§ 3. ВИДЫ ХАС И ИХ СВЯЗЬ С РОДСТВЕННЫМИ И ТЕРРИТОРИАЛЬНЫМИ ОБЪЕДИНЕНИЯМИ В 20-40-х ГОДАХ XIX ВЕКА

У нас нет данных о том, как формировались представи­тельные органы власти у шапсугов, натухайцев и абадзехов в первые три десятилетия после 1796 года. Первое сообщение об уже сформировавшейся демократической хасе в масштабах округа появляется в 1829 году и принадлежит Г.

9 Заказ № 6174 129

Таким образом, Г. В. Новицкий писал о «тгарко-хас» или «тхарко-хас» как о судебном и административном органе в пределах определенной территории, которую он называл «округом». Но через 10 лет английский путешественник Дж. С. Белл описал «тарко-кхас» в рамках родственного объ--единения под названием «братство». С формальной точки зрения одно сообщение противоречит другому. Но если попы­таться выяснить особенности представительства территори­альных и родственных объединений в судебных и админи­стративных органах различного уровня, то может оказаться.

Г. В. Новицкий, говоря о функциях хэ~ы в пределах ок­руга и принципах избрания «присяжных судей», не уточняет, от каких именно социальных организаций осуществлялось представительство в ней. В 1830 году коллежский секретарь Тауш в «Описании черкесских ?.акубанских племен, принад­лежащих правому флангу, а именно абадзех, шапсуг и нату-хайцев», отмечал представительство от родственных объеди­нений: «В образе их управления замечается нечто демокра-тическое, ибо каждое из многочисленных поколений, состав­ляющих каждое племя, посылает своих представителей на собрание»36. Сообщение Тауша дает самое общее представ­ление о характере представительства «на собраниях», но ни­чего, не говорит об их таксономическом уровне и территори­ально-административных образованиях, в которых они дей»; ствовали.

Сведения Хан-Гирея, относящиеся к 1836 году, отличают­ся большей конкретностью. Отмечая существование в кня­жеских владениях присяжных судей (тххарьохас)37. избира­емых из числа дворян, он указывал на то. что у шапсугов, на-тухайцев и абадзехов «также избирают старшин в присяж­ные судьи, каковых судей каждый гххапшь 38, или приход име­ет по нескольку человек; они разбирают частные дела своих соприсяжников. Когда же бывают дела, касающиеся до всего племени, то старшины эти съезжаются в одно место, где каж­дый из них, будучи представитель своего рода, или колена, рассматривает предметы требований общественного благосо­стояния; здесь же предпринимают переговоры о заключении мира или союза с соседями... а равно и меры предосторожно­сти и искоренения воровства, разбоев и других беспорядков суть главнейшие предметы, подлежащие рассмотрению съез­да этих старейшин. В таких сборищах красноречивые стар­шины льфекотлов, вольных земледельцев, заменяющих в этих племенах князей и дворян... управляют умами народа по произволу своему и всегда ко вреду высшего класса —

130

дворянства, которое ныне, по-видимому, потеряло наконец свои права именно на сих сборищах»39.

На основе сведений Хан-Гирея можно говорить о постоян­но действующем низовом представительном органе власти в рамках определенной территориальной единицы, которая на­зывалась «приходом». Он был меньше, чем округ (псухо), но больше, чем традиционное поселение. О делении речных долин на приходы писал Л. Я. Люлье, описывая священные рощи у горных адыгов. «В каждой долине есть по нескольку подобных рощ. К каждой роще причисляют известное число домов или семейств, коих можно некоторым образом почитать прихожанами ее, тгахапх»40. В другой работе Л. Я. Люлье касается особенностей представительства от приходов, о чем будет сказано ниже. В данном же случае важно подчеркнуть, что у авторов 30-х годов, и прежде всего у Хан-Гирея, роль «прихода» в представительной системе четко не обозначена, что, по всей видимости, связано с тем, что его новые полити­ческие функции еще не откристаллизовались, не приняли до­статочно ясных и завершенных форм. Однако есть все осно­вания предполагать, что впоследствии он стал основой юнэ-из и, соответственно, той низовой организацией, от которой по­сылалось строго определенное число депутатов в высшие ор­ганы власти страны. Но в 30-х годах на съездах преобладало представительство от родственных объединений, на что и ука­зывает Хан-Гиреп в вышеприведенном отрывке. Эпизодически созываемые съезды старшин тфокотлей представляли собой высшие органы власти сперва в рамках одного этнического подоазделения, или «племени», а затем и в масштабах кон­федерации шапсугов, натухайцев и абадзехов (по мере укреп­ления их единства).

Если полагать, что общественно-политическое и судебное устройство двух групп адыгов до конца XVIII века в прин­ципе было однотипным, совпадая в основных своих чертах, то, вероятно, и тхарко-хас у шапсугов, натухайцев и абадзе­хов до общественно-политического переворота состоял из дво­рян, как и в княжеских владениях. Но поскольку «братства», описанные Беллом, существовали и в XVIII веке, логично предположить существование в них «суда присяжных» задол­го до разрушения традиционной феодальной системы.

