Равенство с законом

В третью группу включаются государства, которые руководст­вуются правилом о том, что статус международного договора соответствует статусу внутригосударственного правового акта, посредством которого договор инкорпорирован в националь­ное право.

Необходимо, однако, отметить, что в правоприменительной практике прослеживается стремление либо интерпретировать нормы закона таким образом, чтобы обеспечить совместимость последующего законодательства с международными догово­рами, их согласованное применение, исходя из презумпции, что законодатель не имел намерения вызвать ответственность госу­дарства за нарушение международных договорных обязательств, либо использовать правило специального закона (lex specialis), согласно которому даже последующий закон не отменяет поло­жений предшествующего договора, если эти положения рассмат­риваются как специальные для данного случая, которые законо­датель не имел намерения отменить.

В эту группу входят государства, придерживающиеся прин­ципа формальной (процедурной) инкорпорации международных договоров (Германия, Италия, Финляндия), а также США, Турция, Венгрия, право которых позволяет автоматически интегрировать международные договоры в национальные правовые системы. Кроме того, к данной группе могут быть отнесены Великобри­тания, Канада, Австралия, Ирландия, Израиль, Швеция, Дания, Норвегия, т.е. государства, реализующие международные дого- верные обязательства посредством материальной инкорпора­ции.

Международные договоры, участником которых становится Германия, приобретают статус акта, которым они вводятся во внутригосударственное право, т.е. федерального закона, поста­новления или иного административного акта^[331]. Поэтому между­народный договор, инкорпорированный федеральным законом, имеет такой же статус, как и ординарный закон, обладает пре­имуществом только в отношении актов исполнительной влас­ти и права земель, а в случае коллизии с более поздним феде­ральным законом его действие во внутригосударственной сфере может быть подчинено принципу «последующий закон отменя­ет предыдущий». Эта проблема разрешается либо применени­ем принципа судебного толкования, в соответствии с которым более поздний закон интерпретируется таким образом, чтобы обеспечить его совместимость с предшествующим договором, поскольку предполагается, что законодатель не имел намерения вызвать ответственность государства по международному пра­ву за невыполнение международных договорных обязательств, либо использованием правила специального закона (lex specia­lis), согласно которому даже последующий закон не отменяет положений предшествующего договора, если эти положения рассматриваются как специальные для данного случая, которые законодатель не имел намерения отменить^[332].

В Италии статус международного договора в целом соответ­ствует статусу правового акта, посредством которого он инкор­порирован в национальное законодательство. Б. Конфорти от­мечает, что нормы международного права, инкорпорированные конституционным актом, становятся частью конституционного права и приобретают высшую юридическую силу, а нормы меж­дународного права, инкорпорированные во внутреннее право посредством закона или подзаконного акта, занимают соответ­ствующее место в иерархии норм^[334]. Поэтому международный договор, инкорпорированный во внутригосударственное право законом, приобретает статус, равный ему, а на его реализацию в национальной правовой системе может оказать воздействие последующее законодательство по принципу «последующий за­кон отменяет предыдущий». Однако итальянская правовая док­трина, подтвержденная рядом прецедентов, исходит из того, что международные договоры обладают большей силой, чем внутри­государственные акты с тем же статусом, вследствие презумпции соответствия национального права международному, специфики самой природы международного права или обусловленного ин­корпорацией намерения регулировать определенные отношения согласно международному праву и с соблюдением международ­ного права. Поэтому отмена или изменение норм внутригосу­дарственного права, принятых для приведения национального законодательства в соответствие с обязательствами по междуна­родному договору, на том основании, что эти нормы не соответ­ствуют последующему регулированию, имеющему такой же ста­тус, не допускаются.

Так, кассационный суд Италии при разрешении дел, связан­ных с конфликтом между национальным законодательством и международными договорами, использовал правило специаль­ного закона (lex specialis), в соответствии с которым даже пос­ледующий закон не отменяет постановлений договора, если эти постановления могут рассматриваться как специальные по отношению к национальному законодательству, интерпре­тируя намерение законодателя как направленное на обеспече­ние согласованности с международными договорными обяза- тельствами^[336].

Кроме того, проведение референдума в отношении отмены, полностью или частично, законов, санкционирующих ратифика­цию международных договоров, прямо запрещается Конститу­цией (ст. 75).

