Следует не спускать хладнокровного взгляда с фило­софского интуитивизма, этого главного врага разума и разновидности знахарства.

Вопрос об интуиции, ее роли в процессе научного познания, о физиологических и психологических механизмах ее действия за последние годы начинает привлекать все более пристальное внимание философов, психологов, кибернетиков и специалистов других областей науки.

B настоящее время благодаря начавшейся разработке проб­лем творческого мышления в психологии и кибернетике, иссле­дованиям в области методологии и логики научного исследования, в результате которых более четко задаются границы формали­зуемых и неформализуемых моментов познания, интуиция наряду с ее чисто гносеологическим рассмотрением начинает изучаться естественнонаучными методами. Ho тем не менее проблема ин­туиции по-прежнему остается важной проблемой гносеологии. Гносеологическое рассмотрение этой проблемы существенно влияет иа ее естественнонаучное изучение.

B советской философской литературе за последние годы мож­но отметить определенное усиление внимания к проблеме интуи­ции, что нашло свое выражение в выходе ряда работ, прямо или косвенно затрагивающих эту проблему \'. B этнх работах проблема интуиции рассматривается как часть, как момент диалектико­материалистического учения о познании. Она рассматривается в связи с анализом роли практики в познании, единства чувствен¹ Среди этих работ следует прежде всего отметигъ обстоятельную моно­графию, В. Ф. Асмуса «Проблема интуиции в философии и математике», книгу Ю. Бородая «Воображение и теория познания».

ного и рационального познания. Ответ на вопрос, что такое интуиция, какова ее познавательная роль, в полной мере удов­летворяющий требованиям научного, технического, художествен­ного творчества, возможен только на основе исходных принципов марксистско-ленинской теории познания.

Автор данной книги широко известен советскому читателю по переводам на русский язык ряда его работ, в том числе об­стоятельной монографии «Причинность».

Гносеологические проблемы науки, проблемы методологии п логики исследования волнуют автора как крупного спецналиста- псследователя. Широкая философская и специально научная эру­диция М. Бунге, активное участие в разработке отдельных вопро­сов физики, дающее возможность взглянуть на роль интуиции, так сказать, «изнутри» науки, позволили ему глубоко раскрыть многие аспекты роли интуиции в развитии научного познания.

М. Бунге, не называя свои взгляды материалистическими, по существу, придерживается материализма. Он очень часто упоми­нает материализм как философское течение в связи с наиболее прогрессивными тенденциями в развитии науки. Материализм М. Бунге не всегда последователен. У автора отсутствует четкий критерий разделения философских систем на материалистические и идеалистические. Он иногда без всяких оговорок зачисляет в одпн лагерь представителей принципиально различных направле­ний только потому, что у них можно найти отдельные сходные утверждения. B одних случаях это сходство может НОСИТЬ B некотором аспекте существенный характер и определяться прин­ципиальными соображениями — например, соображениями защиты науки, разработки научных методов исследования, что для М. Бунге и является решающим критерием оценки философских систем. Например, в философских системах Декарта, Лейбница и Спинозы, несомненно, усматриваются существенно общие мо­менты во взглядах на роль мышления в достижении истинного знания, но, что очень важно и что не всегда учитывается М. Бунге, в них содержится различный подход к объяснению и обоснованию этой роли. Подобное различие объясняется прежде всего их различием в решении основного вопроса философии.

чисто словесный и внешний характер, которые в действительности могут преследовать совершенно противоположные цели и задачи. Совместное, недифференцированное рассмотрение этих утвержде­ний может привести к смешению философских лагерей и к не­правильной оценке их значения и роли.

Превалирование в исследовании проблемы интуиции интере­сов науки и их глубокое понимание часто в значительной мерѳ компенсируют философскую непоследовательность М. Бунге и приводят к тому, что он вносит определенный вклад в разработку данной проблемы.