9* 131

господства вертикальных структур, представленных иерар­хически соподчиненными членами феодального класса, не было самого субъекта административно-судебной власти кре­стьян— самоуправляющейся кре^ьянекой общины. Только общественно-политический переворот и формирование демокра­тических территориальных общин в «приходах» и «округах» сделали возможным появление в их рамках тхарко-хас.

Изучая «тхарко-хас», следует помнить, что это древнее судебное учреждение адыгов подвергалось неоднократным трансформациям в ходе развития феодализма. Самая значи­тельная из них до конца XVIII века связана с превращением его в дворянский присяжный суд. Тхарко-хас в соприсяжных братствах XVII—XVIII вв.— его слабая копия. В результате общественно-политического переворота произошло новое, на этот раз решающее его видоизменение, особенности кото­рого вкратце сводятся к следующему:

1) Тхарко-хас тфокотлей в соприсяжных братствах и тер­ риториальных объединениях стали господствующими судеб­ ными органами.

2) Упраздняются чисто дворянские присяжные суды.

3) В процессе демократизации общества возникает тен­ денция к превращению крестьянских тхарко-хас в бессослов­ ный точнее, во всесословный суд.

4) Состав тхарко-хас как в родственных, так и в террито­ риальных объединениях различного уровня («приходах» и «округах»), избирался демократическим путем от всех сво­ бодных сословий.

5) Именно тхарко-хас «братства», а несколько позже и тхарко-хас «прихода» и «округа», решали вопрос о делегиро­ вании депутатов в высшие органы власти.

6) Новизна состояла и в том, что возникло представитель­ ство в «совете присяжных судей» округа.

7) Тхарко-хас уже в пределах округа стал органом с очень широкими полномочиями, начиная от обычных судебных раз­ бирательств и кончая вопросами войны и мира.

Если не учитывать предшествующее состояние общества и руководствоваться эволюционистскими представлениями, иг­норируя факт общественно-политического переворота у дан­ной группы адыгов, то может показаться, что синкретизм су­дебных, административных и военно-оборонительных функ­ций еще в большей степени был присущ «тхарко-хас» раньше»

132

в предшествующем столетии. Но поскольку в XVIII веке дво­рянские присяжные суды в селе (къуажэ) или округе (псы-хъуэ) были отделены от прямой административной и военной власти сюзерена, хотя и зависели от нее, то окружной тхар-ко-хас, описанный Г. В. Новицким, представлял собой явное новообразование. Следовательно, синкретизм судебных и во­енно-управленческих функций в нем — не продукт эволюци­онного развития и не архаическая черта, связанная с доклас­совым обществом, а следствие общественно-политического пе­реворота и своеобразной демократизации общества, когда прежние формы управления и судопроизводства были раз­рушены, а новая институциональная инфраструктура не _у_с-пела утвердиться в окончательном виде. Образовавшийся ва­куум стал заполняться элементарными формами самооргани­зации, унаследованными, с одной стороны, в виде осколков от традиционной феодальной системы, с другой — прямо привне­сенными соприсяжными братствами. В условиях демократи­зации общественно-политического устройства они обретают совершенно новое качество и вместе с тем определенное син­кретическое единство. При этом внешне происходит регене­рация архаичных судебно-административных порядков. На самом же деле они являлись нововведением, возникшим на ос­нове разрушения традиционных феодальных политических ин­ститутов, а также приспособления некоторых из них к по­требностям демократического развития общества. Проблема же синкретизма указанных функций в соприсяжных братствах имеет свою специфику, так как им не были присущи военно-оборонительные функции.

Хан-Гирей, описывая представительные учреждения в Чер-кесии, сравнительно мало уделяет внимания характеру их связи с родственными и территориальными объединениями. Тем более не делает он прогнозов относительно будущего развития последних и возможных изменений их роли в пред­ставительных органах власти. Если он и говорит подробно о соприсяжных братствах, то главным образом в ретроспек­тивном плане, при объяснении причин падения власти фео­дальной аристократии.

Дж. С. Белл, посланный английским правительством для того, чтобы изучить внутриполитическую обстановку в За­падной Черкесии и выяснить потенциальные основы ее поли­тического объединения, наоборот, рассматривал их в пер­спективе и во взаимосвязи с новым типом представительной власти. Сделанное им обстоятельное описание соприсяжных братств существенно дополняет сведения Хан-Гирея. Приве­дем лишь некоторые выдержки из его «Дневника пребывания

133

в Черкесии», имеющие непосредственное отношение к интере­сующей нас теме.

28 января 1839 года Дж. С. Белл отмечал следующее: «В каждом братстве выбирается известное число тамад или ста­рейшин, известных по своей честности, мудрости и опытно­сти; они торжественно приносят присягу в том, что будут со­вершать суд по совести без лицемерия и что они не позволят себя подкупить дарами-вознаграждениями. Их называют «тарко-кхас» — «присяжные правосудия» (курсив наш.— В. /С.)41. «Тарко-кхас,— утверждал он,— составляют... прав­ление и судопроизводство страны»42.