Профессор университета в Риме Л.Ф. Браво, отмечая, что ра­тификационный закон не превалирует над другими законами, но это не мешает договорам фактически иметь преимущество над внутренними законами, подчеркивает: «Этого результата достигают путем толкования, так как предполагается, что на­циональный законодатель не имел намерения создать ситуацию для нарушения договорных обязательств государства. Следова­тельно, последующий закон, предполагается, не будет противо­речить договору; скорее, именно договор в качестве lex specialis может противоречить закону»^[337].

Итальянские ученые, отмечая, что международные договоры автоматически не инкорпорируются во внутригосударственное право и в целом обладают силой, равной силе национальных актов, посредством которых они инкорпорируются, вместе с тем считают, что Конституция признает за отдельными догово­рами повышенный статус, который позволяет им избегать воз­действия последующих законов в процессе реализации в нацио­нальной правовой системе. К их числу относятся Латеранские соглашения и изменяющие их соглашения, которыми регулиру­ются отношения между государством и католической церковью (ст.

В Финляндии частью национального права являются толь­ко те международные договоры, которые введены в действие во внутригосударственной сфере отдельным актом законодатель­ного или административного характера. Правовой статус меж­дународного договора, инкорпорированного в национальное право, зависит от правового статуса соответствующего внутри­государственного акта^[339]. Инкорпорированные международные договоры имеют при верховенстве Основного закона статус ор­динарных законов или административных актов. При этом воз­никает проблема воздействия на реализацию международных договоров последующего законодательства по принципу «после­дующий закон отменяет предыдущий». Эта проблема на практи­ке может быть решена путем толкования, обеспечивающего сов-

местимость внутреннего законодательства с международными договорными обязательствами^[340].

Турция относится к государствам, право которых позволя­ет автоматически интегрировать международные договоры в национальные правовые системы. Международные договоры, участником которых становится Турция, инкорпорируются во внутригосударственное право без необходимости принятия ка­ких-либо дополнительных актов законодательного или админи­стративного характера. Инкорпорация происходит с момента вступления договора в силу для Турции^[341]. Принципиально важ­ным для реализации международных договорных обязательств в национальной правовой системе является официальное опубли­кование международных договоров (в частности, договоры, за­трагивающие права человека, не могут, согласно ст.

Вместе с тем Турция не признает приоритет международных договоров над национальным законодательством. В соответст­вии со ст. 90 Конституции международные договоры, должным образом заключенные (по всей вероятности, имеются в виду договоры, заключение которых было санкционировано парла­ментом в форме закона), приобретают силу ординарного закона. Хотя последующие законодательные акты могут оказать воздей­ствие на реализацию предшествующих международных догово­ров по принципу «последующий закон отменяет предыдущий», однако, положение Конституции (ст. 90) о том, что в отношении вступивших в силу для Турции договоров, заключение которых было санкционировано парламентом в форме закона, не могут быть поданы обращения в конституционный суд о признании их неконституционными, свидетельствует о намерении Турции из­бегать любых коллизий между внутригосударственным правом и международными договорными обязательствами.

Вступившие в силу для Венгрии международные договоры, содержащие положения о правах и обязанностях физических и юридических лиц, после опубликования в официальном изда­нии инкорпорируются в национальное право без необходимости принятия дополнительных актов законодательного или админи­стративного характера (ipso jure). Для опубликования в офици­альном издании иных международных договоров также не тре­буется принятие каких-либо дополнительных актов. При этом инкорпорация международного договора, в результате которой он становится применимым во внутригосударственной сфере в отношении физических и юридических лиц, является следстви­ем ратификации, принятия, утверждения договора, осуществля­емых на основании соответствующего закона или постановле­ния правительства^[342].

Итак, Венгрия может быть отнесена к государствам, право которых позволяет реализовывать международные договорные обязательства посредством автоматической интеграции между­народных договоров в национальную правовую систему. Вместе с тем в Конституции не предусматривается приоритет междуна­родных договоров над национальным законодательством. Одна­ко запрещение выносить на референдум вопросы об обязатель­ствах, вытекающих из действующих международных договоров, равно как и о содержании законов, направленных на реализа­цию таких обязательств (§ 28/С Конституции), свидетельству­ет о намерении предотвращать коллизии между последующим национальным законодательством и международными догово­рами, подкрепляя принципиальное конституционное положение (§ 7.1) об обеспечении согласованности внутригосударственного права с принятыми международными обязательствами.

