<<
>>

2.1. Возникновение и содержание проблемы

П

сихофизиологическое состояние лица, подозреваемого в совершении преступления, значение изменений этого состояния для решения вопроса о причастности данного лица к расследуемому преступлению, эмоциональные реакции человека, обладающего существенной для него информацией, на попытки следователя получить от него эту информацию — издавна привлекали внимание ученых-процессуалистов и юристов-практиков.

Уже в глубокой древности была подмечена зависимость психофизиологического состояния подозреваемого от складывающейся не в его пользу ситуации, реально угрожающей ему разоблачением. На этой зависимости основывались различные испытания подозреваемого, преследовавшие цель выявить такие изменения в его состоянии, которые позволяли бы сделать вывод об его виновности или лжесвидетельстве, например, усиленное потоотделение или возникновение сухости во рту как реакция на вопрос о причастности к преступлению и т. п. Некоторые такие испытания приобрели значение средств доказывания в отдельных системах уголовного судопроизводства рабовладельческого и феодального общества.

С течением времени развитие психологии и физиологии, с одной стороны, и криминалистики и уголовно-процессуальной науки — с другой, повлияли на пересмотр представлений об однозначной связи психофизиологических реакций подозреваемого с его виновностью или невиновностью. “Страх, дрожь, блуждающий взгляд, вынужденный смех, притворный обморок и спазмы — все это свидетельствует о сознании своей вины. Но все-таки слишком полагаться на это нельзя”, — писал в 1912 г. А. Вейнгарт[50]. Вторил ему и И. Н. Якимов: “В протоколе совершенно недопустимы отметки о том, как держал себя во время допроса допрашиваемый, волновался ли или менялся в лице, колебался при даче ответов, проявлял нерешительность и т.

п., так как они не могут быть объективны и всегда носят, в качестве наблюдения, субъективный характер, в то же время не дают ничего важного по существу дела. Опытные следователи указывают, что внешними признаками лживости допрашиваемого, когда он дает свое показание, являются перемена окраски лица, неестественный румянец или внезапная бледность, дрожь в теле, подергивание рук, беспорядочные быстрые движения тела, облизывание языком пересыхающих губ, глотание воздуха, как будто его недостаточно (Рейсс называет это аэрофагией), но этим правилам доверяться особенно нельзя, так как они могут происходить вообще от душевного волнения, связанного с процедурой допроса, и тем менее допустимо отмечать о них в протоколе”[51].

Сформировавшееся уже в первых советских криминалистических работах негативное отношение к доказательственной ценности психофизиологических реакций подозреваемого или обвиняемого и скептическое отношение к ним как к средствам диагностики искренности допрашиваемого не мешало в то же время признанию их важной ориентирующей роли в процессе проведения отдельных следственных действий, в особенности обыска и допроса.

О значении учета поведения и реакций обыскиваемого говорится во всех работах, посвященных тактике этого следственного действия. “Можно утверждать, — писал В. И. Попов, — что наблюдение за поведением обыскиваемых с целью обнаружения тайников является неотъемлемой частью работы по производству обыска. Это правило основано на том, что обыскиваемые своим поведением часто дают указания на местонахождение того, что ищет следователь. Преступники часто не в состоянии скрыть волнение в момент, когда обыскивающий приближается к тому месту, где спрятаны вещи или ценности... Каждый жест, каждое внешнее проявление внутренних переживаний обыскиваемого должно замечаться и соответственно оцениваться лицами, которые производят обыск”[52]. А. Р. Ратинов подразделил реакции обыскиваемого на две группы: непроизвольные реакции организма, вызванные высокой степенью нервного возбуждения, и реактивные действия и состояния, которые поддаются волевому контролю и могут подавляться.

“И те и другие признаки, — пишет он, — служат определенным сигналом для производящего обыск, но необходимо иметь в виду, что явления второго порядка, зависящие от сознания человека, могут быть подавлены и потому требуют особой наблюдательности”[53]. На необходимость обращать внимание во время обыска на эмоциональное состояние обыскиваемого указывают и другие авторы.

