«ПУШКИНСКИЕ» АНЕКДОТЫ1

Почему имя великого русского поэта связано со множеством анекдотов? Как мне думается, ответ на этот вопрос предполагает учет как общих закономерностей общественной психологии (почему появилась серии анекдотов о Чапаеве, о Штирлице, о чукче и т.

п.?), так и с восприятием творчества и личности конкретно Александра Сергеевича Пушкина.

Об анекдоте как жанре существует большая литература. В интересующем нас аспекте следует подчеркнуть важное соотношение анекдота и мифа. Не претендуя на освещение этой сложной темы, отмечу диалектически двойственное взаимоотношение мифа и анекдота. С одной стороны, анекдот обладает мифотворческими потенциями, создавая эстетико-художественную реальность, переходящую в массовое сознание (образ того же Чапаева, Штирлица, «англичанина», «еврея», «чукчи», Ленина, Пушкина и т. п.). С другой же стороны, комедийное начало анекдота — великий разоблачитель пафосных мифов. И поэтому неслучайно в период тоталитарного режима за анекдот можно было попасть и на Волга-Дон, и вообще надолго вон.

Анекдоты, в которых фигурирует имя Пушкина выступают в этой двойной функции: и как создатели мифа, и как его разоблачители. Подчеркнем, что речь идет не о «разоблачении» самого поэта, а того или иного варианта мифа о нем.

Сам Александр Сергеевич, как и Евгений Онегин, был большим любителем анекдотов. И

«дней минувших анекдоты От Ромула до наших дней Хранил он памяти своей»^[358] ^{^[359].}

Уже в течение своей жизни, обретя всероссийскую известность своим творчеством и поведением, будучи остроумным человеком, подлинным Homo ludens, т. е. «Человеком играющим»¹, Пушкин стал предметом анекдотических рассказов. Эти рассказы разной степени достоверности не только существовали в устно-фольклорной форме, но уже в прошлом веке начали публиковаться^[360] ^{^[361].}

В анекдотических рассказах о Пушкине демонстрировалось его остроумие, поэтический талант, находчивость в необычной ситуации.

Например, «Н.И. Тургенев, быв у Н.М. Карамзина и говоря о свободе, сказал: “Мы на первой станции к ней”. — “Да, — подхватил молодой Пушкин, — в Черной Грязи”»^[362].

Или такой вот рассказ: «Однажды пригласил он [Пушкин] несколько человек в тогдашний ресторан Доминика и угощал их на славу. Входит граф Завадовский и, обращаясь к Пушкину, говорит:

“Однако, Александр Сергеевич, видно туго набит у вас бумажник!”

“Да ведь я богаче вас, — отвечает Пушкин: — вам приходится иной раз проживаться и ждать денег из деревень, а у меня доход постоянный с тридцати шести букв русской азбуки”»^[363].

Одним из источников анекдотов о Пушкине были также любовные похождения поэта и сплетни о них, его произведения в эротическом жанре и употребление ненормативной лексики^[364].

Как известно, «запретное» обладает особой привлекательностью¹ и, по наблюдениям психоаналитиков, играет важную роль в отношении к смешному. Фрейд характеризовал остроту и смех как прорыв бессознательного в сознание. На мой взгляд, причина этой особенности смеха состоит в том, что смех — одно из важных проявлений и подтверждений человеческой свободы. Свобода в сфере смешного проявляется, в частности, и в том, что смех способен преодолевать такие психически несвободные состояния, как страх и стыд. Смех способен освобождать людей (плохо этот ли хорошо, вопрос другой) от принятых в обществе норм стыдливого и постыдного, общепринятого и неприличного. Поэтому-то смех часто вызывается намеками на запретное (особенно в эротической и политической области). Запретный плод сладок, а если он не доступен, то и смешон. Недоступный плод вполне доступен для смеха. В смехе человек чувствует себя свободным, даже если эта свобода чисто субъективная. Нарушение запрета или грешно, или смешно^[365] ^{^[366].}

Однако свобода, заложенная в природе смеха, проявлялась не только в тяготении к непристойному, в частности, связанному с именем великого поэта. Можно даже утверждать, что скабрезные анекдоты о Пушкине, как правило, пошлы и не остроумны.

В них проявлялась тенденция, свойственная «толпе», принизить поэта, опустить его до своего уровня.