Несомненным достоинством философской точки зрения М. Бунге является рассмотрение им развития научного познания с учетом той социальной обстановки, в которой происходит раз­витие науки. Он показывает как социальную обусловленность науки, так и в свою очередь ее влияние на все стороны полити­ческой, нравственной жизни общества. Вопреки агностическому, иррационалистическому толкованию науки, широко распростра­ненному в современной буржуазной философии, М. Бунге исходит из неограниченного характера развития научного познания и из возможностей все большего применения научных методов ко всем сферам общественной жизни.

B истории философии проблема интуиции приобрела особен­но большое значение в связи с обоснованием достоверности зна­ния. Весьма остро эта проблема встала в истории нового времени в период возникновения естественных наук. Развитие последних требовало дальнейшего развития математики. Одновременно широкое применение экспериментальных и математических мето­дов в физике и астрономии выдвинуло вопрос о соотношении опыта и теории, в особенности о характере математических тео­рий и о способах доказательства их достоверности.

B XVTI в. ряд философов, как материалистов, так и идеали­стов, исходили из признания безусловной логической всеобщности и необходимости математического знания. Любая доказанная в математике теорема справедлива не только для единичного объ­екта, но и для любого объекта из класса объектов, в отношении которого осуществляется доказательство.

Возникает вопрос, откуда берутся такие признаки математи­ческого знания, каі; всеобщпость и необходимость. Если матема­тическое знание опосредствованно доказательством, то оно не мо­жет носить всеобщего и необходимого характера, поскольку дока­зательство не может продолжаться беспредельно. Требование всеобщего и необходимого характера математического знания предполагает существование положений, которые не могут быть доказаны и принимаются без доказательств. Истинность их уже более ничем не опосредствованна и прямо усматривается умом. Так в философии возникает понятие интеллектуальной интуиции.

Интеллектуальная интуиция рассматривалась как акт разум­ного познания. Она не отрывалась от других видов знания и не противопоставлялась им, а считалась лишь их необходимой предпосылкой и завершением. Интеллектуальная интуиция пред­полагала существование дискурсивного, логического мышления, так же как и чувственного отражения мира. Болео того, именно соображения логического порядка руководили рационалистами в их обособлении ума от чувственности, поскольку лишь непо­средственное усмотрение ума ведет к необходимому и всеобщему значению аксиом математики.

М. Бунге, рассматривая интеллектуальную интуицию фило­софов XVII в., строго отличает ее от позднейших иррационали- стических концепций интуиции, которые содержатся в учении ряда буржуазных реакционных философов. Интеллектуальную интуицию Декарта, Лейбница и Спинозы он рассматривает как «быстрое умозаключение, настолько стремительное, что его опо­средствованный и научный характер обычно не осознается» (стр. 36). Дпя него несомненен рациональный характер подобного рода интуиции.

При анализе интеллектуальной интуиции М. Бунге обнару­живает исторический подход, видя в ней боевой клпч в схватке с обскурантпзмом, «с его невразумительным и пустым многосло­вием» (стр. 11). Учение об интеллектуальной интуиции при всех своих недостатках было направлено против средневековой схола­стики.

Несомненным достоинством раздела об интеллектуальной ин­туиции является анализ определенных положений, истинность которых, как считал, например, Декарт, усматривается непосред­ственно. Интуитивный характер некоторых утверждений арифме­тики, как убедительно показывает М. Бунге, Декарт связывает только с фактом существования обычной арифметики, которая на самом деле является одной «из бесконечного множества мыс­лимых арифметических систем» (стр. 11). Отнюдь не интуитивной является транзитивность равенства. Как показали работы Пиаже, к которым обращается автор, иоиятие транзитивности неразрывно связано с логическим упорядочением мышления. Транзитивность указывает М. Бунге, является одним из свойств «формального равенства» (стр, 12).