Институт присяжных судей являлся своеобразной хасой в соприсяжных братствах. Иначе говоря, наличие в них инсти­туционально выраженных органов управления не вызывает сомнений. Следовательно, мнение В. К. Гарданова, считавше­го, что адыгские братства не имели функций управления и видевшего в этом один из признаков их связи с древними фратриями 43, следует признать ошибочным.

«Тарко-кхас» разбирали судебные дела ^е только вн\\три братств, но и между ними. При этом число заседателей «ко­леблется в зависимости от важности случая, но шесть от каж­дого из заинтересованных братств составляет наименьшее чи­сло»44. При несогласии одной из сторон дело могло быть пе­редано в «судебный конгресс», состоявший из представите­лей от 8 братств и рассматривавший наиболее важные уголов­ные дела. В частности, он выносил смертные приговоры за­коренелым преступникам 45.

Дж. Белл не замечал, а тем более не разграничивал виды «тарко-кхас» в территориальных объединениях различного уровня. Однако, сосредоточив внимание на «братствах», он смог сделать ряд новых наблюдений, касающихся особенно­стей их представительства в административных и судебных органах. 25 февраля 1839 года Белл отмечал в своем «Днев­нике»: «При назначении людей, которые по рекомендации Да-уд-Бея должны были составить правительство, были выбраны представителями 16 старейшин, по 2 от каждого из 8 братств, в них (т. е. в эти 8 братств.— Ред.) должны были вклю­чаться все маленькие братства токавов обеих провинций (т. е. Натухая и Шапсугии.— Ред.)..Их общее имя Тарко, или объединенные клятвой... Вся сумма населения токавов была разделена на 8 больших родов» (курсив наш.— В. К.)46.

Следует заметить, что «правительство» избиралось так же, как и «судебный конгресс», от тех же братств и в таком же составе. Перед нами, в сущности, один и тот же представитель­ный орган. Имеются все основания предполагать, что полно-

134

мочия судебных конгрессов не ограничивались рассмотрением текущих судебных дел. Точно так же и деятельность «прави­тельства» не сводилась к решению административных вопро­сов. В зависимости от ситуации они могли выполнять зако­нодательные, распорядительные, судебные, административные и военно-оборонительные функции. В таких случаях прояв­лялся уже не раз отмечавшийся нами синкретизм, но на более высоком уровне.

Через 20 лет Т. Лапинский «большие роды» и «братства», описанные Дж. Беллом, называл «племенами», а Н. Карл-гоф — «родовыми союзами». Сейчас не место выяснять их соотношение с более мелкими родственными группами, а тем более заниматься истори\'ко-генетическими изысканиями. Не­сомненно, однако, то. что они были весьма далеки от архаи­ческой родо-племенной структуры и являлись вторичными об­разованиями с ярко выраженными политическими функция­ми. В сравнительно-историческом плане важно обратить вни­мание на то обстоятельство, что, по сведениям Т. Лапинского (которые более подробно будут рассмотрены в следующем разделе), 16 представителей от 8 «племен» образуют совет и суд речной долины (псухо)47. Расхождение с вышеприведен­ным сообщением Дж. Белла довольно существенное. Но это не говорит о том, что одно из них исключает другое. По-ви­димому, в данном случае мы имеем дело с информацией о разных стадиях общественно-политических преобразований, в соответствии с которыми изменялась и роль соприсяжных братств в представительных органах.

Если попытаться обобщить данные независимых друг от друга источников, то в 30-х годах XIX века «тхарко-хас» дей­ствовал: 1) внутри «братств»; 2) в их взаимоотношениях, особенно в судебных делах; 3) в «приходах», в которых со­став «тхарко-хас» формировался из числа присяжных судей братств; 4) в округах, или долинах (псухо), тхарко-хас ко­торых формировался тем же способом, но с обязательным представительством всех 8 «братств», или «больших родов». Представители этих территориальных объединений и «братств» входили в высший орган власти (хасэшхуэ) стра­ны.

Таким образом, «братствам» принадлежала исключитель­но большая роль в формировании как высших, так и низших представительных органов власти. Если к этому добавить, что они были ответственны в деле взаимопомощи, круговой поруки, исполнения приговоров суда, кровной мести, выпла­ты композиций, брачных выкупов и т. д., то станет вполне понятно, почему Дж. Белл считал, что «братства по сущест-

135

ву являются правлением Черкесии и всякое улучшение, ко­торое пожелали бы ввести в это правление, должно быть про­изведено на основе братств и привито к ним, так как братст­ва глубоко вкоренились в привычки и психологию черкесов»48.

Но Дж. Белл допускал явное преувеличение их будущей политической роли. Несмотря на то, что значительная часть социальных и политических функций находилась в компетен­ции «братств», им все же не были присущи функции местного самоуправления и, что особенно важно,— военно-оборонитель­ные функции, без которых они не могли стать базой новой политической системы. И в связи с тем, что именно эти функ­ции в 30-х годы XIX в. приобретают первостепенное значе­ние, соответственно, возрастает роль тех социальных органи­заций, которые были способны к их отправлению, а именно: территориальных общин.