Свобода в юморе, связанном с Пушкиным, выражалась также в оппозиции к тому образу поэта, на которого наведен, по словам Маяковского, «хрестоматийный глянец». Анекдоты такого рода вызваны мелочностью пушкинистики, обсасывающий самые незначительные факты из жизни поэта. На Вторых Пушкинских чтениях в Тарту (18—20 сентября 1998 г.) в докладе

Олега Лекманова «Об одном источнике анекдотов Д. Хармса о Пушкине» было убедительно показано, что одним из таких источников была известная книга-антология В. Вересаева «Пушкин в жизни». Следовало бы подчеркнуть, что анекдоты Д. Хармса — это пародии на «пушкинские» анекдоты. Притом, пародии не только на копания пушкинистов, но и на «простонародное» восприятие Пушкина. В 1924 г. Мандельштам писал: «Искажение поэтического произведения в восприятии читателя —совершенно необходимое социальное явление, бороться с ним трудно и бесполезно: легче провести в СССР электрификацию, чем научить всех грамотных читать Пушкина, как он написан, а не так, как того требуют их душевные потребности и позволяют их умственные способности»¹.

Вот некоторые примеры хармсовских анекдотов:

«Пушкин был поэтом и все что-то писал. Однажды Жуковский застал его за писанием и громко воскликнул:

— Да никако ты писака!

С тех пор Пушкин очень полюбил Жуковского и стал называть его по-приятельски просто Жуковым»;

«Как известно, у Пушкина никогда не росла борода. Пушкин очень этим мучился и всегда завидовал Захарьину, у которого, наоборот, борода росла вполне прилично. “У него растет, а у меня не растет”, — частенько говаривал Пушкин, показывая ногтями на Захарьина. И всегда был прав»;

«Когда Пушкин сломал себе ноги, то стал передвигаться на колесах. Друзья любили дразнить Пушкина и хватали его за эти колеса. Пушкин злился и писал про друзей ругательные стихи. Эти стихи он называл «эрпигармами»;

«Лето 1829 года Пушкин провел в деревне. Он вставал рано утром, выпивал жбан парного молока и бежал к реке купаться.

