§ 3. Необходимые условия развития правосознания в период правовой реформы

Основные закономерности развития и реформирования (или коренного, революционного преобразования) общества, государственности и правовой системы выявляют многие правоведы. Однако поиск наилучшего способа организации государственной власти, разработка отдельных проблем реформирования законодательства и т.д.

Как было изложено выше, в период правовой реформы происходит существенное изменение мировоззренческих ориентаций: отдельное лицо попадает в такую исторически изменяющуюся среду общественной жизни, у которой заимствует и образ мыслей, и образ своего существования. Важно учитывать, что резкая, во многом полярная, смена правовых ценностей в условиях предшествующего долговременного их насаждения в обществе вызывает колоссальный социальный шок. При этом разрушаются не только отжившие реликты правосознания, но и привычные духовные ориентиры - справедливость, равенство, свобода. А потеря ориентиров правосознания не менее опасна, чем дезорганизация правореализующей деятельности. Отсюда следует, что процесс разрушения прежней системы правовых ценностей не должен опережать конструктивного процесса формирования новой, альтернативной системы ценностей и норм^[73].

При кардинальном изменении правовой системы резко поляризуется общественное мнение: выявляются сторонники и противники новых правовых идей и стандартов правового поведения. Сложности адаптации субъектов к условиям жизнедеятельности в новой системе правил и отношений порождают

60 у одной части общества требование быстрых и решительных перемен их правового статуса, другая часть испытывает ностальгию по прежнему правовому порядку, третья - предпринимает усилия, чтобы приспособиться к новым условиям.

На первом его этапе господствует правовой романтизм (идеализм), который можно определить как преувеличение и переоценку роли и места права в жизни общества. Р. А. Курносенко дает более подробное определение: правовой идеализм есть «негативное направление правосознания на определенном (довольно низком) уровне развития правовой культуры, характеризующееся гипертрофированными идеологическими представлениями о социальных, политических, экономических и других возможностях права и закона и психологическим отношением к ним как всемогущим и самодостаточным средствам решения любых проблем общества».^[75]Преувеличение реальных регулятивных возможностей права влечет интенсификацию правотворческой деятельности. Считается, что, приняв тот или иной закон, можно переустроить общество. И все же, на наш взгляд, правовой романтизм имеет не только исключительно негативный характер. В частности, декларирование правовых идеалов можно признать допустимым в переходный период вариантом правового идеализма. Умеренный правовой романтизм поддерживает уважение к праву и правовой системе в целом, раскрывает резервы творческой активности субъектов правовой деятельности. И тогда правовые явления, казавшиеся недостижимыми, могут стать реальностью. Иллюстрацией этому является стремительное распространение новых правовых идей, ранее находящихся под запретом. Магия их

61

привлекательности на начальном этапе становится настолько сильной, что захватывает многих, вызывая эффект неожиданности в консервативных кругах. Затем новомодные правовые идеи обретают материальную силу, заполняя пробелы правосознания (то есть неактуализированные, но способные к актуализации части правового сознания, которые возникают либо на основе полного отсутствия знаний о каком-либо элементе правовой действительности, либо на основе забывания таких знаний).¹

Правовой романтизм может проявляться в формах правового негативизма - осознанного игнорирования правовых норм ввиду соблюдения новых правовых идей, пока не закрепленных в нормативно-правовых актах, и правовом инфантилизме, представляющем собой несформированность и пробельность правовых представлений применительно к новым правовым условиям.

По мере углубления правовой реформы, осложняющегося дезорганизационными факторами, правовой идеализм уступает место правовому нигилизму. В. А. Туманов дает такое определение этому явлению: «Правовой, или юридический, нигилизм есть скептическое и негативное отношение к праву вплоть до полного неверия в его потенциальные возможности решать социальные проблемы».² В коллективной монографии «Право и политика современной России» аналогичным образом определяется правовой негативизм.³ Но между этими явлениями можно заметить некоторую разницу. Правовой нигилизм связан с отрицанием социальной ценности права как таковой, а при правовом негативизме правонарушитель осознает ценность правового регулирования для общества, но его личные интересы в данный момент расходятся с общественными. По мнению Н. В. Варламовой правовой нигилизм характеризуется, во-первых, юридической некомпетентностью (отсутствием правовых знаний), во-вторых, негативной оценкой права (отрицанием его позитивной роли как способа регулирования общественных отношений), в-третьих, распространенностью навыков и стереотипов

¹ Белканов Е. А. Структура и функции правосознания: Автореф. канд. юрид. наук. Екатеринбург, 1996. С. 12.