В работах по тактике допроса внешнее проявление психических состояний допрашиваемого оценивается не только в плане диагностики ложных показаний. Так В. С. Комарков указывал, что “важным и необходимым является анализ внешних факторов поведения допрашиваемого (в том числе жестов, мимики, микродвижений конечностей), но не в целях так называемой “диагностики причастности”, не для определения достоверности показаний, а для использования результатов анализа в тактических целях”[54]. К сходным выводам приходят Н. И. Порубов, Г. Г. Доспулов, Л. М. Карнеева и другие авторы работ по тактике допроса.

Позиция советских процессуалистов по рассматриваемому вопросу была четко выражена М. С. Строговичем: “То или иное поведение обвиняемого на допросах, тон даваемых им ответов на вопросы, манера держаться и другие подобные обстоятельства, конечно, не могут рассматриваться как самостоятельные доказательства виновности ввиду того, что они могут проистекать из причин, не связанных с исследуемым по делу событием”[55].

Оценивая значение наблюдаемых следователем психофизиологических состояний свидетеля, подозреваемого, обвиняемого, мы отмечали, что неправильно игнорировать их, не реализовывать результаты их наблюдения в интересах расследования. Следует лишь верно определить пути их использования, не переоценивая их и не вкладывая в их содержание того, чего в них нет[56].

Наблюдаемые проявления физического или морального состояния могут служить для следователя:

¨ а) указателем правильности его действий или, наоборот, сигналом о необходимости изменить направление действий или их тактику;

¨ б) ориентиром для выбора путей установления психологического контакта с данным лицом как предпосылки успешности данного следственного действия;

¨ в) материалом для изучения психологических и иных особенностей участников процесса.

Все эти обстоятельства в известной степени влияют на внутреннее убеждение следователя. В современных условиях, когда следователь воспринимает их лишь визуально и оценивает их значение чисто субъективно, их нельзя положить в основу процессуальных решений, так как они не являются доказательствами. Однако, давая материал для предположений, они могут быть основой тактических решений, определения линии поведения следователя, выбора тех или иных тактических приемов, построения плана конкретного следственного действия. Поэтому неверно утверждать, что на базе наблюдения различных проявлений физического и морального состояния свидетеля, потерпевшего, подозреваемого или обвиняемого следователь вообще не может делать никаких выводов. Такой точки зрения придерживался, например, Г. Н. Мудьюгин, рекомендуя категорически воздерживаться “от каких бы то ни было выводов на основе подобного рода реакций обвиняемого”[57].

Зависимость полноты восприятия психофизиологических состояний наблюдаемого лица от субъективных качеств наблюдателя, ограничение наблюдаемых состояний лишь теми, которые проявляются вовне и доступны для визуального восприятия, возможность только вероятного объяснения конкретных причин этих состояний в силу множественности таких причин и неоднозначной связи причин со следствиями применительно к состоянию конкретного индивидуума, — все это значительно снижает даже тактическое значение рассматриваемых обстоятельств. Достоверно установленный наукой факт связей психофизиологического состояния человека с действием на него внешнего раздражителя[58] в силу несовершенства средств установления и объяснения этого факта в конкретных условиях производства по уголовным делам используется в целях установления истины в чрезвычайно ограниченных пределах. Естественно, что с развитием инструментальных методов исследования психофизиологических состояний человека и их изменений под воздействием различных раздражителей возник вопрос о возможностях, пределах и целях применения таких методов в уголовном судопроизводстве.

“Результатом этих поисков и явился современный полиграф — комплекс точных медицинских приборов, непрерывно и синхронно фиксирующих динамику таких реакций допрашиваемого, как давление крови, частота пульса, глубина и частота дыхания, кожно-гальваническая реакция, степень мускульного напряжения, биотоки мозга и т. п., всего около 20 показателей. Число различных показателей, записываемых полиграфом, именуется числом его каналов. Например, пятиканальный полиграф — это устройство, одновременно фиксирующее изменение пяти таких показателей. Запись реакций осуществляется таким образом, что оператор отчетливо видит, какой именно вопрос вызвал соответствующую эмоциональную реакцию допрашиваемого. Прибор связан с испытуемым с помощью системы контактных датчиков”[59].