Выкупавшись в реке, Пушкин ложился на траву и спал до обеда. После обеда Пушкин спал в гамаке. При встрече с вонючими мужиками Пушкин кивал им головой и зажимал пальцами свой нос. А вонючие мужики ломали свои шапки и говорили: “Это ничаво”»^[367] ^{^[368]. Продолжая эту пародийную традицию, стали появляться анекдоты, приписываемые Хармсу:
«Однажды Пушкин написал письмо Рабиндранату Тагору. “Дорогой далекий друг, — писал он, — я Вас не знаю, и Вы меня не знаете. Очень хотел бы познакомиться. Всего хорошего. Саша”.
Когда письмо принесли, Тагор предавался самосозерцанию. Так погрузился, хоть режь его. Жена толкала-толкала, письмо подсовывала — не видит. Он, правда, по-русски читать не умел. Так и не познакомились»;
«Гоголь читал драму Пушкина “Борис Годунов” и приговаривал: “Ай да Пушкин! Действительно сукин сын”»¹.
Андрей Синявский следующим образом характеризовал анекдоты о Пушкине: «Отбросим не идущую к Пушкину и к делу тяжеловесную сальность этих уличных созданий, восполняющих недостаток грации и ума простодушным плебейским похабством. Забудем на время и самую фривольность сюжетов, к которой уже Пушкин имеет косвенное отношение. Что останется тогда от карикатурного двойника, склонного к шуткам и шалостям и потому более-менее годного сопровождать нас в экскурсии по священным стихам поэта — с тем чтобы они сразу не настроили на возвышенный лад и не привели прямым каналом в Академию наук и художеств имени А.С. Пушкина с упомянутыми венками и бюстами на каждом абзаце? Итак, что останется от расхожих анекдотов о Пушкине, если их немного почистить, освободив от скабрезного хлама? Останутся все те же неистребимые бакенбарды (от них ему уже никогда не отделаться), тросточка, шляпа, развевающиеся фалды, общительность, легкомыслие, способность попадать в переплеты и не лезть за словом в карман, парировать направо-налево с проворством фокусника — в час-том, по-киношному, мелькании бакенбард, тросточки, фрака... Останутся вертлявость и какая- то всепроникаемость Пушкина, умение испаряться и возникать внезапно, застегиваясь на ходу, принимая на себя роль получателя и раздавателя пинков-экспромтов, миссию козла отпущения, всеобщего ходатая и доброхота, всюду сующего нос, неуловимого и вездесущего, универсального человека Никто, которого каждый знает, который все стерпит, за всех расквитается.
— Кто заплатит? — Пушкин!
— Что я вам — Пушкин — за все отвечать?»^[369] ^{^[370].}
Показательно, что усиленное хождение анекдотов о Пушкине происходило в 1937 г. как реакция на государственные «торжества» по случаю 100-летней годовщины со дня смерти поэта. Это была плата за огосударствление его творчества и жизни, необходимо сопряженное с примитивизацией как одного, так и другой. О государственной канонизации Пушкина писал впоследствии Борис Пастернак:
Кому быть живым и хвалимым,
Кто должен быть мертв и хулим, —
Известно у нас подхалимам Влиятельным только одним.
Не знал бы никто, может статься,
В почете ли Пушкин иль нет,
Без докторских их диссертаций,
На все проливающих свет¹.
По словам Ильи Эренбурга, «предписать, внедрить или навязать вкусы невозможно. Боги древней Эллады потребляли нектар, который поэты называли божественным напитком; но если бы нектар стали вводить через зонд в желудки афинских граждан, то, наверно, дело кончилось бы всеафинской рвотой»^[371] ^{^[372].}
По счастью, нектар пушкинской поэзии — «Его стихов пленительная сладость» — вводился не только через государственный «зонд» и в отношении самого Пушкина свершилась судьба, которую он предрекал стихам Жуковского:
Его стихов пленительная сладость Пройдет веков завистливую даль... (I, 203)
В прошлом веке поэзия Пушкина оценивалась неоднозначно. Достаточно вспомнить посвященные ей статьи Писарева. Но в нынешнем столетии его поэзия и вместе в ней и его личность, без которой поэзия невозможна, твердо заняла свое достойное место в русской и мировой литературе^[373]. Но Пушкин не забронзовел. Он остается удивительно живым, как бы включенным в нашу жизнь, порой самым неожиданным образом. Можно согласиться с Андреем Синявским, что «быть может, постичь Пушкина нам проще не с парадного входа, заставленного венками и бюстами с выражением неуступчивого благородства на челе, а с помощью анекдотических шаржей, возвращенных поэту улицей словно бы в ответ и в отместку на его громкую славу»¹.
Пушкинский Сальери говорил:
Мне не смешно, когда фигляр презренный Пародией бесчестит Алигьери.
Эти слова были сказаны, когда слепой скрипач разыгрывал арию Керубино из третьего акта оперы Моцарта «Женитьба Фигаро». А гениальному Моцарту это было по-доброму смешно. Наверно бы и сам Пушкин весело смеялся, если бы он мог прочесть пародию на себя, напечатанную в знаменитом сборнике пародий «Парнас дыбом», впервые изданном в 1925 г. Вот как бы автор «Евгения Онегина» раскрыл тему «Жил-был у бабушки серенький козлик»:
Одна в глуши лесов сосновых Старушка дряхлая жила,
И другом дней своих суровых Имела серого козла.
Козел, томим духовной жаждой,
В дремучий лес ушел однажды;
И растерзал его там волк.
Козлиный глас навек умолк Остались бабушке лишь ножки Утехою минувших дней,
И память о козле больней,
Лишь поглядит на козьи рожки.
Одна, одна в лесной глуши Тоскует о козле в тиши^[374] ^{^[375].}
Онегинской строфой была написана в 1946 г. и пгротя Александра Хазина «Возвращение Онегина», вызвавшая бурное негодование А. А. Жданова в его печально знаменитом «Докладе о журналах “Звезда” и “Ленинград”». Вот отрывки из нее:
2
У друга нашего не мало Забот и неотложных дел,
Но, как положено, сначала Идет Онегин в Жилотдел.
О, здесь моя бессильна лира,