² Туманов В. А. Правовой нигилизм в историко-идеологическом ракурсе // Государство и право. 1993. N 8. С. 20.

³ Право и политика современной России. M., 1996. С. 210.

62

неправового и противоправного поведения.^[76] На наш взгляд, Н. В. Варламова трактует понятие правового нигилизма слишком широко, не учитывая различных мотивов нарушения закона субъектами права. В действительности только вторая из трех указанных характеристик в полной мере отвечает сути правового нигилизма. Юридическая некомпетентность может в равной мере порождать как правовой нигилизм, так и правовой идеализм, будучи феноменом не только правосознания, но и правового поведения. А распространенность противоправного поведения в обществе может свидетельствовать не только об отрицании социальной ценности права (правовом нигилизме), но и об уже упоминавшемся правовом негативизме.

Истоки нигилистического отношения к праву логично искать не только в исторической неготовности субъектов к коренным правовым преобразованиям, но и в отсутствии цивилизованных демократических процедур разрешения обостряющихся правовых противоречий. Наряду с имеющимся равнодушием к правовому реформированию в обществе может повышаться ожесточение, агрессивность. Однако данная тенденция не является характерной чертой национальной правовой культуры какого-либо общества. В этом проявляется закономерная реакция населения на ухудшение общего уровня жизни в процессе реформ.

Ухудшение положения дел в стране в переходный период порождает догмы о всесилии мер государственного и правового принуждения. К. Хендли отмечает, что, несмотря на принятие законов Российской Федерации, в целом позволяющих защищать права граждан, они относятся к этим правовым новациям с изрядной долей скептицизма, по-прежнему предпочитая официальным способам обеспечения своих интересов неформальные, основанные на силовом давлении.^[77] Правосознание в России, как было указано выше, традиционно отличалось низким уровнем развития. Об этом еще в

63

начале XX века убедительно писали П. И. Новгородцев^[78] и Б. А. Кистяковский. Последний указывал, что «широкими кругами нашего общества право до сих пор не признавалось и не признается самостоятельной силой, регулирующей, направляющей, созидающей различные формы личной и общественной жизни, каковой оно является по своему подлинному существу».^[79]

В этой связи представляется целесообразным остановиться на взглядах русского философа И. А. Ильина. Определяя специфику монархического и республиканского правосознания, И. А. Ильин говорит о различных вариантах отношения к правовым и политическим реформам. В написанной им в эмиграции серии статей «Наши задачи» (1948-1954) определяются пути реформирования посткоммунистической России.

«Вся задача наша будет состоять на первых порах в том, чтобы сократить возможно более период неизбежного хаоса, который разольется в России после падения тоталитарного коммунизма».^[80] «Сократить период самочинной мести, бесчинной расправы и соответствующего нового разрушения - сможет только национальная диктатура, опирающаяся на верные войсковые части и быстро выделяющая из народа наверх кадры трезвых и честных патриотов.

C этим связана основополагающая проблема любой правовой реформы - вопрос о скорости преобразований и степени приближения к желательным результатам. По мнению Р. 3. Лифшица, ее решение способно выступить в форме компромисса между естественным правом (частично закрепленным в конституции и международно-правовых актах) и правом позитивным. Такой компромисс будет «сочетанием, слиянием естественного и позитивного права

64 за счет отказа от тех или иных составных черт каждого составного элемента».^[82]Он проводит также различие между легитимным законом, отвечающим формальным требованиям принятия законодательных актов, и законом легальным, который не просто легитимен, но еще и соответствует распространенным в обществе представлениям о естественном праве и справедливости. Абсолютной легальности в этом смысле быть, разумеется, не может: «Легальным можно и нужно считать закон, обеспечивающий интересы не всех... а интересы большинства».^[83]

Представляется, что компромисс не может быть механическим слиянием двух противоположных концепций правопонимания (позитивизма и концепции естественного права); он может касаться лишь степени и скорости приближения к правовому идеалу, но не его существа. Следует оговориться, что сам этот идеал, основанный на справедливости, не есть какое-то определенное и заранее известное положение вещей (состояние общества), а скорее процесс постепенного совершенствования «правил игры», правовых «моделей» общественных отношений. Смысл этого процесса - устранять из позитивно-правовых предписаний все то, что представляется явно несправедливым, даже если не существует согласия по поводу критерия справедливости (содержания понятия «справедливость»). В этом и заключается «общее благо», которое отнюдь не тождественно прямому интересу большинства.