Расширение же военных действий на Северо-Западном Кавказе как раз подчеркнуло это обстоятельство, которое в большей степени, чем Дж. Белл, смог оценить его соотечест­венник, Дж. А. Лонгворт. В частности, он указывал, что «кла­ны (т. е. «братства».— В. К.) стали бесполезными для целей войны и для национальных интересов»49. Объясняя причины этого явления, он отмечал, что адыгские «братства» «полно­стью отличаются от кланов и племен других горских народ­ностей, которые проживают совместно и подчиняясь все вме­сте одному вождю, являются готовым инструментом для осу­ществления его амбиций; напротив, члены черкесских сооб­ществ проживают отдельно друг от друга, не признают одно­го вождя. Когда они объединяются для похода или набега — они собираются под знаменем не какого-либо племени или рода, а под знаменем какой-либо округи или водного источ­ника, вблизи которого живут воины»50 (курсив наш.— В. К.). «Чтобы добиться преимуществ военной и политической орга­низации,— пишет далее автор,— они (черкесы.— В. К.) долж­ны подчиниться правительству, а это с самого начала ведет к коллизии с кланами»51. Выходит, что братства, ставшие ос- \' новным средством организационного сплочения крестьянских масс, тем не менее оказались не в состоянии стать основой политического объединения страны.

Однако не только «давление извне>и стало отодвигать «братства» на второй план в общественно-политической жиз­ни «демократической» группы адыгов. В этом процессе уско­ряющее воздействие внешнего фактора совпадает с созрева­нием внутренних предпосылок. К ним следует прежде всего отнести затухание классовой борьбы, ясно обнаруживающее­ся в 30-х годах XIX в. Образовавшаяся к этому времени но-

136

вая прослойка феодального класса в лице старшинской вер­хушки тфокотлей сближается со своим недавним противником, старой феодальной аристократией. В свою очередь, знатные дворянские роды, «забыв свои сословные предрассудки», ста­ли заключать союзы с «соприсяжными братствами» (к при­меру, род Чипакво ^присоединился к могущественному обще­ству «Наткво»)54. Это явилось серьезным симптомом пере­рождения последних в полуфеодальные корпорации. Тем са­мым начинает подрываться общественное единство «братств», состоявших в прошлом исключительно из крестьян. А с при­туплением антифеодальной направленности этих организаций начинают устраняться те социальные факторы, которые не­когда вызвали их к жизни.

В сведениях Дж. А. Лонгворта имеются лишь самые кос­венные и отрывочные данные о характере связи родственных и территориальных объединений с представительной систе­мой. Не касаясь глубоко ее политических основ, он тем не ме­нее сделал ряд важных замечаний относительно ее особенно­стей.

Прежде всего обращает на себя внимание его утвержде­ние о том, что «большой совет или меджилис (medjilis) при­обретает характер верховного органа власти». Пытаясь вы­явить причины, препятствовавшие превращению его в посто­янно действующий орган власти, Лонгворт, в частности, от­мечал, что «эти независимые люди настолько ревниво отно­сятся к власти, что ни один из них не желает выпустить из своих рук хотя бы часть ее и передать... избранным предста­вителям»54. Выходит, что сам дух личной независимости и свободы, отмечавшийся всеми авторами этого периода как одно из самых больших достоинств адыгов, препятствовал ут­верждению новых форм политической жизни. И все же Дж. Лонгворт вынужден был признать, что «несмотря на их крайнюю независимость, нет никакого сомнения в том, что черкесы фактически имеют представителей своих интересов»55.

Полномочия представительных собраний повышались по мере нарастания внешней угрозы. «Давление извне, вызван­ное амбициями России», приводит, по его мнению, «к более широким комбинациям и выражению уже общенациональных интересов и превращению советов в большой мере в руково­дящие органы»56. Другими словами, происходит усиление их законодательных и распорядительных функций. Вместе с тем его сведения не дают оснований для вывода о начале превращения эпизодически созываемых советов в постояино действующие органы власти.

Дж. А. Лонгворт дал прекрасное описание порядков про-,

137

ведения хасы, культуры поведения, терпимости, выдержки, мудрости ее участников и т. д.57 Рамки настоящей работы не позволяют нам останавливаться на этих аспектах ее деятель­ности. Для нас гораздо больший интерес представляет заме­чание о порядке принятия решений на советах, выполнявших, когда не было войны, также и судебные функции, становясь как бы судебным собранием. Он писал, что для принятия им решения было недостаточно большинства 58 голосов его участ­ников: «Если они не пришли к единому мнению, они расхо­дятся, не приняв никакого решения, так как ни один из них не будет подчиняться мнению, которое он не разделяет»59.