Все заключенные США договоры наряду с Конституцией и законами, изданными в ее исполнение, «являются верховным правом страны» и пользуются преимуществом в отношении за­конодательства штатов. Такова клаузула о верховенстве феде­рального права над правом штатов, содержащаяся в ч. 2 ст. VI Конституции США. При этом суды наделены правом решать дела, возникающие на основе Конституции, законов США и до­говоров, заключенных США (ч. 1 разд. 2 ст. III). Все международ­ные договоры являются частью федерального права, поскольку в соответствии с Конституцией (разд. 10 ст. I) штаты не могут самостоятельно заключать соглашения или договорные акты (compacts) с иностранными государствами и принимать законы, нарушающие договорные обязательства.

Практика, подтвержденная неоднократными решениями вер­ховного суда США, свидетельствует о том, что Конституция обла­дает верховенством в отношении заключенных США договоров, а нормы Конституции имеют преимущественную силу в отноше­нии положений международного договора. При осуществлении внутригосударственных процедур, необходимых для выражения согласия на обязательность для США договоров, исследуется вопрос о том, не требует ли соответствующий договор принятия законодательных или иных мер, запрещенных Конституцией. Так, в п. 12 («Верховенство Конституции Соединенных Штатов») резолюции сената, предусматривающей совет и согласие на ра­тификацию Конвенции о запрещении химического оружия, от­мечается, что в толковании Соединенных Штатов ничто в этой конвенции не требует и не санкционирует принятия законода­тельных или иных мер со стороны Соединенных Штатов, запре­щенных Конституцией^[343]. В целом осуществление всех норм меж­дународного права подчиняется требованиям Конституции.

Что касается законов, то международные договоры в каче­стве источника внутригосударственного права США обладают равной с ними юридической силой и находятся на том же уров­не в иерархии источников права, что и федеральные статуты. В иерархической системе, располагающей источники права в по­рядке убывания их юридической силы, федеральные статуты и международные договоры находятся на одной ступени, занимая место непосредственно после федеральной Конституции. При возникновении коллизии между двумя правовыми актами, отно­сящимися к различным источникам права одного и того же уров­ня, преимущество имеет позднейший по времени принятия пра­вовой акт^[344]. В случае конфликта между договором и законом суды руководствуются нормой более позднего по времени принятия акта (the «later-in-time» rule) независимо от того, содержится ли она в законе или договоре.

Важно, однако, иметь в виду, что в качестве верховного права страны рассматриваются лишь самоисполнимые договоры, т.е. договоры, не нуждающиеся в издании имплементационного зако­нодательства, не требующие для своего внутригосударственного применения в качестве верховного права страны законодатель­ной акции конгресса. Несамоисполнимые договоры, хотя и воз­лагают на США международно-правовые обязательства, не могут быть выполнены без имплементирующего их законодательства, нуждаются для своего внутригосударственного применения в законодательной акции конгресса. При этом верховным правом страны, подлежащим применению судами, становится уже не сам договор, а принятое для его осуществления имплементационное законодательство. В решении верховного суда штата Калифорния, принятом в 1952 г. (Sei Fujii vs. State of California) суд признал, что международные договоры являются верховным правом страны, но при этом международный договор «не заменяет противореча­щие ему местные законы автоматически, если положения данного международного договора не имеют самостоятельной исполни­тельной силы»^[345]. Как подчеркивают В.А. Карташкин и С. П. Маркс, «США считают, что принятый позднее по времени международ­ный договор может превалировать над внутригосударственным законодательством, если он является самоисполнимым»^[346].

Как отмечает У. Бернам, «в США, в отличие от ряда других стран, международные договоры находятся на той же ступени иерархии источников внутригосударственного права, что и фе­деральные статуты, поэтому конгресс может внести изменения в любой международный договор, просто приняв статут, отменя­ющий те или иные положения договора (это, конечно, не служит прочным фундаментом для хороших международных отноше­ний). Кроме того, некоторые международные договоры не явля­ются “самореализующимися” [self-executing] и не могут быть ис­полнены, пока конгресс не примет имплементирующее тот или иной договор законодательство»^[347].