Концептуально важно обратить внимание на то, что правосознание есть духовная основа правовой системы, обеспечивающая устойчивость последней даже при значительном динамизме развития. Правосознанию присуща некоторая константа, которая при всех изменениях экономики и политики воспроизводит некий тип отечественного правового мышления, выступающий

65

основой российской традиции права. Правосознание и правовая культура народа обеспечивают непрерывность развития правовой традиции, гарантируют правовую преемственность. Можно вспомнить, что при рецепции германского Гражданского уложения в правовую систему Японии правовой материал был фактически отторгнут сознанием японцев. Как замечают К. Цвайгерт и X. Кетц, «многочисленные японские кодексы, скроенные по образцу континентального европейского права, оставались мертвой буквой в условиях правовой действительности этой страны».^[84] Аналогичная ситуация возникала при переносе европейского права в Оттоманскую империю. Монтескье убедительно и объемно обосновал необходимость соответствия законов природе и принципам формы правления, географическим факторам и физическим свойствам страны, ее положению и размерам, ее климату, качеству почвы, образу жизни населения, его численности, богатству, склонностям, нравам и обычаям и т.д. «Мы уже установили, что законы воспитания должны соответствовать принципу каждого правления. То же следует сказать и о законах, создаваемых законодателем для всего общества. Это соответствие законов с принципом правления приводит в действие все пружины правления, и самый принцип получает от этого новую силу».^[85]

Этот тезис очень точно подмечает необходимость системного подхода к процессу реформирования законодательства, учета всех условий, в которых создается новая или изменяется та или иная правовая норма. Здесь же и вывод относительно того, что правовые нормы, успешно действующие в одной стране, в другой стране могут «не работать», либо искажать свое регулирующее воздействие. Применительно к нашей стране это особенно наглядно в многочисленных спорах по поводу модели развития нашей страны - на имеющуюся правовую почву накладываются шаблоны западного развития, несмотря на состояние правосознания, историческое развитие права (приватизация, земельная реформа, «добро» на финансовое мошенничество

66

денежными средствами граждан и т.п.). Монтескье очень верно подчеркивал, что «Важно, чтобы тот, кто правит государством, не увлекался иноземными порядками; они менее пригодны, чем те, которые уже укоренились в стране. К тому же люди обыкновенно крепко держатся своих законов и обычаев, потому что в них заключается благополучие всякого народа, и их редко удается изменить без больших потрясений и кровопролитий, как это доказывает история всех стран».¹

Вряд ли возможно в страну с устоявшейся традицией континентальной правовой семьи (Российскую Федерацию) перенести нормы обычного права. Выбор, вероятнее всего, будет сделан в пользу норм правовой системы страны из родственной правовой семьи. И к этому, конечно, должны прилагать усилия именно представители ученого сообщества.

Это особо выделяет проблему соответствия правотворчества состоянию правосознания в обществе, его учет при проведении реформ.

Некоторые ученые утверждают, что реформа правовой системы возможна лишь при высоком уровне развития правосознания.² Подобные рекомендации сопровождаются попытками ускоренного внедрения в общественное правосознание новых идеалов, принципов, ценностей. Переориентация массового правосознания нередко происходит с преувеличением роли новых правовых идей. Однако еще К. П. Победоносцев указывал на опасность «излишней» законотворческой деятельности, приводящей к запутанности правовых норм. «И вот мы громоздим без числа, без меры необъятное здание законодательства, упражняемся непрестанно в изобретении правил, форм и формул всякого рода. Строим все это во имя свободы и прав человечества, а до того уже дошло, что человеку двинуться некуда от сплетения всех этих правил и форм, отовсюду связывающих, отовсюду угрожающих во имя гарантий свободы. Пытаемся все определить, все вымерить и известить человеческими - следовательно, увы, неполными, несовершенными и часто обманчивыми

¹ Монтескье Ш.-Л. О духе законов. M., 1955. С. 578.

² Анохин Ю. В. Обеспечение безопасности личности - основная цель реформирования российской правовой системы // Российская правовая система: становление, проблемы, пути совершенствования. Барнаул, 2001. С. 64.