История создания полиграфа восходит к концу XIX в., когда был создан ряд приборов и методик для определения различных сторон сердечной деятельности, в том числе современный метод определения ве­личины кровяного давления, регистрации изменения дыхания испытуемого, сопротивления кожи и др.[60] На базе этих приборов были предприняты попытки определения психофизиологического состояния испытуемого, связанных с постановкой ему критических вопросов. Последу­ющее усовершенствование этих приборов, получивших название “поли­граф”, пошло по пути создания комплексов приборов и введения автоматической и непрерывной записи их показаний.

Первый полиграф, который можно считать прообразом современных, сконструирован в 1921 г. американцем Дж. А. Ларсоном, студентом медицинского факультета, сочетавшим учебу с работой в полиции г. Беркли, Калифорния. Его прибор сначала фиксировал две функции — дыхание и давление крови, а после усовершенствования — три: дыхание, пульс и давление крови[61].

В 1926 г. Л. Килер, ученик и сотрудник Дж. А. Ларсона, модифицировал прибор Ларсона. Он соединил отдельные устройства, регистрирующие кривые давления крови и пульса, дыхания и кожно-гальванической реакции, в один портативный переносный аппарат.

Полиграф Килера получил наибольшее распространение среди аналогичных аппаратов[62]. В 1945 г. Дж. Э. Рид сконструировал полиграф (”Reid polygraph”), который дополнил полиграф Килера регистрацией незаметных движений мышц предплечья, бедер и ног[63]. Как отмечает в своем фундаментальном исследовании П. Прукс[64], с тех пор диагностическая аппаратура прин­ципиально не изменилась: конструируются электронные приборы, отличающиеся между собой лишь техническими подробностями.

В нашей стране опыты по применению инструментальной диагностики эмоционального напряжения были начаты А. Р. Лурия в 20-З0-х гг. Вместе с А. Н. Леонтьевым он провел ряд исследований объективных симптомов аффективных реакций, разработав так называемую “сопряженную моторную методику”. На испытуемого воздействовали сло­вом-раздражителем, на которое он должен был реагировать первым пришедшим ему в голову словом и одновременно нажимать указательным или средним пальцем на специальный контакт. Время реакции (в десятых долях секунды) измеряли секундомером, который был отделен от испытуемого экраном, и записывали в формуляр вместе с отметкой о сопровождающих реакцию побочных признаках (смех, резкие движения и т. п.). На ленте регистратора моторных реакций — кимографа — записывалась моторная реакция, а также отмечался момент подачи раздражителя и словесной реакции с целью выяснить одновременность обоих видов реакции[65]. Моторные реакции, соответствующие аффективным раздражителям, резко отличались от нормальных, отмечалось общее нарушение движений, наличие массы “лишних движений” и “лишних реакций” и т. п.[66] Позднее А. Р. Лурия перешел к опытам в реальной жизненной обстановке. В 1927 г. при Московской губернской прокуратуре была создана лаборатория экспериментальной психологии, где в течение пяти лет Лурия провел ряд опытов с целью выяснить, действительно ли можно объективным путем установить наличие оставшихся от преступления в психике преступника аффективных следов и отличить причастного к преступлению человека от непричастного. Экспериментальные данные по пятидесяти с лишним испытуемым, большинство из которых были действительными убийцами или подозреваемыми в убийстве, подтвердили правильность исходной гипотезы[67]. По мнению многих ученых, опыты Лурия легли в основу идеи полиграфа. Сам Лурия также считал, что его работа явилась ранней моделью полиграфа[68].

В последующие годы экспериментальные работы в области использования полиграфа в судопроизводстве в нашей стране проводились лишь отдельными учеными и, по существу, в частном порядке. П. И. Гуляев и И. Е. Быховский, Г. Г. Андреев и М. Г. Любарский экспериментальным путем практически в полулегальных условиях подтвердили плодотворность идеи полиграфа[69].

К концу 30-х гг. полиграф получает широкое распространение во многих странах. Наиболее интенсивно он применяется в США, Канаде, Японии, Южной Корее, Израиле, используется также в Турции, Англии, Индии, Аргентине, Бразилии, Мексике, Таиланде и в других странах, число которых достигает 50[70].

