ПРАКТИКА РЕШЕНИЯ ДЕЛ

Ha практике судьи Московского государства в полной мере пользовались делегированной им властью для решения дел так, как им подсказывало собственное правосознание в рамках закона1.

B арзамасском регионе судьи проявляли похожую решительность. Они инициировали разбирательства с последовательными ступенями расследования («сыск»); посылали людей на осмотр мертвых тел и для ареста подозреваемых; проводили допросы с пыткой и без; писали воеводам смежных областей о содействии в расследовании[438]. B одном кадомском деле, длившемся с 1674 по 1677 год, воевода провел весь процесс, включая расспросы и пытки, обосновывая их ссылками на Соборное уложение. Пересмотрев доказательства и сверившись с выдержками из «градских законов» и Новоуказных статей, он приговорил ответчика к смерти и сам наблюдал за отсечением ему головы.

Подобным же образом воевода Доброго на степном пограничье решил в 1681 году несколько дел, не обращаясь в Москву. Он наказал двух детей боярских за уход из полка без его разрешения, а двух других — за прием беглых крепостных1.

Если обстоятельства дела были необычными, воеводы обращались за помощью в Москву. Сюда относятся, в частности, и случаи, когда воевода считал, что обладает достаточными полномочиями. Так, вятские воеводы в 1682 году доносили, что столкнулись с преступлением, которое было настолько вопиющим — архиепископского келейника зарезали до смерти прямо «у ворот» собственного дома воеводы, — что они поспешили казнить злодеев, совершивших это, и повесить их вдоль дорог, чтобы другим «было неповадно». Они утверждали, что первоначальный наказ позволял им распоряжаться о смертной казни, но теперь Посольский приказ, которому они подчинялись, велел сажать уголовных преступников в тюрьму и дожидаться решений из Москвы. Воеводы с волнением оправдывали свое решение о казни. Москва ответила подтверждением их самостоятельности.

B деле 1696 года была подтверждена автономия козловского воеводы Ивана Меньшого-Колычева. Его приговорили к выплате компенсации за бесчестье сыну боярскому, которого он приказал бить кнутом за неявку на службу в полк. Пострадавший утверждал, что был бит «без великого государя указу», но Колычев заявил протест: воеводский наказ-де обязывал его наказывать опоздавших. Разряд изучил дело и поддержал Колычева: действительно, сын боярский явился «в нетях», а действия воеводы соответствовали его инструкциям. Несправедливое решение о бесчестье было аннулировано[439] [440].

Воеводы обращались в центр, когда им не хватало собственных знаний. Так, в деле 1635 года на Белоозере розыск и пытка обеспечили признания трех человек в предумышленном убийстве. Ho вскоре воеводу завалили сообщениями об огромных суммах долгов, оставленных убийцами. He желая в таких обстоятельствах прибегать к смертной казни, воевода запросил совета в Разбойном приказе.

Законы специально предписывают судьям обращаться к вышестоящим органам в третьем типе таких случаев — когда судья не может решить запутанного «спорного дела». Если и приказу не удается помочь, то решение передается царю и боярам[441] [442]. Котошихин, чье изложение придворной политики соответствует картине, рисуемой Соборным уложением, описывает подобное движение трудных дел по инстанциям. O том же говорят и некоторые указы: в 1675 году указ требовал, чтобы дела сидельцев, уже долгое время заключенных в тюрьму, были решены, «а которых больших дел вершить и колодников свобожать не мочно», о том докладывать царю. To же требование видим и в наказе сыщику, направленному в 1683 году в Казань. B некоторых воеводских наказах конца века единственной причиной обращаться к центральной власти за вынесением приговора назван случай, когда воеводы не могут найти соответствующих делу законов[443].

B некоторых делах одновременно проявляется возможность обращения наверх и стремление центра обеспечить самостоятельность судей. B 1693 году в Севске двое детей боярских били челом на солдата в убийстве их брата, но натолкнулись на встречный иск в том, что они взяли правосудие в свои руки, преследовали убийцу, а когда не смогли его поймать, избили его жену и двух братьев, один из которых от этого скончался. He зная, что с этим делать, судья просил помощи. Из Разряда его заверили, что он может сам вынести решение, а если это окажется невозможным, то передать дело на усмотрение царя[444].