Ратифицированные США международные договоры, обла­дающие самостоятельной исполнительной силой, находятся в иерархии источников права на одном уровне с федеральными статутами. Это означает, что применяются более поздние по времени принятия нормы права. Следовательно, после ратифи­кации и вступления в силу для США международного договора конгресс может одобрить, а президент - подписать законода­тельный акт, отменяющий действие во внутригосударствен­ной сфере положений данного договора. Более того, конгресс может и самостоятельно принять закон, отменяющий действие во внутригосударственной сфере положений международно­го договора, набрав необходимые 2/3 голосов для преодоле­ния президентского вето. Такой подход сложился в результате последовательно занимаемой верховным судом США начиная еще с 80-х годов XIX в. позиции в отношении дел, связанных с расхождениями между законодательными актами и междуна­родными обязательствами по договорам, и утвердился в США в качестве официальной правовой доктрины. В решениях по делу Head Money Cases (1884) и по делу Whitney vs. Robertson (1888) верховный суд США признал право конгресса принимать про­тиворечащие международным договорам законы, обосновав та­кой подход внутренней конституционной логикой. В изложении У. Бернама обоснование применения более поздней по времени принятия нормы права, которое позволяет отменить действие во внутригосударственной сфере положений ратифицирован­ного и вступившего в силу для США международного договора простым изданием федерального статута, выглядит следующим образом. «Даже если президент и две трети членов сената, - пи­шет он, - договорятся о принятии конкретных международных обязательств - как, например, того требует конституционная процедура принятия или изменения договора, - будет разум­ным предусмотреть возможность отмены такого решения либо президентом и большинством голосов членов обеих палат конг­ресса, либо, в случае несогласия президента, двумя третями го­лосов членов обеих палат конгресса, позволяющих преодолеть президентское вето. Следовательно, такой подход соответствует демократическим ценностям и позволяет различным ветвям политической власти посредством консенсуса решать, вправе ли США нарушить обязательства, принятые в рамках междуна­родного договора»^[348].

Как следствие судами не применяются нормы международ­ных договоров, если они противоречат более поздним актам конгресса, т.е. действие международного договора во внутриго­сударственной сфере может быть отменено последующим зако­ном по принципу «последующий закон отменяет предыдущий» (lex posterior derogat lex priori). При этом складывается парадок­сальная ситуация, когда заключенный международный договор, не будучи прекращенным и являясь не только международным обязательством, но и продолжая оставаться верховным правом страны, в то же время перестает выполняться, а вместо него во внутригосударственной сфере должен применяться содержащий нормы, расходящиеся с положениями договора, национальный закон, только потому, что он принят позднее, чем вступил в силу договор. Без прекращения в установленном порядке договора та­кой подход не только противоречит международному праву, но и ставит в трудное положение исполнительную власть, так как другие государства - участники договора имеют все основания в соответствии с международным правом требовать от США ис­полнения предусмотренных договором обязательств и ставить вопрос об ответственности за нарушение международных до­говорных обязательств, так как деяние государства не соответст­вует тому, что требуют от него данные обязательства^[349].

Не ставя под сомнение обязанность судов признавать из­данные конгрессом законы, противоречащие условиям меж­дународного договора, поскольку считается, что такой закон пользуется преимуществом перед ранее заключенным догово­ром, Ч.Ч. Хайд тем не менее полагает, что такая акция суда ни в малейшей степени не затрагивает договорные обязательства Соединенных Штатов в отношении другого участника или дру­гих участников соглашения, а право государства освобождать себя от своих договорных обязательств должно в каждом отде­льном случае иметь более весомое основание, нежели положе­ния Конституции о верховенстве законов Соединенных Штатов и заключенных договоров. При этом ссылка государства на то, что его законы несовместимы с договором, не может оправды­вать невыполнение данным государством своих договорных обя­зательств^[350]. Итак, Ч.Ч. Хайд исходит из того, что международное обязательство сохраняется пока договор юридически продолжа­ет действовать и не прекращен в соответствии с его условиями, даже если конгрессом принят последующий закон, содержащий положения, противоречащие правилам договора. Необходимо подчеркнуть, что внутригосударственное действие международ­ного договора определяется его действительностью в соответст­вии с международным правом: договор подлежит применению во внутригосударственной сфере, если государство связано им в международном плане. При этом само предположение о воз­можности совместить обязательность договора в международ­ном плане, т.е. в отношении других его участников и неэффек­тивность договора внутри государства, т.е. неприменение его во внутригосударственной сфере, поскольку он противоречит более позднему закону, не согласуется с принципом pacta sunt servanda, устанавливающему, что каждый действующий договор обязателен для его участников и должен ими добросовестно вы­полняться, а участник не может ссылаться на положения своего внутреннего права в качестве оправдания для невыполнения им договора. «Принцип добросовестного выполнения обязательств по международному праву, - отмечает И.И. Лукашук, - обязыва­ет государства добросовестно проводить в жизнь постановления договора в международной и внутренней сфере»^[351].