В США по различным оценкам число экспертов достигает 10000, причем 300 экспертов работает при федеральных правительственных органах (ежегодные расходы на них достигают 10 миллионов долларов). Действует профессиональное общество — American Polygraph Associa­tion, 14 специальных учреждений (институтов, колледжей, учебных центров) занимаются подготовкой экспертов. Каждый год производится около 1 миллиона полиграфических испытаний[71]. Разумеется, в разных штатах результаты испытаний на полиграфе имеют разное значение: в некоторых они принимаются в качестве доказательств, в других — как ориентирующая информация. В Канаде полиграф применяется на пред­варительном следствии[72], как и в Израиле и Турции.

Применение полиграфа не допускается в Австрии и ФРГ. Однако в последней такое решение Федерального конституционного суда от 18 августа 1981 г. активно оспаривается учеными, считающими, что запрет полиграфа ограничивает права обвиняемого на защиту[73].

Так обстоит дело с применением полиграфа за рубежом. Иная ситуация складывается в нашей стране.

Опыты П. И. Гуляева и И. Е. Быховского и немногих других энтузиастов 60-70-х гг. в правовой литературе были проигнорированы, в процессуальной науке и криминалистике возобладала точка зрения Н. Н. Полянского, сформулированная в 1946 г. в монографии “Доказательства в иностранном уголовном процессе”. Оперируя отдельными примерами из практики применения полиграфа в США, он обосновал свой категорически отрицательный вывод следующими аргументами:

1. В основе всех попыток создать аппарат для проверки правдивости показаний лежит явно ошибочное представление о том, что отклонение физиологических реакций допрашиваемого от его индивидуальной нормы “зависит от чувства страха, испытываемого им, когда ему задаются вопросы, на которые он не может ответить правдиво, не подвергая себя риску осуждения”. Но не только ложь может сопровождаться чувством страха; эмоции, сходные с теми, которые вызваны страхом, могут быть вызваны негодованием, гневом, изумлением и т. п.; самый страх переживается различными лицами различно; физиологические реакции зависят не только от нервно-психической конституции различных лиц, но и от меняющейся (например, с возрастом) индивидуальности одного и того же лица.

2. К числу факторов, влияющих на психофизиологическое состояние испытуемого, следует отнести и мировоззрение, что особенно важно. “От социальной принадлежности подозреваемого или обвиняемого зависит, доверяет ли он суду, следователю или прокурору, верит ли он в то, что этим органам, в самом деле, ничего, кроме правды, не нужно, или он подозревает, что в действительности они стремятся только к осуждению допрашиваемого, к получению от него таких ответов, которые давали бы возможность, (хотя и необоснованную) возложить на него ответственность.

3. Попытки проверки правдивости показаний с помощью аппаратов и инструментов ведут к подрыву одного из краеугольных камней демократического правосудия — принципа оценки доказательств по внутреннему убеждению, ибо оно связывается авторитетом науки, заключающей, говорит ли обвиняемый правду или лжет.

4. Использование “разоблачителя лжи” нарушает принцип непосредственности, вводя “посредствующее звено там, где ничто не может заменить непосредственного восприятия судьи”[74].

Можно полагать, что аргументы Н. Н. Полянского оказали заметное влияние на формирование в советской юридической науке в конце 40-х гг. резко отрицательного отношения к применению инструментальных методов исследования психофизиологических состояний человека в целях су­допроизводства. Особенно наглядно это отношение проявлялось и нередко проявляется и поныне в работах, посвященных процессуальным и тактическим проблемам допроса, хотя, как совершенно верно отмечали Г. А. Злобин и С. А. Яни, “даже в отечественной литературе самых последних лет, как только речь заходит о полиграфе, авторы нередко подменяют рассмотрение наиболее сложных правовых проблем рассуждениями об ограниченных технических возможностях полиграфа — и на этом основании приходят к весьма решительным (но едва ли правильным) выводам, будто результаты исследований с помощью полиграфа и их оценка “...полностью зависят от усмотрения лица, производящего допрос”* ...”[75]