67

формулами. Хотим освободить лицо, повсюду расставляем ему ловушки, в которые чаще попадается правый, а не виноватый. Посреди бесконечного множества постановлений и правил, в коем путается мысль и составителей, и исполнителей, известная фикция, что неведением закона никто отговариваться не может, получает чудовищное значение. Простому человеку становится уже невозможно ни знать закон, ни просить о защите своего права, ни обороняться от нападения: он попадает роковым образом в руки стряпчих, присяжных механиков при машине правосудия, и должен оплачивать каждый шаг свой, каждое движение своего тела на арене суда и расправы.. .>>^[86]

C этим связано и само изложение правил поведения в новых нормах права. Еще Монтескье указывал, что «Существенное условие - чтобы слова закона вызывали у всех людей одни и те же понятия. Кардинал де Ришелье соглашался, что можно обвинять министра перед королем; но он требовал, чтобы обвинитель подвергался наказанию, если обвинение, им доказанное, не было важным. Это должно было помешать всякому обвинять самого Ришелье в чем бы то ни было, потому что понятие важного совершенно относительное, и то, что важно для одного, неважно для другого».^[87]

Эта мысль приобретает еще большее значение в условиях проводимой в России правовой реформы, так как до установления единой практики понимания какого-либо неоднозначного понятия могут приниматься различные решения по одним и тем же вопросам, что само по себе отрицательно воздействует на правосознание и подрывает доверие к праву.

Не случайно И. Бентам указывает на негативную природу норм права, вносящих неоднозначность в законодательство. «Если между статьями закона, предназначенными усовершенствовать отношение между наказаниями и преступлениями, встретятся такие, которые даже своими самыми лучшими действиями не вознаградят неудобства, какое они сделали ли бы в кодексе, увеличивая его запутанность, - эти статьи должны быть исключены».^[88]

68

Никакой закон не должен быть изменен, никакой обычай уничтожен без какой-нибудь специальной причины.

Законодатель должен быть в состоянии указать какую-нибудь положительную выгоду, которая явится результатом изменения. Чистая выгода закона будет равна его отвлеченной выгоде за вычетом неудовольствий, которые он может возбудить, и затруднений, какие могут быть вызваны этими неудовольствиями.

Таким образом, правотворчество, соответствующее вышеуказанным критериям, наиболее востребовано в условиях правовой реформы.

По преданию, Солон сказал однажды, что его законы были не наилучшими сами по себе, а наилучшими из тех, какие афиняне могли бы принять. Сторонники консерватизма в законодательстве придавали этому свидетельству большое значение.^[89]

C этим связана еще одна проблема переходного периода - доверие народа к власти, зависящее от самого процесса законодательной деятельности: «Законодательный орган не может передать право издавать законы, в чьи-либо другие руки. Ведь это право, доверенное народом, и те, кто им обладает, не могут передавать его другим. Только народ может устанавливать форму государства, делая это посредством создания законодательной власти и назначения тех, в чьих руках она будет находиться. И когда народ заявил: мы будем подчиняться предписаниям и управляться законами, созданными для нас такими-то людьми и в такой-то форме, - никто больше не может сказать, что другие люди будут создавать законы для народа; точно так же и народ не может быть связан каким-либо иными законами, кроме тех, которые изданы теми, кто был избран народом и уполномочен создавать для него законы».^[90]

Вместе с тем государство не должно самоустраняться от процесса формирования правосознания граждан. Ценностный вакуум в правовой сфере в условиях существования правовой системы невозможен. При ослаблении

69 идеологической функции государства правовые ценности могут быть замещены ценностями криминального мира либо иными клановыми установками. Искаженная правовая психология переходного общества, лишенного идеологических ориентиров развития, оказывается восприимчивой к заманчивым обещаниям быстрого выхода из катастрофического положения. В этих условиях очень сильным становится фактор эмоционального воздействия на субъектов права. Такой духовно-нравственный климат общества препятствует процессу упрочения подлинно правовых начал государственности.

Очевидно, что прогресс правосознания предполагает совершенствование всех сфер правовой жизни переходного общества в комплексе с экономическими, политическими и культурными условиями.