Центральной проблемой учения об интеллектуальной интуиции является ее гносеологическое обоснование, выявление тех пред­посылок, на которых она строится. B качестве таких предпосылок М. Бунге указывает «поиски незыблемых начал, достоверных и самоочевидных истин» (стр. 37). Такие начала, отмечает он, должны удовлетворять тезисам фундаментальности и непогреши­мости, являющимся, по его мнению, характерными чертами дог­матизма. Тезис фундаментальности озпачает признание в каждой отрасли знания некой абсолютной основы. Тезис непогрешимости требует признания в качестве научного знания такого знания, которое является незыблемым и не нуждающимся в исправле­ниях. Интеллектуальная интуиция при всей положительной роли «оказалась недостаточной для установления хоть какого-нибудь нового основного принципа математики или эмпирических наук» (стр. 14), поскольку, по мнению М. Буиге, она в учениях фило­софов XVII в, связана с тезисами фундаментальности и непогре­шимости.

М. Бунге как ученому претит догматический характер ряда философских систем, представители которых пытаются каким-то особым, минуя эксперимент и логическое мышление, путем по­лучить незыблемые, абсолютно неизменные, вечные истины. Он прав, что ни таких истин, ни подобных способов их получения не существует. Ученые, подчеркивает он, имеют отношение глав­ным образом к логически выведенному знанию, опосредствован­ному, неполному, неточному и добытому «тяжким, кропотливым трудом» (стр. 5). Самоочевидность, если она и присуща некоторым глубоким истинам, и «то только для тех, кто, не жалея труда, их изучал, или очень часто к ним прибегал, или, даже — больше того — кто сам их открыл или по крайней мере реконструиро­вал» (стр. 40). Более того, продолжает он, самоочевидность как признак привычки должна вызывать тревогу. Bce это — слова ученого, знающего, как добываются истины в науке, поэтому понятно его пренебрежительное отношение к метафизическому представлению о так называемом абсолютном и незыблемом знании.

Ho все же ыожно ли назвать догматизмом всякое стремление к обоснованию знания, к выявлению его истинных, достоверных предпосылок? Наряду с догматизмом существует релятивизм. Односторонне релятивистское истолкование знания не менее опас­но для науки, чем его догматическое истолкование. Это в той или ииой степени понимали представители учения об интеллектуаль­ной интуиции.

Так, Декарт, борясь с догматизмом схоластики, выдвинул принцип сомнения, критического отношения к любому утвержде­нию. Ho принцип сомнения, односторонне примененный, ведет к крайнему релятивизму, вообще разрушающему всякое знание. Для того чтобы поставить предел скепсису, который при безгра­ничном его продолжении превращается в бессмыслицу, Декарт выдвигает свой знаменитый принцип: «Я мыслю, следовательно, я существую». Убежденность в истинности этого принципа выте­кает не из доказательства, а из непосредственного усмотрения ума. Сам по себе этот тезис, безусловно, идеалистический, являю­щийся результатом абсолютизации факта непосредственной дан­ности психического переживания каждому человеку. Ho здесь важно подчеркнуть, что, развивая учение об интеллектуальной интуиции, Декарт в той или иной мере осознавал опасность как односторонне догматического, так и релятивистского истолкования знания.

B материалистической системе Спииозы учение об интеллек­туальной интуиции имело своей целью наряду с выявлением достоверных посылок знания обоснование объективности мораль­ных принципов, строящихся на достоверном знании. Известно, что этический релятивизм очень часто связан с гносеологическим релятивизмом. Для Спинозы был неприемлем догматический ха­рактер религиозного учения о морали, HO B то ше время OH понимал и несостоятельность этического релятивизма.

Проблема интуиции в рационализме XVII в. разрабатывалась в связи с задачами построения системы научного знания, в связи с проблемами обоснованности и доказательности этого знания. Каким критериям должно удовлетворять научное знание, как получать и строить научное знание? Вот какие вопросы волно­вали Декарта, Лейбница, Спинозу, и ответу на эти вопросы было подчинено их учение об интеллектуальной интуиции.

Поэтому учение об интеллектуальной интуиции в философии XVII в. не было непосредственно связано с тезисами о непогре­шимости и фундаментальности знания, и тут М. Бунге неправ. Это учение просто говорило о наличии утверждений, истинность которых непосредственно усматривается умом. Вопрос о том, от­куда берутся эти положения и откуда берется способ их усмот- рѳния, связан уже с обоснованием интеллектуальной\' интуиции, и здесь мы имеем различные точки зрения среди философов XVII в., обусловленные прежде всего не тезисами о непогреши­мости и фундаментальности знания, а их исходными философ­скими позициями.