Суды, не отрицая в принципе право конгресса принимать противоречащие международным договорам законы, стремятся ослабить, насколько это возможно в рамках статутного толкова­ния, негативные последствия такого подхода, который позволяет отменить действие во внутригосударственной сфере положений международного договора, заключенного США, простым приня­тием федерального статута. В качестве своеобразного механизма компенсации низкого статуса международных договоров, смяг­чения последствий такого подхода к реализации международных договорных обязательств суды используют правило дела Charm­ing Betsy, установленное в решении верховного суда США в 1804 г. Согласно этому правилу «толкование акта конгресса США никог­да не должно приводить к нарушению международного права, если существует возможность иного толкования»^[352]. Суды, исходя из презумпции, что законодательный орган не имел намерения вызвать ответственность государства в соответствии с междуна­родным правом за нарушение международного договора, счита­ют возможным прибегнуть к поиску прямых доказательств того, что отмена действия договорных постановлений входила в наме­рения законодателя. Если таких прямых доказательств не обна­ружено и закон не содержит ссылки на ранее заключенный до­говор, то закон не может быть истолкован как его заменяющий, и суд в соответствии с прецедентным правом обязан придержи­ваться таких принципов интерпретации национального закона, которые позволяли бы обеспечить его совместимость с ранее за­ключенным договором, согласованное их применение^[353].

Такой подход нашел свое отражение в решении по делу United States vs. Palestine Liberation Organization, принятом окружным судом Нью-Йорка в 1988 г. Суд отметил отсутствие у конгресса явно выраженного намерения изменить положения соглашения о штаб-квартире ООН, поскольку в последующем законе отсут­ствует прямая ссылка на это соглашение, а также на какую-либо последовательную законодательную практику, направленную на изменение или отмену его положений. Как отмечает И.И. Лука- шук, «признавая в принципе право конгресса издавать законы, противоречащие международным обязательствам страны, аме­риканские суды стремятся толковать это право ограничительно»^[354]. Вместе с тем, как показывает практика, правило дела Charming Betsy не всегда позволяет решить юридические коллизии в поль­зу международного права. В ряде случаев суды США выносили решения о том, что положения федерального закона имеют пре­имущественную силу перед ранее заключенным международ­ным договором^[355].

Положение ч. 2 ст. VI Конституции о том, что международ­ные договоры являются частью верховного права страны, имеют приоритет перед законодательством штатов и подлежат испол­нению наравне с законами США, формально относится только к договорам в собственном смысле этого слова, т.е. к тем междуна­родным соглашениям, которые заключены в соответствии с ч. 2 разд. 2 ст. II Конституции президентом с совета и согласия 2/3 присутствующих сенаторов. Однако верховным судом США это положение было интерпретировано как распространяющееся также и на исполнительные соглашения. В своих решениях (Unit­ed States vs. Belmont, 1937; United States vs. Pink, 1942; Calmenetics vs. Volkswagen of America, 1973) верховный суд США установил, что исполнительные соглашения имеют во внутригосударствен­ном праве такой же статус, как и договоры, и должны рассматри­ваться как законы страны^[356].