Однако в настоящее время препятствием этому, на наш взгляд является и отсутствие государственной идеологии. Разрушившаяся идеологическая система не оставила после себя каких-то принципов, целей, стимулов для дальнейшего развития общества. Между тем «...государство, лишившее себя собственной идеологии и освободившееся от идеологических функций, имеет все шансы быстро деградировать в качестве властной организации».^[91]

C этим же связано и то, что в период правовой реформы возникает несоответствие правовой идеологии и правовой психологии подавляющего большинства людей изменившейся реальности (при этом правовая идеология может «забежать» далеко вперед в сравнении с развитием социально- экономической ситуации, а правовая психология - заметно отстать от них). Это приводит к неадекватному поведению субъектов права, усугубляющему социально-психологическую дезадаптацию общества в период правовой реформы. По выражению Ж. Ж. Руссо тот, кто берет на себя смелость дать установления какому-либо народу, должен чувствовать себя способным изменить, так сказать, человеческую природу, превратить каждого индивидуума, который сам по себе есть некое замкнутое и изолированное

70

целое, в часть более крупного целого, от которого этот индивидуум в известном смысле получает свою жизнь и свое бытие; переиначить организм человека, дабы его укрепить; должен поставить на место физического и самостоятельного существования, которое нам всем дано природой, существование частичное и моральное. Одним словом, нужно, чтобы отнял у человека его собственные силы и дал ему взамен другие, которые были бы для него чужими и которыми он не мог бы пользоваться без содействия других. Чем больше эти естественные силы иссякают и уничтожаются, а силы, вновь приобретенные, возрастают и укрепляются, тем более прочным и совершенным становится также и первоначальное устройство; так что, если каждый гражданин ничего собою не представляет и ничего не может сделать без всех остальных, а сила, приобретенная целым, равна сумме естественных сил всех индивидуумов или превышает эту сумму, то можно сказать, что законы достигли той самой высокой степени совершенства, какая только им доступна.^[92]

Отсюда вытекает проблема о «личности» законодателя, его ответственности, а вместе с особенностями адресатов законов — это немаловажная составляющая успеха правовой реформы. Очевидно, что от самого законодателя зависит содержание правового акта, и его способность оценивать имеющуюся ситуацию, в том числе особенности адресатов законов, уровень и его правосознания определят жизнеспособность нормы права.

Правовая идеология естественно будет «забегать» вперед, так как, если взять за основу развития каждой из них (правовой идеологии и правовой психологии) деятельность выражающих их субъектов, то в отношении правовой идеологии мы увидим стремление совершенствоваться, развиваться с учетом прошлого опыта и новых реалий, а в отношении правовой психологии — лишь желание приспособиться к сложившимся обстоятельствам. То есть, «субъекту» правовой психологии совсем не нужно понимать предпосылки, анализировать настоящее, прогнозировать дальнейшее развитие сложившейся правовой реальности (а ведь это необходимое условие развития) - достаточно

71 развиваться настолько, насколько этого требует изменившееся регулирование отношений с другими «субъектами». Отсюда и естественное отставание правовой психологии от правовой идеологии. Однако не только отставанием правовой психологии характеризуется процесс развития правосознания, здесь можно говорить о преемственности в таком развитии.

При этом структурная преемственность в правовой сфере оказывается тесно связанной с преемственностью в культурных ориентациях. В правосознании возникают переходные симбиозы, включающие элементы старых и новых идеологических факторов. Хотя в канун правовой реформы субъекты права и испытывают острую потребность в новых ценностных ориентациях, но в течение этого времени им приходится использовать прежние стандарты правосознания либо мириться с их существованием. Далеко не все пережитки прошлого в сознании субъектов права имеют негативный характер: некоторые стереотипы правосознания выполняют активную системосохраняющую роль (в частности, представления об иерархии нормативно-правовых актов или чувство уважения к закону).^[93] Общественное правосознание поэтому способно выполнять консервативную функцию постепенного приспособления новых социальных институтов к изменяющимся условиям экономического и политического развития. Например, как показывает история формирования английской правовой системы, консервативность - важное условие эволюционного правового развития.^[94] Право, будучи продуктом длительной эволюции, может приспосабливаться к меняющимся условиям, сохраняя свою непреходящую общечеловеческую ценность. Уважительное отношение к праву может выработаться, когда оно становится частью традиции и в течение длительного времени функционирует в относительно неизменном виде, аккумулируя инновации и развиваясь по пути общественного прогресса. Именно этого не хватает многим переходным правовым системам, которые

72

пытаются решать задачи коренных преобразований посредством разрушения, а не приспособления и постепенного совершенствования правовых институтов.