Возможность различной интерпретации показаний полиграфа — вот главный довод его противников. “Нельзя, например, согласиться с предложениями об использовании в следственной и судебной практике аппаратов, регистрирующих состояние и изменение физиологических параметров организма, происходящих под влиянием тех или иных эмоций, в частности, волнения или страха (полиграфы, вариографы и др.), — писал П. С. Элькинд. — Фиксируя соответствующие данные, такие аппараты не в состоянии установить их причину: является ли эмоциональное возбуждение результатом волнения, испытываемого человеком от того, что он впервые оказался перед следствием и судом, от возмущения несправедливостью, от страха быть изобличенным или по иной причине”[76].

Выступая с резкой отповедью “отдельным советским криминалистам”, которые-де считают целесообразным проведение исследований с целью выяснения возможностей применения полиграфа, И. Ф. Панте­леев писал: “Их вовсе не смущает, что сами инициаторы этого псевдонаучного метода исследования, буржуазные криминалисты, не применяют его там, где нужна точная и объективная информация. Многие из них предлагают прекратить его применение вообще...” Далее он ссылается на то, что в конце 1965 г. в США была создана специальная комиссия под председательством Мосса для выяснения истинной роли полиграфа при проверке лояльности служащих и выработки инструкции о порядке пользования им и что в итоге проведенного исследования Мосс отрицательно отозвался о полиграфе, заявив, что “детектора лжи” — прибора, работающего на строго научной основе, — в действительности не существует.[77]

Действительно, в США и других странах высказывались скептические замечания по поводу использования полиграфа именно в качестве “детектора лжи”, которым он и не является. Так, покойный Дж. Эдгар Гувер, директор ФБР, по этому поводу замечал: “ФБР полагает, что техника полиграфа недостаточно точна, чтобы можно было приходить к категорическим, без оговорок, суждениям о ложности или правдивости показаний. Техника полиграфа имеет ряд недостатков, один из которых связан с психической пригодностью и психическим состоянием лица, которое предполагается подвергнуть испытанию.” Позднее, уже после завершения Государственным комитетом США по экспериментальным работам исследований по изучению результатов и перспектив использования полиграфа, председатель Верховного Суда США Э. Уоррен писал: “Я не буду утверждать, что испытание полиграф-детектором устанавливает правду.” И далее: “Сам я не предложил бы испытание полиграф-детектором для установления правды”[78].

После завершения указанных исследований по проблеме полиграфа Государственный комитет США по экспериментальным работам в своем отчете представил несколько рекомендаций, важнейшие из которых заключались в следующем: приступить к глубоким всесторонним исследованиям с целью определения точности и надежности показаний полиграфа; применять полиграф только при расследовании наиболее важных преступлений, исключительно с согласия испытуемого, отказ которого не рассматривать как улику. Согласно этим рекомендациям в США развернулись работы по изысканию новых методов оценки показаний полиграфа[79]. Положительная оценка применения полиграфа получила выражение в ряде судебных решений. Так, использование полиграфа как средства расследования было признано допустимым Верховным Судом штата Орегон, который в своем решении по делу Клифтона заявил: “...Мы полагаем, что полиграф есть должное средство допроса полицией лиц, подозреваемых в совершении преступлений, при условии, что такие лица согласятся добровольно подвергнуться таким испытаниям и что такие испытания проводятся должным образом”[80].

В деле об установлении отцовства в 1975 г. Нью-Йоркский семейный суд постановил, что “...хотя полиграф не может использоваться в качестве доказательства, было доказано, что он достаточно надежен, чтобы быть использованным в качестве средства расследования с согласия замешанных в деле сторон. В конечном счете он использовался таким образом широко и успешно в течение многих лет органами правового принуждения, правительственными органами и частной промышленностью”. В обширной американской и европейской литературе содержа­тся исчерпывающий анализ аргументации противников полиграфа, убедительное обоснование его естественнонаучных основ, эффективных результатов применяемых методик тестирования[81].