Каждый полномочный делегат хасы, представлявший тер­риториальную общину или «братство», своим несогласием мог перечеркнуть ее решение, которое принималось на основе полного консенсуса. Следовательно, можно говорить о нали­чии у всех ее участников своеобразного права вето, чего ни­как не скажешь о сословно-представительных собраниях в предшествующем столетии. Напомним, что, например, в Ка-барде XVIII века правом вето не располагали даже самые знатные дворяне. По существу, не имели его и рядовые кня­зья, которые беспрекословно должны были подчиняться вла­сти своего «старшего брата», удельного князя. Наконец, и сам удельный князь, формально наделенный этим правом, при­бегал к нему лишь в исключительных случаях, так как несо­гласие с мнением остальных удельных князей могло привести к его изгнанию и очередному взрыву междоусобиц. Иначе го­воря, несогласие зде\'сь часто приводило к остракизму, тогда как у шапсугов, натухайцев и абадзехов оно было узаконено, отменяя или приостанавливая намечавшиеся ре­шения. Не подлежит сомнению, что право вето в их предста­вительных органах—прямой результат демократизации об­щественно-политического устройства.

Нельзя в связи с этим не заметить, что демократические преобразования у шапсугов, натухайцев и абадзехов созда­вали на первых порах специфические трудности для их кон­солидации и образования единого государства. Если в XVIII веке главное препятствие заключалось в феодальной раздробленности и усобицах между суверенными владетеля­ми, то в первой половине XIX века — в противоречиях между независимыми «демократическими» территориальными и род­ственными объединениями, чьи представители на собраниях могли сорвать самые разумные постановления60, поддержи­ваемые большей частью общества.

Итак, -обобщая сведения Г. В. Новицкого, Хан-Гирея, Дж. Белла и Дж. А. Лонгворта, можно сказать, что в конце

138

30-х годов XIX века у «демократической» группы адыгов уста­новился дуализм представительных органов, опиравшихся, с одной стороны, на «братства», а с другой — на территориаль­ные объединения. Заслуга Лонгворта состояла в том, что он зафиксировал (хотя и в самой общей и косвенной форме) из­менение их роли в политической организации общества и свя­занные с этим процессом «коллизии». Другими словами, он попытался рассмотреть их соотношение \'В динамике. Но связь с представительными собраниями не сформулирована доста­точно ясным образом.

Впервые четко и определенно о двух принципах созыва представительных собраний в связи с двумя типами соци­альных организаций сказал Л. Я- Люлье в статье «О натухай-цах, шапсугах и абадзехах» (1857 г.). В его краткой, но ем­кой характеристике представительной системы у данной груп­пы адыгов до 1848 года отмечался не только ее дуализм, но и процесс превращения определенной разновидности терри­ториального объединения в ее основную единицу.

«В последнее время административное устройство у на-тухайцев и шапсугов, до водворения между ними влияния Шамиля через его агентов, следующее:

I. Общественное управление, как неимеющее главы, рес­ публиканское.

II. Законодательная и распорядительная власти имеют на­ чало свое в народе; следовательно, и управление должно счи­ таться демократическим.

III. Способов созывать депутатов или представителей на­ родных два: первым из них от каждого племени назначается определенное число доверенных лиц, для выбора которых племя должно предварительно собраться; вторым же выбор \' делается: у магометан от Джемаата, а у жителей прибрежья морского, где еще не водворился закон Магомета, от Тгахап- ха, которые можно сравнить с нашими церковными прихода­ ми. Преимущественно употребляется последний способ» (кур­ сив наш.— В. К.)61.

Л. Я. Люлье не разграничивает различные виды «народ­ных собраний» в зависимости от их полномочий и размеров представленных в них территориальных единиц и «племен». Однако на всех уровнях своего существования (от конфедера­ции «племен» до «прихода») они не только были тесно свя­заны с судебными учреждениями, но зачастую и сами выпол­няли судебные функции (помимо своих прямых обязанностей, о чем уже не раз говорилось). И наоборот, согласно данным Г.-В. Новицкого, «совет присяжных судей» в округе (тхарко-хас), кроме судебных дел, ведал вопросами войны и мира.

139

Причем сходство обычных представительных собраний с при­сяжными судами наблюдалось в принципах организации, по­рядках избрания их членов, в эпизодичности созыва, проце­дуре их проведения и т. д.

Чем же объяснить эти совпадения, а в некоторых случаях, и взаимозаменяемость?

Сведения Л. Я. Люлье вносят определенную ясность и в этот вопрос. Ниже приводится выдержка из его работы «Уч­реждения и народные обычаи шапсугов и натухайцев» (1866 г.), в которой содержится едва ли не самая исчерпы­вающая характеристика особенностей «тхарко-хас» в 40-х гг. XIX века.

«У шапсугов и натухайцев нет особо устроенных, постоям-. ных судов...62 Взаимная присяга выборных представителей от общин, составляющих описываемые племена, служит для всех и каждого обязательством не делать ничего во вред и бес­честие союзу и кончать со взаимною справедливостью все мо­гущие возникнуть между членами различных общин споры. На этом основании каждый раз, когда обвиняемый требует­ся обвинителем, или обиженным к ответу, то он должен пред­стать перед собранием выборных представителей; тогда ли­ца эти, уже в качестве судей, имеют право делать приговор и определять взыскание пени, которая должна быть уплаче­на виновным Обиженному в справедливое удовлетворение и возмездие.