Для такого периода очень важное значение имеет степень информированности граждан о происходящих изменениях законодательства. Г. В. Ф. Гегель высказывается за обязательное доведение законов до всеобщего сведения. «Обязательство по отношению к закону заключает в себе со стороны права самосознания ...необходимость того, чтобы законы были доведены до всеобщего сведения».¹ То есть, налицо проблема информированности граждан о принимаемых правовых нормах, очевидно, что никакая норма не будет выполнена человеком, который о ней не знает.

То же самое мы видим и у Ильина. «Народ, не знающий законов своей страны, ведет внеправовую жизнь или довольствуется самодельными и ~ 2

неустойчивыми зачатками права...»

Это позволяет сделать вывод о том, что сегодня главным недугом российской национальной ментальности представляется отсутствие не правосознания европейского типа, а творческого воспитания своего собственного и неповторимого правосознания, укорененного в сознании и психологии российского народа, в его этических, исторических, культурных и религиозных традициях.

Уже нельзя упрощенно и прямолинейно использовать тезис о принципиальном отставании сознания от бытия, господствовавший в отечественной общественной науке в недавнем прошлом.³ Все известные переходные правовые преобразования начинались именно с трансформации правосознания значительной части общества. Накануне перехода правовой системы к новому типологическому качеству основная масса населения увлекается идеей преобразований, осознавая негативы ранее избранной правовой ориентации. В момент, когда вызревает системный кризис общества, правосознание опережает действительное движение правовой системы. Когда

¹ Гегель Г.В.Ф. Философия права. M., 1990. С. 524.

² Ильин И.А. О сущности правосознания /Ильин И. А. Сочинения: В 10 - ти т. M.: Русская книга, 1994. Т. 4. С. 160

³ Субетто А. И. Системогенетика и теория циклов. СПб., M., 1994. 4.2. С. 49.

73

же системные противоречия реализуют себя в правовой действительности, правосознание уже не может опережать движение конкретной действительности. Оно отстает, разделяя колебания сторон нового общественного противоречия, формируясь одновременно с ним, но менее стремительными темпами.^[95]

Вместе с тем нам представляется, что соответствующий уровень правосознания не является автоматическим следствием объективной потребности. Он формируется в ходе самостоятельной целенаправленной деятельности по правовому просвещению и воспитанию субъектов права. Неразвитое правосознание во многом отражает незавершенность структур гражданского общества, государства и правовой системы. Его зрелость зависит не только от совершенства механизма правового регулирования, но и от степени зрелости самих субъектов правовой деятельности.

Учитывая неравномерное развитие правосознания в изменяющейся обстановке, на наш взгляд, не следует перескакивать через длительный и сложный этап формирования новых устойчивых правовых взглядов. Права и обязанности входят в структуру личности не механически, а в преобразованном виде в форме мыслительных и психологических феноменов. Личностное отношение к правам и обязанностям есть, таким образом, проявление степени усвоения их ценности в сознании субъекта. В общественном правосознании проходят проверку различные правовые проекты, идеи и решения.

Правовая система в переходный период ориентирована на формирование правового сознания субъектов правовой деятельности, отвечающего идеалам нового правового развития (положительное правосознание). C этой целью нормативно закрепляются новые правовые ценности, трансформируются устоявшиеся правовые взгляды, внедряются в сознание новые правовые установки. Но, как признает В. Н. Кудрявцев, «идея правового государства отнюдь не стала органической для российского человека, будь то чиновник,

74

представитель прессы или рядовой обыватель».^[96] Важно осознание того факта, что субъекты тогда приспособят свое поведение к правовой системе, когда будут убеждены, что право им потенциально полезно. Главная проблема заключается не в юридическом невежестве, а в отсутствии чувства юридической защищенности у основной массы населения. Ученые предлагают: «Очевидно, что в программах телевидения, принимаемых по всей стране, должен быть выделен специальный час утром и вечером, когда разъяснялось бы содержание важнейших новых законов, указов и постановлений, затрагивающих права и интересы граждан».^[97] Подобное мероприятие окажется малоэффективным, если граждане в своей повседневной жизни встречаются с неисполнением законодательства, безнаказанностью правонарушителей. Только режим законности формирует у индивида социальную уверенность в устойчивости правопорядка, надежности и защищенности его правового статуса.