B рамках рационализма XVII в. вставал вопрос, как возникает интеллектуальная интуиция, что она «созерцает». Если «созер­цание» всеобщего не дано в опыте, то откуда появляются истин­ные, всеобщие и необходимые представления, соответствующие предметам? Откуда берется способность непосредственно усматри­вать истину, если она не формируется в процессе опыта? Ответ на этот вопрос неизбежно приводил к идее бога и предустанов­ленной гармонии. Для идеализма такой ответ был вполне прием­лем, в то время как в рамках материалистической системы Спинозы (и в этом сказалась противоположность материализма и идеализма в обосновании интеллектуальной интуиции) подобное решение вопроса оказывалось неприемлемым. Ho слабость, огра­ниченность материализма Спипозы привели при решении вопро­са о возможности интеллектуальной интуиции к догматическому утверждению о параллелизме атрибутов, что в свою очередь привело к гилозоизму и совершенно неразрешимой в рамках его системы проблеме заблуждения.

М. Бунге, правильно критикуя стремление найти незыблемые, абсолютно достоверные основания знания, временами явно увле­кается, упуская из виду опасность релятивизма. Вряд ли безо­говорочно можно принять утверждение, что «в науках эмпири­ческих почти нет никакой достоверности». Верно, что истинность даже аксиом и постулатов относительна. IIo надо ли их в связи с этим называть только гипотезами, а тем более условными допущениями (см. стр. 37). Правильно, что развитие науки не сводится просто к устранению сомнений, но оно и не накопление их, как можно иногда понять автора (стр. 158—159). Автор, глу­боко раскрывая диалектику познания, иногда впадает в одно­сторонность, чрезмерно подчеркивая относительный, условный характер познания.

Проблема соотношения истинного знания и ложпого, досто­верного и вероятного решается на основе ленинского учения об абсолютной и относительной истине. B этом учении глубоко и всесторонне рассматривается, как познается истина, как в ней соотносятся моменты абсолютного и относительного. B нем пол- ностыо преодолевается догматический и релятивистский взгляд на знание. Слабость учения, философов XVll в. об интеллек­туальной интуиции не в том, что она признается способом достижепия достоверного знания, а в том, что в нем отрывается достоверное знание от недостоверного, абсолютизируется значение интуиции, хотя и интеллектуального, но высшего по сравнению с логическим вида знания.

Сложность проблемы интуиции в постановке философов XVII в. выражается в самом термине «интеллектуальная интуи­ция». Ведь буквально интуиция обозначает «созерцание», «види­мое». Всеобщее и необходимое, на непосредственное усмотрение которого претендует интеллектуальная интуиция, невозможно «увидеть» или «пощупать». Оно постигается лишь мышлением, которое ничего «не видит», «не созерцает» в буквальном смысле слова. Интеллектуальное усмотрение истины лишь образно можно сравнить с восприятием света глазом. Подобно тому как глаз непосредственно воспринимает свет, так и ум без всякого дока­зательства, лишь в силу проникновения в содержание некоторых утверждений, усматривает их содержание. Ho мышление в прин­ципе носит всегда спосредствовашшй характер. Как же совме­стить опосредствованный характер явления с непосредственным усмотрением истины улюм? Учение об интеллектуальной интуиции философов XVII в. лишь фиксирует наличия утверждений, истин­ность которых непосредственно усматривается умом, по оно не в состоянии правильно объяснить, откуда берутся такие утверж­дения, откуда берется способность ума непосредственно усматри­вать их истину. Даже в рамках гносеологии домарксистского материализма в силу его созерцательного характера, метафизи­ческого отрыва общего от единичного, опосредствованного от непосредственного невозможно было последовательно материа­листически объяснить факт интеллектуальной интуиции. Только теория познания диалектического материализма дает теоретиче­ское обоснование и объяснение этого вида знания путем раскры­тия единства чувственного и рационального на основе практишг, диалектики непосредственного и опосредствованного в познании.