Судьи избираются в числе соразмерном с важностью дела, но не иначе, как с обоюдного согласия обеих спорящих сто­рон. Приступая к разбору, они разделяются на две части и располагаются двумя отдельными кружками на таком рас­стоянии, чтобы не было слышно в одном о чем рассуждают и разговаривают в другом. Они называются тааркохяс, что в пе­реводе — присяжный. Из них же избираются два лица, по од­ному для каждой стороны, вроде адвокатов-руководителей, называемых тлукуо. Здесь я считаю уместным заявить в ка­честве неоднократного свидетеля о том замечательном пре­восходстве горцев, которое проявляется в легкости, даже, можно сказать, красноречии изложения мыслей, во врожден­ной способности их вести правильные прения, к которым име­ют большую привычку. Адвокаты-руководители выслушивают жалобу и доводы обвинителей, передают содержание их объ­яснений обвиняемому и таким образом переходят из одного кружка к другому до тех пор, пока судьи не узнают вполне сущности и подробностей дела. Затем судьи обеих спорящих сторон сходятся в общую группу, чтобы выслушать показа­ния свидетелей без присяги или с присягою, смотря по важ-

140

ности тяжбы Свидетелями могут быть только люди извест­ные своею честностью и хорошим поведением. По выслуша-нии свидетелей все посторонние лица удаляются; судьи, остав­шись одни, определяют приговор, имеющий силу окончатель­ного судебного постановления и уже никакой апелляции не подлежащий. Прежде объявления решения обвинитель и об­виняемый дают присягу: первый в том, что обязывается за­быть всякое чувство неприязни к обвиняемому, а второй в том, что обязывается беспрекословно подчиниться требова­ниям состоявшегося приговора и не позволять себе уклонять­ся от должного его исполнения. Чтобы больше упрочить вза­имную связь налагаемых обязательств, берется и от истца и от ответчика по одному присяжному поручителю, отвечающе­му за поведение каждого. Весьма редко случается, чтобы пос­ле этого ответчик или осужденный изъявил свое неудоволь­ствие, или несогласие на решение»63.

Описанная Л. Я. Люлье процедура заседания «тхарко-хас» во многом напоминает организацию сословно-представитель-ных собраний у «аристократической» группы адыгов. Доста­точно вспомнить порядки проведения хасы в Кабарде в 1753 году, а также в княжеских владениях Западной Черке-сии. Но сходство существует здесь лишь между отдельными элементами сравниваемых систем, а не между самими систе­мами, причем по форме, а не по содержанию. В частности, общекабардинские хасы в XVIII веке и «тхаркохас» у «демо­кратической» группы адыгов в первой половине XIX века разделялись йа «круги». Но если в первом случае разделение осуществлялось по сословному признаку и принадлежности к политическим партиям, то во втором происходило разделе­ние на стороны истца и ответчика. Примеры внешних совпа­дений и сущностных различий можно продолжить. Перед на­ми одно из распространенных в истории культуры явлений, ког­да идентичный способ организации деятельности (в данном случае собраний) в различных социальных контекстах имеет различную семантику. Но здесь глубоко различны не только социальные контексты, но и типы собраний. Чтобы пояснить эту мысль, отметим, что между трехпалатной хасой XVIII ве­ка и «тхарко-хас» в первой половине XIX века существова­ла примерно такая же разница, как между дворянским су­дебным собранием XVIII века и «демократическим» народным собранием в первой половине XIX века.

В этом плане, для того чтобы выявить специфику «тхарко-хас» у «демократической» группы адыгов, следует прежде всего определить его место в той системе координат, в ко­торой он функционировал. А для этого, в свою очередь, необ-

Mf

ходимо сравнить его с синхронно действовавшими представи­тельными собраниями различного уровня.

Описанный Л. Я. Люлье «тааркохяс» являлся представи­тельным собранием, полномочия которого в данном случае ог­раничивались судебными функциями. По существу, он пред­ставлял собой «судебный конгресс», о котором писал Дж. Белл. Но тогда как согласовать сведения Л. Я. Люлье с приведенным выше сообщением Хан-Гирея о том, что каж­дый «тхаапшь», или «приход», имеет свой «тххарьохас»? По-видимому, здесь нет противоречия, поскольку авторы имеют в виду «тхарко-хас» различных уровней.