Для того, чтобы новые правовые ценности органично вошли в правовую культуру, быт и привычки членов общества, необходимо не только вести постоянную правовоспитательную работу, но и правильно определить круг этих ценностей. Ведь если в законодательстве закрепляются несправедливые нормы, оно вряд ли будет исполняться добровольно. Подобные законы вызывают закономерное неуважение к себе и правовой системе в целом, а значит, стимулируют поиск форм поведения, которые позволили бы обойти норму права.

В конечном итоге новые правовые взгляды должны не привноситься в общество «сверху», а быть объективным отражением назревших потребностей правового развития. При общем ускорении развития правосознания в переходный период недопустимо форсировать этот естественно-исторический процесс какими бы то ни было радикальными средствами. Радикалистские меры по отношению к праву никогда не оказывались эффективнее

75

эволюционных форм укоренения нового правового строя. Например, поспешное принятие конституции в отсутствие конституционной культуры не приносит тех правовых результатов, на которые рассчитывают реформаторские силы, и может вызвать дополнительное обострение социальных противоречий. Попытки скорейшего преодоления пропасти между кризисом законности и правовым государством способны повлечь беззаконие. И. А. Ильин считал единственно верным путем ко всем реформам постепенное воспитание правосознания. Совершенствовать право, по его мнению, - не значит придумывать новые законы, а глубже и адекватнее воспитывать «верное и все более углубляющееся и крепнущее правосознание».^[98]

Правосознание, как и другие компоненты переходной правовой системы, является системным явлением, требующим к себе соответствующего отношения. Только такой подход позволяет, не идеализируя правовую реальность, оценить подлинные масштабы изменений правового сознания и наметить стратегические и тактические задачи по его повышению, рассчитанные на длительные исторические сроки.

Все вышесказанное приобретает более глубокий смысл при анализе аксиом власти и аксиом правосознания И. А. Ильина.

Правосознание он описывает как естественное чувство права и правоты или как особую духовную настроенность инстинкта в отношении к себе и к другим людям: «Правосознание есть особого рода инстинктивное правочувствие, в котором человек утверждает свою собственную духовность и признает духовность других людей; отсюда и основные аксиомы правосознания: чувство собственного духовного достоинства, способность к самообязыванию и самоуправлению и взаимное уважение и доверие людей друг к другу. Эти аксиомы учат человека самостоянию, свободе, совместности, взаимности и солидарности. И прежде всего, и больше всего - духовной воле».^[99]

76

Государство понимается им как строй внешней жизни, а не внутренней. Этим оно отрывается от правосознания и, питаясь поверхностными слоями или дурными силами души, вырождается в своем содержании и расшатывается в своих основах. Оно уводится из подлинной стихии народной жизни, сосредоточивается в изволениях и актах тесного круга правящих лиц и превращается для всех остальных граждан в чуждую им и неосмысленную систему мертвящего принуждения.

Отсюда первая аксиома власти Ильина гласит, что государственная власть не может принадлежать никому помимо правового полномочия.

Вторая аксиома власти утверждает, что государственная власть в пределах каждого политического союза должна быть едина.

Третья аксиома власти утверждает, что государственная власть всегда должна осуществляться лучшими людьми, удовлетворяющими этическому и политическому цензу.

Так нарушение третьей аксиомы власти создает постепенно режим политической порочности и извращает в самом корне аристократическую природу государственности.

Четвертая аксиома власти утверждает, что политическая программа может включать в себя только такие меры, которые преследуют общий интерес.

Эту аксиому можно выразить так, что программа власти должна быть приемлема для зрелого государственного правосознания; не просто для «наличного в народе правосознания», но для его духовно-верной, предметной глубины.

Однако нормальное восхождение к власти предполагает не только государственность программы, но и ее осуществимость. Поэтому пятая аксиома власти утверждает, что программа власти может включать в себя только осуществимые меры или реформы. «Каковы бы ни были последние причины неосуществимости реформы - будь то естественные причины, технические или хозяйственные, - в глазах государственного деятеля они получают политический характер: ибо для него «возможно» лишь то, что может быть

77

осуществлено при данном уровне народного правосознания посредством императивной правовой организации. Это значит, что в каждый данный исторический момент он может осуществить лишь известную часть того, что, вообще говоря, необходимо для общего блага, и только эту часть он должен включить в «программу дня». Нарушение этой аксиомы порождает болезненное явление «политического максимализма» и ведет государство к разложению».^[100]

Шестая аксиома власти утверждает, что государственная власть принципиально связана распределяющей справедливостью, но что она имеет право и обязанность отступать от нее тогда и только тогда, когда этого требует поддержание национально-духовного и государственного бытия народа.

