маркс говорит: «Пролетарии всех стран, извините!» И даже Ленин, увидев реализовавшийся социализм, собирается опять уехать в Швейцарию, чтобы начать все сначала.

Вполне возможно, что и подлинный, истинный марксистский коммунизм и ленинские мечтания о социализме — очередная утопия, которая слишком хороша для этого мира. Однако, строго говоря, крах потерпела не эта утопия, а один из вариантов ее реализации в тоталитарном обществе с тоталитарной идеологией, которое сатирически воссоздает А. Зиновьев. Поэтому он это общество и называет не социализмом, а «социзмом». «Со- цизм, — по его определению, — есть вымышленный строй общества, который сложился бы, если бы в обществе индивиды совершали поступки друг по отношению к другу исключительно по социальным законам, но который на самом деле невозможен в силу ложности исходных допущений». Поэтому-то со- цизм и есть реальность абсурда. Автор сатирического романа, безусловно, внес свой вклад в крушение тоталитарной идеологии. Почему же он в наши дни выступает по принципу: «Я сжег все, чему поклонялся, поклонился тому, что сжигал», прославляет «коммунизм» в его ушедшей реальности, является загадкой для автора этого очерка. Может быть, формула-кредо «учения о житии» Александра Зиновьева: «Я есть суверенное государство» имеет тоталитарный потенциал не меньший, чем формула абсолютизма: «Государство — это я»?

«Зияющие высоты» вышли в свет в 1976 г. на презираемом Зиновьевым ныне Западе, куда он вынужден был уехать в 1978 г. под угрозой тюрьмы и ссылки. Так кривая рожа расправилась с зеркалом. Тексты другого активиста стенгазеты Института философии Арсения Гулыги, под псевдонимом/!. Гу, «Основы демагогической логики». «Гегель и мы. Из дневника научного туриста», «Что такое Кафка?» и «Отзыв на диссертацию Б.Б. Балабол- кина М. Л. Полупортяіщева» появились только в 1991 г. в журнале «Диалог», когда воззрения автора претерпели серьезные изменения. Инициатор и организатор отдела стенгазеты «Почему я не матернист?» сам начал обличать модернизм. Он продолжал выступать против лозунгов тоталитаризма, но ратовал за «новую Русь на древних устоях» (си. Арсений Гулыга. Русская идея и ее творцы. — М.: «Соратник», 1995). Вместе с тем, до сих пор не опубликованы необычайно остроумные стихи, песни, «тексто- хихизмы», юморески Эрика Соловьева — одного из постоянных соавторов стенгазеты, талантливого философа и поэта^[356].

Антитоталитарный юмор имел много форм проявления. Защиты диссертаций в Ленинграде, Москве, Свердловске, Тбилиси нередко переходили на последующих банкетах (до запрещения их ВАК’ом, а затем на празднованиях «дня рождения двою- род-ного брата диссертанта») в пародии на официальную защиту. Философское застолье в период конференций, семинаров и т. п., продолжавшее традиции античных симпозиумов, т. е. пирушек, рождало немало остроумных речей, шуток, афоризмов. которые потом разбредались по просторам нашей необъятной родины.

Возникали своеобразные провинциальные центры юмора, не уступавшие по остроумию столице. Один из них был на Урале, в бывшем Свердловске. Устные рассказы Льва Наумовича Когана (1923—1997) были известны всей философской и социологической России. Не знаю, записаны ли они? В 1995 г. уже в Екатеринбурге вышел труд замечательного философа-острослова Константина Николаевича Любутина «Выбранные места из перепалки с друзьями». В выходных данных значится: «Бесплатно. Объем максимум. Тираж минимум». Последнее огорчительно. Блестящим было остроумие Александра Николаевича Илиа- ди (1921 —1980), который, работая в Курске, был в курсе...^[357]

Мораль сего очерка такова: пока не поздно, нужно собирать и издавать произведения «смеховой культуры», которая была оборотной стороной тоталитарной эпохи. История советской философии — это не только скучные учебники по диамату и истмату, не только проблески творческого мышления — как жемчужные зерна в навозной куче наукоподобной тягомотины, — но и мудрый смех, подтачивавший тоталитарную идеологию, утверждавший приоритет человеческой индивидуальности над коллективным идиотизмом.

Философский фольклор и комедийная самодеятельность, как и вообще анекдотический эпос, показывают, что тоталитаризм не только безобразен и страшен, но и смешон. Смех же помогал и помогает преодолеть паралич страха. Может быть, кто-нибудь скажет теперь, что тоталитаризм — это уже прошлое, он повержен, а лежачего не бьют. Нет, он не лежачий. Он ползучий.