Место исполнительных соглашений в иерархии норм феде­рального права зависит от их вида. Что касается исполнительных соглашений конгрессистского типа, которые так или иначе осно­ваны на актах конгресса, санкционируются им до или после под­писания, то их положение в иерархии правовых норм вызывает меньше вопросов, чем статус во внутригосударственном праве исполнительных соглашений, заключаемых президентом в рам­ках своих конституционных полномочий без какого-либо учас­тия палат конгресса. Хотя место президентских исполнительных соглашений в иерархии правовых норм продолжает оставаться спорным, тем не менее принято считать, что они не могут отме­нять предшествующие договоры или акты конгресса, но поль­зуются приоритетом в отношении противоречащего законода­тельства штатов^[357]. В то же время президентские исполнительные соглашения в качестве актов президента обладают самостоятель­ной юридической силой и заключаются без участия конгресса. В силу своего статуса реализованного конституционного полно­мочия, не нуждающегося в одобрении конгресса, президентские исполнительные соглашения не должны подлежать и отмене кон­грессом. В этом смысле, как полагает У. Бернам, ссылаясь на ряд решений верховного суда США, статус президентских исполни­тельных соглашений выше статуса федеральных законов^[358].

В Великобритании, как и в других странах, в которых в целях реализации международных договорных обязательств в нацио­нальной правовой системе необходимо принятие законодатель­ных или административных актов, воспроизводящих в той или иной форме содержание международного договора, поскольку сам по себе договор не признается частью внутреннего права, не имеет в нем силы (материальная инкорпорация), возможность прямой коллизии последующего национального законодатель­ства и международных договоров исключается. Однако если при­нят закон, придающий положениям международного договора действие во внутригосударственном праве (to give effect to the provisions of a treaty in domestic law), то этот закон имеет такой же статус, как и другие законы^[359]. Поэтому последующее националь­ное законодательство косвенно, через акты внутригосударст­венного права, посредством которых инкорпорируются между­народные договоры, может оказать воздействие на реализацию международных договорных обязательств по принципу «после­дующий закон отменяет предыдущий» (lex posterior derogate lex priori). Для британских судов статутное право является абсолют­но обязательным, хотя бы оно и находилось в противоречии с международными договорными обязательствами. Отмечая, что нормы последующего акта парламента имеют преимуществен­ную силу перед положениями предшествующего международно­го договора при наличии расхождений между ними, Я. Броунли называет принципом конституционного права, а не правилом толкования, положение о том, что в случае коллизии закон име­ет преимущественную силу перед международным договором^[360].

Однако на практике строгость этого принципа в определен­ной мере смягчается установившимся правилом статутного толкования, согласно которому последующий закон должен ин­терпретироваться таким образом, чтобы обеспечить его совмес­тимость, а не противоречие с международными договорными обязательствами. При этом суды исходят из презумпции, что пар­ламент имел намерение осуществить выполнение Великобрита­нией своих международных обязательств и, напротив, не имел намерения вызвать ответственность государства в соответствии с международным правом за их нарушение. Суды придержива­ются этого правила и используют тексты международных до­говоров по крайней мере в качестве вспомогательного средства для толкования, если нормы национального права не являются достаточно ясными.

В Канаде международные договоры нуждаются в имплемента­ционном законодательстве для того, чтобы придать им действие во внутригосударственном праве. В том случае, если междуна­родный договор направлен в парламент с целью его официально­го одобрения, то парламент, одобряя договор, может установить, что он имеет силу закона в Канаде. Если парламентом Канады и (или) законодательными собраниями провинций и территорий приняты законы для того, чтобы придать действие положениям договора во внутригосударственном праве (to give effect to the pro­visions of a treaty in domestic law), то эти законы будут иметь такой же статус, как и любой другой закон соответствующего уровня. Принятое имплементационное законодательство может содер­жать или не содержать отсылку к соответствующему междуна­родному договору^[361]. В связи с этим на реализацию международ­ных договорных обязательств во внутригосударственной сфере может косвенно повлиять последующее законодательство (через акты внутригосударственного права, посредством которых ин­корпорируется международный договор, если они будут отме­нены или изменены). На практике последующий закон обычно интерпретируется таким образом, чтобы обеспечить его совмес­тимость с международными договорными обязательствами, ис­ходя из презумпции, что парламент не имел намерения вызвать ответственность государства за их нарушение.

В Ирландии, реализующей международные договорные обя­зательства преимущественно посредством материальной инкор­порации, правила международных договоров, инкорпорирован­ные во внутригосударственное право актом законодательства, имеют такой же статус, как и иные соответствующие акты зако- нодательства^[362]. В связи с этим последующее национальное зако­нодательство может повлиять на реализацию международных договорных обязательств по принципу «последующий закон от­меняет предыдущий» косвенно, через акты внутригосударствен­ного права, инкорпорирующие международные договоры, при­дающие действие договорным обязательствам (to give effect to the obligations of the international agreements) во внутригосударствен­ной сфере. Эта проблема обычно разрешается путем толкования, направленного на обеспечение совместимости, а не противоре­чия с предшествующими международными договорами.

