Смех и смерть

Парадокс смеха состоит в том, что он отрицает во имя утверждения жизни. Но его отрицающее начало может быть направлено и на саму жизнь, притом жизнь не призрачную, а сохраняющую свою ценность. Тогда возникает цинический смех. Имея в виду такого рода смех, Герцен заметил: «Смех есть вещь судорожная, и на первую минуту человек смеется всему смешному, но бывает вторая минута, в которой он краснеет и презирает и свой смех, и того, кто его вызвал». В данном случае речь шла об «отвратительных шутках» самого Гейне над достойными людьми, к тому же умершими^[319]. В народном сознании считается дуростью, когда плачут на свадьбе и смеются на похоронах («Из дурака и плач смехом прет»). Смех может быть злобным, злорадным.

Конечно, смеяться над умирающим или умершим кощунственно.

В этой двойственности смеха, пульсирующего между жизнью и смертью, разгадка, на наш взгляд, так называемого «черного юмора». Он тоже может быть разным. В одном случае, он является безвкусным и циничным глумлением над ценностью жизни, ее девальвацией. С другой стороны, он может притуплять страх смерти, показывая ее обыденность и тем самым возвышаясь над ней. Вот, например, такой анекдотический диалог:

— Ты знаешь, врачи говорят, что у меня СПИД. Что мне делать?

— Я советую тебе принимать грязевые ванны.

— Зачем?

— Будешь привыкать к земле.

Как говорит пословица, «В веселый час и смерть не страшна». Но такого рода «черный юмор» существует не только по отношению к несчастью другого. Он в таком случае превращается в «юмор висельника», т. е., как поясняет «Словарь русского языка», это — «шутки, остроты человека, находящегося в безвыходном положении». Вот четверостишие, которое написал Франсуа Вийон, приговоренный к повешению:

Я — Франсуа, чему не рад.

Увы, ждет смерть злодея,

И сколько весит этот зад,

Узнает скоро шея¹.

В реальной жизни противоположности жизни и смерти, радости и горя нередко переплетаются. Это переплетение фиксирует категория трагикомического. «Ни печали без радости, ни радости без печали», — констатирует русская народная пословица. Такое сосуществование, далеко не мирное, радости и печали, жизни и смерти, трагического и комического вызывает смех сквозь слезы и слезы сквозь смех и даже смех вместо плача (по пословице, «Иной смех плачем отзывается»), порой, истерический смех. Иногда и сам смех бывает «до слез», «до упаду», «до смерти», хотя последнее чаще всего в переносном смысле^{[321] [322].}

В заключение этой темы затронем еще один метафизический аспект взаимоотношения смеха и смерти. В Музее классических древностей Тартуского университета находится посмертная маска Иммануила Канта^[323]. Лицо мертвого Канта, запечатленное на его посмертной маске, кажется застыло в саркастической улыбке. Оно чем-то напоминает знаменитый портрет Вольтера, выполненный Гудоном. И наверно неслучайно И. М. Му- равьев-Апостол, посетивший Канта в 1779 году, писал, что он похож на Вольтера, изображенного Гудоном с саркастической улыбкой. Известный уже нам поэт и религиозный мыслитель Владимир Микушевич написал стихотворение, текст которого приводится ниже.