Смех и свобода

Смех отличает человека от животного потому, что только человек обладает свободой, и смех — одно из ее проявлений и подтверждений. Человек способен смеяться потому, что он имеет свободу выбора в своей оценочной деятельности.

Но пользуется

он этой свободой в зависимости от состояния и уровня свободы общества и своей личной свободы. Обратимся опять к Герцену: «Смех вовсе дело не шуточное, и мы им не поступимся. В древнем мире хохотали на Олимпе и хохотали на земле, слушая Аристофана и его комедии, хохотали до самого Лукиана. С IV столетия человечество перестало смеяться — оно все плакало, и тяжелые цепи пали на ум середь стенаний и угрызений совести. Как только лихорадка изуверства начала проходить, люди стали опять смеяться. Написать историю смеха было бы чрезвычайно интересно. В церкви, во дворце, во фрунте, перед начальником департамента, перед частным приставом, перед немцем- управляющим никто не смеется. Крепостные слуги лишены права улыбки в присутствии помещиков. Одни ровные смеются между собой.

Если низшим позволить смеяться при высших или если они не могут удержаться от смеха, тогда прощай чинопочитание»¹.

М. Бахтин главе своей книги О Рабле — «Рабле в истории смеха» — предпослал эпиграф из только что процитированных слов А. И. Герцена: «Написать историю смеха было бы чрезвычайно интересно». В этой главе показано, что, и средневековье не было временем только серьезности и плача. Наряду с официальной сферой идеологии и официальными строгими формами жизни и общения существовали «формы средневековой культуры смеха». Притом, противоположность смеховой культуры и официальной стиралась по мере приближения к эпохе Возрождения, по мере нарастания степени свободы в обществе. М. Бахтин отмечал, что «рядом с универсализмом средневекового смеха необходимо поставить вторую его замечательную особенность — неразрывную и существенную связь его со свободо й».

«Эта свобода смеха, — продолжает М. Бахтин, — как и всякая свобода, была, конечно, относительной; область ее была то шире, то уже, но вовсе она никогда не отменялась»^[327] ^{^[328]. Свобода, заложенная в природе смеха, и в другие эпохи человеческой истории пролагала путь развитию реальной свободы. В тоталитарных обществах смех был отдушиной для людей, задыхавшихся от приказов, указаний и директив. Поэтому в таких обществах смех всегда был под подозрением и преследовался. В поговорку вошло ироническое высказывание: «Хорошо смеется тот, кто смеется без последствий». Но, как писал автор «Руслана и Людмилы», «никогда / Со смехом ужас несовместен». Смех помогает преодолеть паралич страха и становится предвестником свободы, пусть даже и в чем-то ограниченной¹.
О связи смеха со свободой свидетельствует не только социология и культурология смеха, но и его психология. На первый взгляд кажется, что заразительность смеха означает подчинение индивида коллективу. Смех действительно имеет социализирующее значение. Но при этом, как и вообще в эстетическом отношении, не нарушается свобода личности. Она вправе смеяться или не смеяться. Смех можно вызвать, но нельзя заставить смеяться, также, как нельзя заставить любить, наслаждаться прекрасным, восторгаться возвышенным (смех, выражающий подчинение, подобострастный смех — суррогат смеха). Смех возможен при свободе душевной деятельности или ведет к ней. Вот почему во сне человек не смеется. Любые нелепости сновидения мы воспринимаем вполне серьезно, хотя, возможно, видим смеющихся людей (пушкинская Татьяна во сне видела сцену, в которой «Он засмеется: все хохочут»). Засмеяться во сне — значит проснуться.
Свобода смеха проявляется и в том, что он способен преодолевать такие психически несвободные состояния человека, как страх и стыд^[329] ^{^[330]. Речь в данном случае не идет о том, что смех непременно ведет к бесстыдству, хотя может быть и бесстыдный смех. Однако существует и стыдливый смех.}
Смех способен освобождать людей (плохо это или хорошо, вопрос другой) от принятых в данном обществе норм стыдливого и постыдного, общепринятого и неприличного. Поэтому-то смех часто вызывается намеками на запретное, постыдное, неприличное (особенно в эротической и политической сферах). Такого рода смех проявлялся и в древних празднествах, включавших фаллические и оргиастические элементы¹. Этот источник смеха есть то, что Фрейд имел в виду, характеризуя остроту и смех как прорыв бессознательного в сознание. Такой смех — свидетельство индивидуальной свободы над общепринятыми нормами. По афоризму Вл. Микушевича, «смеха нельзя предписать, ибо смех—нарушение запрета» («Проблески»). Запретный плод сладок, а если он не доступен, то и смешон. Недоступный плод вполне доступен для смеха. Нарушение запрета или грешно, или смешно. Такова двойственность свободы. Альберту Эйнштейну принадлежит такое высказывание: «В тягостных испытаниях и грубых зрелищах утешением и источником неисчерпаемой терпимости служило мне это сознание (сознание детерминированности и общей гармонии бытия. — Л.С.). Оно смягчало легко ранимое чувство ответственности и позволяло не принимать слишком серьезно ни себя, ни окружающее. Подобное восприятие жизни оставляет мне место для юмора»^[331] ^{^[332]. Эти слова можно понимать как то, что юмор для великого физика был оазисом свободы в суровой пустыне жизненных обстоятельств. Но сам этот оазис свободы мог для него существовать, поскольку жизненные обстоятельства противоречили сознанию детерминированности и общей гармонии бытия. Однако, как отмечает исследователь жизни и творчества Эйнштейна, хотя «для Эйнштейна юмор был бегством в “надличное”» (в сфере «надличного» было и его творчество по созданию «общих (все более общих!) концепций, раскрывающих гармонию Вселенной»), «в общественных вопросах юмористическое отношение к злу смягчало тяжелые впечатления, но не примиряло с ними. Поэтому юмор переходил в иронию, подчас совсем не безобидную»^[333].}}

<< | >>

↑

Источник: Леонид Столовим. Философия. Эстетика. Смех. — С.-Петербург — Тарту, 1999, — 384 с.. 1999

Еще по теме Смех и свобода:

- Логика - Современные философские исследования - Философия права - Этика, эстетика -