Здесь музы требуют Шекспира,
И я там был, и я страдал,
И я там горя похлебал.
Вот он стоит с надеждой зыбкой,
Наивный пушкинский чудак,
Его же вопрошают так,
С весьма сочувственной улыбкой:
, — Где вызов ваш и где наряд,
Как вы попали в Ленинград?
3
Затем вопрос поставлен твердо:
— Где проживали раньше вы?
Онегин отвечает гордо:
— Родился на брегах Невы.
— В каком прописаны вы доме?
— Описан я в четвертом томе,
И, описав меня, поэт
Не дал мне справки...
— Справки нет?! —
Спросил уныло голос женский.
— Тогда помочь не можем вам,
Сегодня вы явились к нам,
А там придет товарищ Ленский,
Приедет bell-Татиана,
Вас много там, а я одна.
7
В трамвай садится наш Евгений.
О, бедный, милый человек!
Не знал таких передвижений Его непросвещенный век,
Судьба Евгения хранила,
Ему лишь ногу отдавило,
И только раз, толкнув в живот,
Ему сказали: «Идиот!»
Он, вспомнив древние порядки,
Решил дуэлью кончить спор,
Полез в карман... Но кто-то спер Уже давно его перчатки,
За неименьем таковых Смолчал Онегин и притих¹.
Слава Богу, что ведущий идеолог СССР не усмотрел в этой пародии «прямое оскорбление памяти великого поэта», которое он увидел в пародии на пародию о Некрасове. Но он узрел в пародии А. Хазина «злостную клевету на Ленинград и его прекрасных людей». Пушкин, таким образом, невольно был вовлечен, по словам Жданова, «не в пустое зубоскальство», а в «клевету на советских людей, на Ленинград», поскольку «век Онегина — золотой век, по мнению Хазина».
Пушкин не раз вовлекался и в другие клеветнические мероприятия. Вот анекдот, навеянный очередными пушкинскими юбилеями. Партия и правительство объявило конкурс на лучший памятник Пушкину. Второе место взял проект, изображающий товарища Сталина, читающего Пушкина. Первое же место досталось скульптору, который запечатлел, как Пушкин читает товарища Сталина.
Когда же началось разоблачение культа Великого Вождя, появился такой рассказ.
А.С. Пушкин пришел на прием к товарищу Сталину.
— Здравствуйте, дорогой товарищ Пушкин! У Вас большие заслуги перед советским народом и мы выполним все Ваши пожелания. Какие у Вас проблемы?
— У меня есть трудности с московской пропиской.
— Одну минуточку. — Сталин берет трубку одного из телефонов и говорит в нее: «У меня тут товарищ Пушкин. У него есть трудности с московской пропиской». Пушкину:
— Не беспокойтесь. Вы уже прописаны! Есть еще проблемы?
— У меня возникли трудности в семейной жизни. Я хотел бы развестись с женой, но развод никак не оформить.
— Одну минуточку. — Сталин берет другую трубку: «Послушай, дорогой, тут у меня великий стахановец русского слова — Пушкин. Он говорит, что ему никак не развестись с женой». Пушкину:
— Все в порядке. Вы уже разведены.
Пушкин прощается и направляется к выходу. Сталин ему вслед:
— Всегда помните, дорогой Пушкин: Вы были и остаетесь талантливейшим поэтом всех советских народов и мирового пролетариата! Любые Ваши желания мы исполним!
Пушкин скрывается за дверью. Сталин подымает трубку следующего телефона:
— Берия, скажи, что у тебя там делает Дантес!
Произведения действительно великого поэта, издаваемые миллионными тиражами, постоянно поминаемые в средствах массой информации, изучаемые в школе с первого класса, усилия великого множества пушкинистов, изучающих биографию и труды поэта вдоль и поперек, наконец, анекдотические рассказы о нем — все это превратило имя Пушкина в общезначимый символ. И этот символ постоянно используется в словесных конструкциях, не имеющих почти никакого отношения к самому поэту, но благодаря его имени обретающих комическое значение и юмористический смысл.
Когда началась «перестройка», получило хождение четверостишие «под Пушкина» со зловещим пророчеством:
Товарищ верь, пройдет она,
Эпоха бизнеса и гласности,
И в комитете безопасности Запишут наши имена\'.
«Пушкин вместо масла!» — говорилось в сталинскую эпоху, парадируя известный принцип германского милитаризма: «Пушки вместо масла!»
Широко известные строки Пушкина, оборванные посередине, начинали звучать злободневно:
Из тьмы лесов, из топи блат Вознесся пышно, горделиво.
Призыв ЦК КПСС:
Души прекрасные порывы!
Воспоминание племянника цензора:
Мой дядя самых честных правил...
Общеизвестные произведения поэта стали обыгрываться в шутках и анекдотах, не имеющих к самому Пушкину никакого отношения, но без знания его не звучащие. Вот два примера анекдотов не только с бородой, но и с пейсами.
♦
На опере «Евгений Онегин».
— Хаим, проснись! Уже Ленский послал вызов Онегину! Хаим, очнувшись:
— Одному или с семьей?
♦
Приехавшего из глубинки родственника ведут на оперу «Евгений Онегин».
— Скажи, пожалуйста, а Онегин — не еврей? — спрашивает он у двоюродного брата.
— Нет, конечно, — отвечает он.
— А Таня — не еврейка?.
— Да нет же! — говорит брат. Но провинциал не унимается:
— Но может быть няня еврейка?
— Не-ет!
— Послушай, а не еврейка ли — Ольга?
— Ты с ума сошел!
— Ну а Ленский?
Тут брат не выдержал и взбешено прошипел: «А вот Ленский — еврей!»
— Вот его и убьют!
Так что же такое «пушкинские» анекдоты? Они, как и другие явления этого жанра, создали художественный образ мифического Пушкина. Но они же не позволили ему окаменеть или превратиться в мумию, в члена Правления Союза Советских писателей, дают возможность миллионам людей запросто забегать к нему, говоря словами Андрея Синявского, «не с парадного входа, заставленного венками и бюстами».}

<< | >>

↑

Источник: Леонид Столовим. Философия. Эстетика. Смех. — С.-Петербург — Тарту, 1999, — 384 с.. 1999

Еще по теме «ПУШКИНСКИЕ» АНЕКДОТЫ1:

- Логика - Современные философские исследования - Философия права - Этика, эстетика -