Диалектика опосредствованного и непосредственного раскры­вается при рассмотрении позпаішя как движения, в котором на первый план выступает именно опосредствованное знание, выра­жающееся в обусловленности каяідого звена познания предшест­вующими знаниями.

Непосредственное знание может выступать, во-первых, как восприятие с помощыо органов чувств; во-вторых, прямое пости­жение умом истины, не выводимое благодаря доказательству из других истин. B первом случае непосредственное знание обычно именуется как чувственная интуицця, во-втором — как интеллек­туальная интуиция. Утверждение, что интуиция, или интуитивное

знание, существует в качестве определенного вида знаний, яв­ляется прямой фиксацией реально наблюдаемой стороиы позна­вательной деятельности человека.

Ощущение, выступая в качестве источника всякого возмож­ного познания, обладает свойством непосредственности, поскольку в нем прямо фиксируются отдельные свойства объекта в виде определенной информации о них. Ho и на уровне ощущений имеет место опосредствование ощущений предшествующим уровнем практики и познания, целям познания п т. д. Непосредственное знание, которое дает ощущение, касается только отдельных свойств объекта. «Понятие не есть нечто непосредственное... — подчеркивал В. И. Ленин, — непосредственно только ощущение «красного» («это — красное») и т. п.» ’. Знание законов объекта достигается в результате целой серии взаимосвязанных форм опосредствования и доказательства и проверки его в практике, которая вскрывает ограниченность исходного чувственного знания. Поэтому, признавая непосредственный характер чувственной интуиции, нужно всегда иметь в виду ее ограниченность и необ­ходимость ее дальнейшего опосредствования мышлением и про­веркой на практике.

C еще более сложным опосредствованием связан непосредст­венный характер интеллектуальной интуиции. Действительно, су­ществуют положения, аксиомы, могущие на достигнутом уровне развития мышления рассматриваться как истины, непосредствен­но очевидные. Непосредственность в данном случае относительна. Она является характеристикой положений, которые выступают как непосредственные по отношению к выводимым из них поло­жениям. Рассматриваемые же сами по себе, они выступают как результат предшествующего опосредствования. B конечном счете непосредственность этих положений опосредствована практикой. Благодаря лишь опосредствованию практикой они воспринимаются как непосредственно истинные.

B современной буржуазной философии иррационализм, мисти­цизм наиболее ярко выражаются в интуитивизме. Представители интуитивизма противопоставляют интуицию как чувственному, так и рациональному познанию. Интуиция, с их точки зрения, — это иррациональный акт познания. Акт, в котором якобы пре­одолевается противоположность между субъектом и объектом, знанием и бытием. Результатом такого преодоления объявляется снятие противоположности между материализмом и идеализмом,

\' В. И. Л e н и н, Полн. собр. соч.. т. 29. стр. 253.

рационализмом и иррационализмом, разумом и верой. Ha самом деле иптуитивисты строят реакционные идеалистические системы, в которых критикуется, принижается логическое мышление. Ин­туицию они трактуют в духе мистических представлений о наи­тии, озарении, слияиии с божественным и т. п.

М. Бунге своей критикой интуитивизма дополняет имею­щуюся критику интуитивизма в советской философской лите­ратуре. Он оценивает интуитивизм как попытку спять «все ин­теллектуальные проблемы, ниспровергнуть рассудок и планируе­мый опыт» и как средство борьбы с рационализмом, эмпиризмом и материализмом (стр. 18).

Несомненной заслугой автора является раскрытие социальной роли интуитивистской философии, реакционного характера поли­тических и этических учений, основанных на этой философии. «Этический и аксиологический интуитивизм, — пишет он, — по­кровительствует авторитаризму», поскольку оценка человеческого поведения предоставляется «бездумному импульсу индивида или воле просвещенной личности» (стр. 34).