Наличие в «приходе» (а возможно, в долине) постоянно­го «тхарко-хас», занимающегося решением местных вопро­сов и сочетающего административные и судебные функции, представляется вполне естественным. Иначе, вероятно, и не могло быть, если население «прихода» составляло соседскую общину. Но последнее не столь очевидно, как это может по­казаться на первый взгляд. Ведь Л. Я- Люлье нигде прямо не пишет, что упоминаемая им община была соседской общиной и что она, в свою очередь, совпадала с «приходом». Он отме­чает, что присяжные судьи являлись «выборными представи­телями от общин», но не разъясняет, что это были за общи­ны. Однако из контекста других его сообщений, помещенных в статье «Учреждения и народные обычаи...», следует, что под термином «община» он понимает территориальную общи­ну. Так, например, говоря о смертной казни неисправимого преступника, он указывает, что «община и родственники» объявляют его исключенным из общины, лишенным покро­вительства законов и всяких прав 64. В другом месте Л. Я. Лю­лье пишет об обязательствах, устанавливаемых «между ро­дами и общинами»65. То есть общину как территориальный коллектив он отличает от родственной общности.

Что же в таком случае общего между ней и «приходом»? У Л. Я. Люлье нет четко сформулированного утверждения, что «приход» являлся соседской общиной. Но этот вывод на­прашивается из сравнения тех территориальных организаций, которые фигурируют в его работах в качестве основной еди­ницы представительной системы. В одном случае он называ­ет ее «джемаатом», «тгахапхом» («приходом»), в другом — «общиной», но суть дела от этого не меняется: эти термины являются разными обозначениями одной и той же террито­риальной организации.

Для того чтобы считать «приход» соседской общиной, имеются все основания: проживание на общей территории, наличие общих органов самоуправления (тхарко-хас), общ-

142

ность идеологической жизни, выражавшаяся, в частности, в наличии общей «священной рощи», где совершались религи­озные ритуалы, и т. д. «Тхарко-хас» в рамках «прихода» был постоянным в той мере, в какой постоянной была совпадаю­щая с ним территориальная община и система управления в ней Тем не менее в «приходе» не было «особо устроенных су­дов», поскольку «тхарко-хас» находился в синкретическом единстве с его административно-управленческим аппаратом. То же самое можно сказать и о «тхарко-хас» округа.

Но присяжные суды более высокого уровня (или «судеб­ные конгрессы»), разбиравшие споры «между членами раз­личных общин», не могли быть постоянными. Более того, эпизодически созываемые народные собрания и «тхарко-хас» такого же уровня отличались не только структурным сход­ством, но и взаимозаменяемостью. В случае необходимости «выборные представители» заседали «уже в качестве судей». Все эти нюансы в деятельности различных видов «тхарко-хас» выявляются лишь на основе довольно косвенных и фраг­ментарных данных. Но трудность их анализа вызвана не толь­ко состоянием источников, но и тем обстоятельством, что тер­риториальные организации, в рамках которых действовали «тхарко-хас», находились еще в процессе становления. Именно от них в первую очередь зависела судьба новой политической системы, создаваемой в ходе демократических преобразований. Общественные условия, вскрывшие историческую недолго­вечность братства, в то же время показали, что соседская об­щина является той формой социальной организации, которая в наибольшей степени соответствует интересам будущего раз­вития «демократической» группы адыгов. Ее становлению во многом способствовал значительный рост народонаселения, последовавший в результате демократизации их обществен­но-политического устройства. С падением прежней власти дворян открывается свободный доступ беглых крестьян из «княжеских владений» в соседские общины шапсугов, нату-хайцев и абадзехов 66. Приток разноплеменных переселенцев, обретавших здесь свободу, не только увеличивал эти общины в численном отношении, но и качественно усложнял их со­став, что постепенно подготавливало видоизменение их внут­ренней и внешней структуры.

В горной части Западной Черкесии образование соседских общин нового типа происходило на основе слияния мелких традиционных поселений (куадже). Вновь образовавшиеся об­щины, в свою очередь, входили в состав еще более крупных территориальных объединений (псухо)67, занимавших всю речную долину, и численный состав которых доходил до не-

143

скольких тысяч дворов. Так как границы этих территориаль­ных объединений, которые можно рассматривать как сложные составные соседские общины, совпадали с естественными ру­бежами речной долины, то не>дивительно, что в численном отношении они отличались крайней неравномерностью. Об этом, в частности, свидетельствует следующее сообщение К. Ф. Сталя о шапсугах: «Народонаселение живет по реч­кам и разделяется на самостоятельные псухо . Шебс 2500 дво­ров, Афипс 5000 дворов, Убин 300 дворов. Антхыр 800, Бугун-дыр 400, Хабль 800, Абин 4000, Кааф} 400, Шефик 400, Ада-гум 1000, Гешебек 300, Кудахо 500, Псыф 600»68. Такая не­равномерность порождалась особенностями рельефа местно­сти. Но сходства обнаруживались в том-, что к середине XIX века все речные долины были довольно плотно заселе­ны. Исследования А. Н. Дьячкова-Тарасова показывают, что в долинах рек Абадзехии плотность народонаселения была очень высокой: «Долина Псекчпса представляла сплошной аул... особенно густое население было по р. Хоарзе и близ Псе-фабе (Горячая вода)... Долина р. Пшехи была очень густо населена... Самое густое население было по Курджипсу, Пши-шу и Белой»69.