В вопросах реализации международных договорных обяза­тельств в национальной правовой системе Израиль придержи­вается принципа материальной инкорпорации, при которой сам по себе договор не действует во внутригосударственной сфере. Если международный договор инкорпорируется в национальную правовую систему законом, то правила договора, будучи воспро­изведенными в той или иной форме в этом законе, приобретают такой же статус, как и другие законы соответствующего уровня^[363]. На реализацию международных договорных обязательств во внутригосударственной сфере может повлиять последующее за­конодательство, если закон, посредством которого международ­ный договор инкорпорируется в национальное право, будет из­менен или заменен другим законом такого же уровня. Хотя такая возможность в принципе не исключается, необходимо отметить, что в этом случае обычно присутствует стремление обеспечить совместимость, а не противоречие последующего законодатель­ства с международными договорными обязательствами, исходя из презумпции, что парламент не имел намерения вызвать от­ветственность государства за их нарушение.

В Швеции, как общее правило, договорные положения при­обретают силу во внутригосударственном праве только если они инкорпорированы отдельным актом законодательного или ад­министративного характера. Статус международных договоров в иерархии правовых норм определяется уровнем акта, посред­ством которого они инкорпорированы во внутригосударствен­ное право^[364]. Если парламентом для реализации международных договорных обязательств в национальной правовой системе принимается закон, в котором в той или иной форме воспро­изводятся правила международного договора, то этот закон бу­дет иметь такой же статус, как и любой другой закон. В связи с этим на реализацию международных договорных обязательств может оказать косвенное воздействие последующее законода­тельство, если закон, инкорпорирующий положения договора, будет отменен или изменен другим законом такого же уровня. На практике, однако, последующее законодательство интерпре­тируется таким образом, чтобы обеспечить его совместимость с международными договорными обязательствами. При этом ис­ходят из принципа уважения государством своих международ­ных обязательств и обеспечения их выполнения в националь­ной правовой системе^[365].

В Дании для придания силы во внутригосударственном пра­ве положениям международных договоров необходимы акты законодательного или административного характера. При этом исключается возможность прямой коллизии последующего на­ционального законодательства и международных договоров. Однако, будучи воспроизведенными в той или иной форме во внутригосударственном праве, правила международных догово­ров приобретают тем самым такой же статус, как и соответст­вующий законодательный или административный акт, посред­ством которого они инкорпорируются^[366]. Поэтому последующее национальное законодательство может оказать воздействие на реализацию международных договорных обязательств косвен­но, через нормы внутригосударственного права, воспроизводя­щие правила международных договоров.

Хотя в Конституции и отсутствует норма о приоритете между­народных договоров перед национальным законодательством, Дания стремится избегать коллизий между внутригосударст­венным правом и международными договорными обязатель­ствами. Так, согласно разд. 42(6) Конституции, не могут быть предметом референдума законопроекты, имеющие целью от­мену существующих международно-правовых обязательств. Об этом свидетельствует и практика датских судов, интерпретиру­ющих законы таким образом, чтобы обеспечить их согласован­ность с международными договорами, исходя из презумпции, что государство намерено уважать международные обязатель­ства и гарантировать им приоритетное место в национальной правовой системе^[367].

В Норвегии если международный договор инкорпорирован законом, который придает договору юридическую силу, то он имеет такой же статус, как и иные законы, принятые парламен­том. Однако законы, в том числе те, которые инкорпорируют международные договоры, обладают статусом, уступающим Конституции^[368]. В связи с этим на реализацию международных договорных обязательств может оказать косвенное воздействие последующее национальное законодательство (через положе­ния внутригосударственного права, устанавливающие нормы, соответствующие правилам, содержащимся в международ­ных договорах), если закон, инкорпорирующий международ­ный договор, будет отменен или изменен другим законом такого же уровня. На практике, однако, последующее законо­дательство интерпретируется таким образом, чтобы обеспе­чить его совместимость с международными договорными обя- зательствами^[369].

2.4.