краже, но приказ потребовал от него действовать самостоятельно, не посылая ответчиков в Москву, и принять решение «по нашему, [великого] государя, указу и по Уложенью и по грацким законом безволокитно». Затем ему следовало уведомить Москву об исходе дела. B 1682 году Разбойный приказ велел кадомскому воеводе закончить дело, лежавшее без движения с 1675 года из-за нераспорядительности темниковских воевод. Воеводе следовало получить документы по делу и обвиняемых у нерадивого воеводы, завершить расследование и «указ учинить [то есть вынести приговор. — Примеч. авт.] по указу великого государя и по Соборному Уложенью и по грацким законом и по новым статьям [1669 год. — Примеч. авт.], чево хто доведетца»1.

Часто судьям требовалась помощь в толковании законов. Например, в 1656 году женщину нашли виновной в убийстве мужа, но свекор попросил о решении дела миром, простив ее и ища для нее милости. Севский воевода запросил в Разряде, как поступить с этим делом. Разрядные судьи, в свою очередь, обратились к царю, обозначив при этом, что в Уложении специально оговорена казнь погребением заживо для жены, убившей мужа, даже если родичи будут умолять о милости. Сходным образом в 1676 году белевский воевода представил в Разряд дело о краже из казны; в приказе воеводе объяснили, что именно нужно спрашивать у обвиняемого на пытке. B то же время память была послана в Разбойный приказ о разъяснении тонкого места в законодательстве; в Уложении не нашлось релевантных норм о наказании за кражу из царской казны, применять ли закон о разбое? Разбойный приказ вынес этот вопрос на рассмотрение царя, и от его имени боярская комиссия постановила, что наказание за татьбу является в данном случае подходящим[445] [446]. Bo всех приведенных случаях приказы поддерживали самостоятельность местных судов.

Как показывает последнее дело, бояре и царь являлись высшей инстанцией, к которой могли обращаться судьи.

подстрекал его к совершению преступления. Приказ обратился по этому делу к царям-соправителям и царевне Софье, указывая, что и Соборное уложение, и Новоуказные статьи 1669 года предписывают за предумышленное убийство смертную казнь, а последние конкретизируют, что это должно быть отсечение головы. Цари и Софья передали дело боярам, которые решили, что убийцу следует казнить (не сказано, каким способом) там же в Яренске1.

Ho с убийствами судьи проявляли большую осторожность, как мы видим по делу 1655 года в Вильно. Воевода арестовал, допросил и нашел виновными нескольких крестьян, застреливших на дороге его посыльщиков. Он тут же предал смерти трех из них «для устрашения», а об остальных послал запрос в Москву; та приказала их тоже повесить. B делах об убийстве судьи часто стремились получить подтверждение своим решениям у центральной власти. Когда воеводы самостоятельно вели процесс, часто доходя и до пытки, они все результаты расследования отсылали в Москву, чтобы там вынесли окончательный вердикт. Так поступали даже администраторы таких отдаленных мест, как сибирские города, невзирая на инструкции управлять самостоятельно[447] [448]. Это неудивительно: человекоубийство было высшей точкой для судебной системы, если не считать государственных преступлений, а смертная казнь являлась слишком решительной мерой, и, наверное, воеводы были правы, пытаясь спихнуть с себя ответственность. Центральная власть не всегда отклоняла запросы воевод; часто, наоборот, она утверждала свой контроль, беря решение дела в свои руки и требуя от местных управителей отчета об исполнении приговора[449]. Судьи охотно пользовались своей самостоятельностью в делах, требующих телесного наказания, а иногда и смертной казни, но их неуверенность в правомерности применения последней в значительном числе случаев позволяет сделать вывод о наличии некоторой напряженности, характерной для такого типа централизованного государства.