Выражение «сплошной аул» следует, конечно, понимать как образное сравнение. Р. Псекупс являлась одной из самых значительных рек Абадзехии, и ее долина, естественно, не могла представлять собой один аул, совпадающий с сельской общиной. Скорее всего долина р. Псекупс, как и долины дру­гих рек, указанных Дьячковым-Тарасовым, составляла «псу­хо» («общество» или «волость» по русской терминологии тех лет), объединявшее определенное число «приходов», которые, в свою очередь, состояли из небольших поселений. По сведе­ниям К. Ф. Сталя, в каждом абадзехском псухо «считается от четырех до десяти деревень»70. Дж. С. Белл насчитал в одной из шапсугских долин 45 аулов71. Можно полагать, что и в «численном» составе таких деревень существовали значи­тельные различия.

Пытаясь определить численность сельских общин, распо­ложенных в долинах, следует учитывать, что в горной части Западной Черкесии традиционный тип расселения отдель­ными, разбросанными усадьбами оставался без существенных изменений вплоть до начала 60-х годов.

Примерно так же, как увеличение численности и плотно­сти народонаселения в этой части страны не приводило к сли­янию отдельных пахотных участков в одно общинное поле, так и мелкие поселения при своем слиянии в одну соседскую общину не образовывали компактных селений, наподобие ау-

144

лов, расположенных на предгорных равнинах. В этом смысле изучение форм расселения и землепользования в горной Чер-кесии позволяет более четко представить некоторые особен­ности развития соседской общины в первой половине XIX в.

Образование крупных соседских общин происходило здесь, главным образом, за счет расширения территории, занимае­мой общиной. Т. Лапинский отмечал, что деревни горных адыгов в 50-х годах XIX в. простирались «на одну и более квад­ратных миль, а по реке их могло быть 20 и более»72. «То бы­ли нескончаемые цепи дворов, разбросанных по вкусу их хо­зяев всюду по ущельям, горным террасам и долинам»,— пи­сал Султан Крым-Гирей в своих путевых заметках73. Прк увеличении плотности народонаселения, когда происходило слияние мелких населенных пунктов в более крупные, но при этом сохранялся старый способ расселения, расстояние меж­ду вновь образовавшимися соседскими общинами, естествен­но, сокращалось, а это могло создавать впечатление, что все население речной долины составляет один сплошной аул.

Но если в горах шапсуги, натухайцы и абадзехи по-преж­нему жили рассеянно, отдельными дворами, то при выходе на равнину, «у подошв северных гор» они селились компакт­но, «большими аулами»74.

Данное обстоятельство, без сомнения, затрудняло для ино­странцев точное перечисление и описание населенных пунктов в Западной Черкесии, на что обращал внимание еще И. Ф. Бларамберг75.

Несмотря на большие различия в численности, размерах и характере расселения соседских общин, обусловленные эко­номическими, географическими и демографическими факто­рами, их социальное развитие в условиях общественно-поли­тических преобразований проходило в одинаковой форме на всей территории, занимаемой шапсугами, натухайцами и абад-зехами. Суть этого процесса заключалась прежде всего в уничтожении старовотчинного элемента, широком распростра­нении мелких тфокотльских вотчин, объединении их на де­мократической основе, что привело к заметному усилению об­щинного начала в их общественной жизни и существенной трансформации феодальных отношений. На смену «аристо­кратической» вотчине-деревне (или вотчине-общине) пришла соседская община нового демократического типа, ставшая основой демократической представительной системы и гаран­том необратимости общественно-политических преобразова­ний. Для того чтобы представить себе степень этой трансфор­мации, достаточно вспомнить, что неудача реформы хасы в Кабарде (и политической системы в целом) во многом объ-

10 Заказ № 6174 145

ясняется тем, что «третья палата» в ней не имела социаль­ной опоры на местах, в самой вотчине-общине (в виде кре стьянских органов самоуправления или сельской общины как таковой)

Но в чрезвычайно критических условиях, созданных за хватнической политикой царской России, самый, пожалуй, главный эффект этих изменений состоял в том, что интегра­ционный потенциал «демократических» соседских общин ока­зался необычайно велик по сравнению с традиционными со­циальными организациями прежней системы Они открыли невиданные до этого возможности для политического объеди­нения Западной Черкесии в освободительной войне против царизма Но в 40-х годах XIX в. «демократические» общества были разделены на множество независимых общин, которые были «совершенно самостоятельны, никому не подчиняются, управляют сами собою на мирской сходке, судят на народ­ном с^де по адат\\ (обычаю) или по шариату»76 Данное со стояние межобщинных связей явно противоречило задачам их политического объединения, которое могло произойти только на основе интеграции соседских общин и выработки соответ­ствующих их структуре форм надобщинной власти Наконец, большие различия в численности «псухо», «тгахапх» и «куад-же» затрудняли справедливое решение вопроса о равном п\\ представительстве в высших органах власти страны Необхо­димость проведения политической реформы становилась все более очевидной Первый шаг в этом направлении был сделан на Майкопском собрании в 1841 год}