М. Бунге видит в интуитивистской философии большое социальное зло. Именно эта философия и ее представители, Дильтей, Бергсон, Гуссерль, независимо от их личиых полити­ческих симпатий и антипатий способствовали формированию фашистской идеологии. Интуитивистская философия создавала благодатную почву для процветания аптиинтеллектуализма, псевдонаук. М. Бунге пишет, что «из всех разновидностей догма­тической философии интуитивизм — самая опасная, потому что он не уважает инструменты проверки — разум и действие, с кото­рыми другие считаются. Это единственная самоутверждающаяся философия, не нуждающаяся ни в аргументах, ни в доказатель­ствах» (стр. 162).

Сравнивая основные положения философии иптуитнвизма с реальным развитием познания, автор убедительно показывает антинаучный характер этой философии. Только незнанием реаль­ной истории науки, подчеркивает М. Бунге, можно объяснить утверждение Бергсона о неспособности науки выразить движение с его единством прерывности и непрерывности. Утверждение, что будто «попятийное мышление пе в состоянии постигать станов­ление», так как понятия статичны и изолированы одно от дру­гого, игнорирует факт создания науками понятий не только со статичным содержанием, но и с динамичным. Кроме того, оно игнорирует также и то обстоятельство, что всякое утверждение соотносит понятия, благодаря чему «последние никогда не нагро­мождаются кучами, подобно не связанным друг с другом кирпи­чам» (стр. 25). Непрерывный характер большого числа перемен­ных физики, химии, вопреки мнению Бергсона, доказывает, что наука улавливает непрерывность.

B противовес иррационалистической точке зрения Вергсона, считавшего качественно новоѳ необъяснимым, Бунгѳ развивает диалектический взгляд на соотношения нового и старого. Он подчеркивает, что надо строго отличать объяснимость нового как результат развития старого от несводимости нового к старому. «Наука, — пишет М. Бунге, — вопреки усилиям некоторых мета­ученых нѳ пытается сводить новое незнакомое к старому и хорошо знакомому». Она, выходя за пределы «повседневного опыта и здравого смысла», дает нам возможность «объяснять все, что на уровне здравого смысла представляется радикально новым, таинственным» (стр. 20). Точка зрения интуитивизма — это не точка зрения, превосходящая науку, как утверждают его представители, а точка зрения здравого смысла, только идеали­стически обработанного.

История развития науки свидетельствует, что раскрытие сущности вещей — это прежде всего формулирование законов, которым они подчиняются. Такое раскрытие требует рассмотре­ния вещей в их связях и отношениях. Точка зрения отношений является ведущей в современной науке. Бергсон, Гуссерль вопре­ки этой точке зрения настаивают на усмотрении сущности вещей, как таковых, вне их реальных отношений, оказываясь тем самым в плену донаучных, примитивных представлений.

Раскрывая гносеологические предпосылки интуитивизма, М. Бунге называет «поиски достоверности и первооснов... глав­ным источником интуитивизма» (стр. 23). Требования непогре­шимости и фундаментальности знания рассматриваются автором в качестве пружин «феноменологического интуитивизма» (стр. 30). Рассматривая требования непогрешимости и фундаментальности знания в качестве гносеологических предпосылок как учения об интуиции философов XVII в. (Декарта, Лейбница, Спинозы), так и философов-интуитивистов (Бергсона, Гуссерля), автор чрезвы­чайно сближает эти взгляды. Сам М. Бунге неоднократно под­черкивает существенное отличие в понимании интуиции, которое содержится в трудах Декарта, Спинозы, от еѳ понимания, которое содержится в трудах философов-интуитивистов. Ha вопрос, в чем причина этого отличия, нельзя, однако, ответить, если все учения буржуазной философии об интуиции непосредственно выводить из требований непогрешимости и незыблемости знания, как это делает автор.

B идеалистических априористических концепциях интуиции некоторых философов ХѴТІ—ХѴІІІ вв. имелись определенные зачатки интуитивизма, но для его развития в целостное фило­софское учение требовались прежде всего такиѳ социальные условия, при которых обнаружение любых трудностей в развитии науки стало обращаться против самой науки. B реакционности интуитивизма наиболее полно проявился реакционный характер буржуазной философии в целом, порождаемый социальными условиями империализма. Поэтому если учение об интуиции у многих философов XVII в. было ответом на реальные запросы развивающейся науки, то философия интуитивизма стала сред­ством борьбы с наукой.