В порядке политической целесообразности это определяется тем, что государство как целое имеет известные самостоятельные задачи, решение которых бывает иногда возможным только при условии отказа от справедливого учета и ограждения всех интересов всех групп и классов; последовательное и немедленное проведение справедливости может при известных условиях разрушить национальное и политическое бытие народа.

Все аксиомы власти могут быть по существу сведены к тому, что политика как живая деятельность служит всегда в конечном счете духу, ради него утверждая «правое право» и созидая государственное единение. Достойная и творческая жизнь человеческого духа остается высшею целью политики, а положительное право и государственная организация являются средством.

В рамках проблематики настоящего исследования указанные аксиомы, на наш взгляд, могут иметь место в условиях современной правовой реформы только в случае осуществления государством деятельности, направленной на усовершенствование законотворческой деятельности (которая учитывает и правосознание граждан) и формирование понятной государственной идеологии.

78

Аксиомы правосознания по Ильину суть его основные истины, которым в жизни соответствуют основные способы бытия, мотивирования и действования. Такими аксиомами правосознания являются: закон духовного достоинства, закон автономии и закон взаимного признания.

Первая аксиома правосознания - закон духовного достоинства - формулирует живую основу ее правосознания, ее силы, ее бытия.

Вторая аксиома правосознания - закон автономии - определяется тем, что право есть знак духа, его создание, орудие, его способ жизни, а необходимая духу форма или способ его жизни сообщает праву его основной закон - автономию.

Право каждого человека на духовно-достойную жизнь может рассматриваться как самостоятельный атрибут индивидуального духа, но в действительной жизни оно является связью между людьми: тою гранью, которая связывает их своим пределом, или, что то же, тою скрепою, которая разграничивает их совместность. В действительности право возможно только там, где есть живое отношение между людьми: право зарождается впервые как настроение воли и осуществляется впервые как отношение духа к духу. Это отношение определяется как взаимное духовное признание.

Отсюда третья аксиома правосознания - закон взаимного признания.

В рамках проблематики настоящего исследования указанные аксиомы, на наш взгляд, могут иметь место в условиях современной правовой реформы только в случае осуществления государством деятельности, направленной также на усовершенствование законотворческой деятельности, механизма правового воспитания и действительную его реализацию.

Подводя итоги параграфа, мы приходим к следующим выводам.

1. При проведении правовой реформы необходимо учитывать, что на первом этапе переходного периода господствует правовой романтизм (идеализм), который можно определить как преувеличение и переоценку роли и места права в жизни общества, что влечет избыточную правоприменительную деятельность. Такая деятельность приводит к увеличению количества

79

неработающих норм права, а это, в свою очередь, вызывает уменьшение авторитета права и правовой нигилизм. C этим связана основополагающая проблема любой правовой реформы - вопрос о скорости преобразований и степени приближения к желательным результатам. Таким образом, при осуществлении правовой реформы, в правотворческой деятельности, необходимо учесть эти факторы.

2. Наличие положительного правотворчества (соответствующее уровню правосознания граждан) само по себе не может предопределить успех реформы, так как на формирование правосознания влияет и государственная идеология и деятельность государства по правовому воспитанию граждан.

3. Государство не должно самоустраняться от процесса формирования правосознания граждан. Ценностный вакуум в правовой сфере в условиях существования правовой системы невозможен. При ослаблении идеологической функции государства правовые ценности могут быть замещены ценностями криминального мира либо иными установками.

В связи с этим можно сделать вывод о том, что необходимыми условиями развития правосознания в условиях правовой реформы являются:

- правотворчество, учитывающее состояние правосознания граждан, и предусматривающее перспективы реализации создаваемых правовых норм;

- наличие государственной идеологии;

- создание и реальное осуществление механизмов правового воспитания граждан.

Соблюдение этих условий, на наш взгляд, обеспечит формирование положительного правосознания в условиях современной правовой реформы.

80