ЯСНОСТЬ ЗАКОНОВ

Desideratum ясности представляет собой один из наиболее существенных компонентов законности^[53]. Хотя это утверж-

дение редко подвергается сомнению, я не уверен, что всегда понимается то, какие обязанности подразумеваются этим требованием.

Сегодня существует сильная тенденция отождествлять право не с правилами поведения, а с иерархией власти или подчиненности. Эта точка зрения, которая путает лояль­ность к закону с уважением к существующей власти, лег­ко приводит к заключению, что если судьи, полицейские и обвинители могут нарушать законность, то законодатели — нет, если не считать того, что они могут выходить за явно установленные конституционные ограничения их власти. Тем не менее ясно, что туманное и бессвязное законода­тельство может сделать законность недосягаемой для ко­го бы то ни было, или по крайней мере недосягаемой без неправомочного пересмотра, который сам по себе наносит ущерб законности. Воду из загрязненного источника порой можно очистить, но тогда она станет чем-то иным. Пребы­вание на вершине иерархии подчиненности не освобожда­ет законодательный орган от обязанности соответствовать требованиям внутренней морали права, более того, лишь усиливает эту обязанность.

Придавать высокую ценность законодательной ясности не означает тут же осудить законы, которые ставят пра­вовые последствия в зависимость от критериев наподобие «добросовестности» и «должной заботы». Иногда наилуч­ший способ достичь ясности — это воспользоваться крите­риями оценки, основанными на здравом смысле, которые возникли и развились в повседневной жизни за пределами стен законодательных органов, и включить эти критерии в закон. В конце концов, нечто в этом роде мы неизбежно делаем, используя обычный язык как средство для переда­чи законодательного намерения. Кроме того, как заметил еще Аристотель, мы никогда не можем быть более точны­ми, чем допускает сама природа предмета, с которым мы имеем дело.

81

В то же время грубая ошибка, причем совершаемая по­стоянно, заключается в предположении, что если занятый автор законопроекта не смог найти способа облечь свои цели в ясно изложенные законы, он всегда может благопо­лучно переадресовать свою задачу судам или специальным административным судебным органам. На деле, однако, это зависит от природы делегированной проблемы. К при­меру, в торговом праве требования «справедливости» мо­гут позаимствовать определенность значений у корпуса коммерческой практики и у принципов поведения, разде­ляемых сообществом экономических агентов, участвующих в торговых операциях. Но было бы ошибкой делать отсюда вывод о том, что все человеческие конфликты в точнос­ти вписываются в рамки норм, выведенных, прецедент за прецедентом, из критерия справедливости

Следовательно, существует необходимость проведения различий, когда мы наталкиваемся на огульное осуждение Хайеком юридических положений, требующих «справедли­вости» и «разумности»: «Можно приниматься писать ис­торию упадка верховенства права... основным содержани­ем которой будет проникновение такого рода расплывчатых формулировок в законодательные акты и подсудность^[54], рост произвола, ненадежного суда и законодательства»^[55].

В настоящее время остается в значительной степени ненаписанной крайне необходимая глава юриспруденции. Эта глава должна быть посвящена анализу обстоятельств, при которых проблемы государственного регулирования можно будет без особого риска предоставить решениям суда с обоснованной надеждой, что в результате рассмот­рения споров, один за другим, по мере того, как они будут возникать, появятся достаточно ясные критерии для при - нятия решений. Для разрешения проблем столь фундамен­тального характера едва ли стоит рекомендовать политику, основанную на принципе «поживем-увидим», или «соци­альное экспериментирование».