Bo взглядах представителей интуитивизма в искаженной фор­ме нашел отражение кризис метафизического способа мышления и неспособность буржуазной философии преодолеть этот кризис. Вся критика представителями интуитивизма логического мышле­ния если и имеет смысл, то только по отношению к его мета­физическому истолкованию. Ограниченность, созерцательность метафизического рассудка рассматривается как несостоятельность логического мышления вообще, которому противопоставляется сверхрациональное видение мира. B критике представителями интуитивизма ограниченности, созерцательности метафизического рассудка указывается на действительно существующую связь между мышлением и активной практической деятельностью чело­века, но эта связь в философии интуитивизма находит одно­стороннее, искаженное отражение.

B учении Бергсона об интуиции подчеркивается мысль о связи мышления с производством. Ho связь мышления с произ­водством и вытекающая из нее обусловленность мышления практикой рассматривается как причина ограниченности челове­ческого разума. Поскольку, согласно Бергсону, производство, из которого вырастает мышление, заключается в создании из мате­рии формы какого-либо предмета, то мышление способно в какой- то степени отобразить лишь неодушевленную материю. Мышление жѳ якобы нѳ способно схватить с помощью своих категорий живую материю с ее изменчивостью, непрерывностью. B своих рассуждениях об ограниченности мышления Бергсон нѳ учиты­вает специфику человеческой практики, отождествляя еѳ с «прак­тикой животного». He удивительно, что при таком ограниченном, вернее, искаженном понимании практики возникает учение, иска­жающее действительную сущность мышления.

Другой крупнейший представитель интуитивизма, Гуссерль, критикуя механистическое отождествление идеальной стороны сознания с его биолого-физиологическими механизмами, абсолю­тизирует специфику мышления, провозглашает смысловую сторону мышления в качестве определяющей сферы всего бытия. Для Гуссерля «бытие есть значение». B этом положении односторонне, метафизически абсолютизируется один из важнейших моментов взаимодействия человека с окружающим миром.

Большой и важной проблемой в книге М. Вунге является проблема интуиционизма в математике. Эта проблема связана с целым комплексом философских и собственно математических проблем, таких, как природа математических объектов, смысл понятия существования в математике, соотношение математики и логики, границы применимости закона исключенного третьего, характер предпосылок использования метода полной индукции в доказательстве и т. д.

Интуиционизм возник на рубеже XIX и XX вв. как одно из направлений в обосновании математики. Характерными чертами интуиционизма как направления в обосновании математики яв­ляется отказ от понятия актуальной бесконечности, основного понятия классической математики и логики, отвержение вопреки взглядам представителей логицизма логики как науки, предшест­вующей математике, и рассмотрение интуитивной убедительности (интуиции) как последнего основания математики.

Обнаружение так называемых парадоксов теории множеств, положенной Г. Кантором в основу математики, вызвало подозре­ние относительно стройности и строгости всей математики. B обосновании математики в коице XIX и начале XX вв. явно обозначился кризис. Критика классической математики предста­вителями интуиционизма Брауэром, Г. Вейлем, А. Гейтингом и другими привела к углублению этого кризиса и в значительной степени способствовала постановке важных проблем обоснования математики и логики.

Представители интуиционизма в обосновании математики исходили из .понятия потенциальной бесконечности. B связи с принятием лишь потенциальной бесконечности они стали толко­вать понятие существования математических объектов как эффек­тивное их построение.

Интуиционистское понимание существования привело к мысли об ограниченности применимости закона исключенного третьего только к конечным совокупностям, к отказу от применений мето­да от противного в доказательствах существования.

B противоположность логицизму представители интуициониз­ма утверждают, что математика как наука свободна от логических предпосылок. Отсюда только интуиция может служить едипст- вѳпным источником математики.