Однако до последнего времени в криминалистике и процессуальной науке были распространены взгляды, аналогичные взглядам Н. Н. Полянского и И. Ф. Пантелеева. Дело доходило до объявления полиграфа орудием пыток, причиняющих испытуемому “неимоверные физические страдания”[82]. Редко кто из авторов, пишущих на темы тактики допроса, обходился без того, чтобы не заклеймить полиграф, этот “псевдонауч­ный и реакционный способ “установления истины”[83], прибор, основанный на абсолютно ненаучной и противоречащей элементарным положениям психологии и физиологии варварской (sic!) идее связи показаний с психическими и физиологическими реакциями[84], и т. п. Дело доходило до того, что проводились прямые параллели между инквизиционным процессом и полиграфом. Так, по мнению М. С. Строговича, “ничего нового в этом “новом направлении нет, все это хорошо было известно инквизиционному процессу: обвиняемого в убийстве подводили к трупу и наблюдали, как он реагировал на это, при допросе иногда велся “протокол поведения”, в котором фиксировалось поведение допрашиваемого: дрожание голоса, побледнение и покраснение и т. п. “Новое на­правление” только снабдило старые методы всяческими приборами, тестами, диаграммами и т. п., ничего не прибавив к их “научности”. Пожа­луй, методы инквизиционного процесса выигрывают в своей примитивности и откровенности по сравнению с “научными” гнусностями представителей “нового направления”[85]. Как совершенно справедливо отмечает П. Прукс, “научная дискуссия вокруг полиграфа заменялась поли­тической. Вместо того, чтобы научной аргументацией опровергнуть использование приборных методик в расследовании преступлений, акцент ставился на доказывании реакционности полиграфа”[86], хотя и раздавались трезвые голоса о том, что “машина не может быть реакционной; прибор не бывает ненаучным. Он или работает или не работает” (А. Р. Ратинов). Использование же технического средства, как известно, возможно и в реакционных и в прогрессивных, вполне нравственных целях.

В последние годы, если не считать ставших уже привычными стандартных осуждений полиграфа в главах о тактике допроса в некоторых учебниках криминалистики, проблема полиграфа почти не затрагивалась в научных публикациях. Лишь пламенный “поборник прав обвиняемого” А. М. Ларин нет-нет, да и разражался гневными филиппиками по поводу того, “что в некоторых зарубежных странах полиция и сейчас весьма охотно использует полиграф для психологического давления на подозреваемых, для понуждения к признанию в преступлениях, независимо от того, совершены они допрашиваемым или нет”[87].

Серьезного повода для выражения своего гнева у Ларина, видимо, не было вплоть до 1994 г., когда в свет вышел сборник тезисов научно-практического семинара Всероссийского НИИ МВД “Нетрадиционные методы в раскрытии преступлений” (М., 1994), к тому же, 12 сентября 1995 г. появился приказ МВД РФ № 353 “Об обеспечении внедрения полиграфа в деятельность органов внутренних дел” и инструкция “О порядке использования полиграфа при опросе граждан”. И вновь у Ларина “взыграло ретивое”. Не находя веских аргументов против использования полиграфа, он пошел по более привычному для него пути очернения его сторонников, их прямого оскорбления. Только так можно расценить его слова: “Манипуляции с полиграфом умножат следственные и судебные ошибки, усугубят страдания их жертв и прибавят работы судам, прокурорам и следователям, адвокатам по выявлению и исправлению этих ошибок. Сегодня же игры вокруг полиграфа поощряют недальновидные, невежественные руководители прокуратуры и МВД. Чтобы имитировать внедрение в расследование достижений науки и техники, они охотно прислушиваются к советам, которые им дают деятели особого рода. Это шустрые господа, которые не склонны день и ночь, в жару и холод преследовать преступников, по крохам в пыли и мусоре собирать доказательства, а предпочитают в комфортабельных кабинетах испытывать полиграфом подозреваемого и обвиняемого, трактуя вкривь и вкось графики на бумажных лентах, ни за что не отвечая и пользуясь при этом всеми благами и преимуществами сотрудников милиции или службы безопасности”[88]. Слов нет — прекрасный образец утонченной, изыс­канной научной полемики!

<< | >>
Источник: Белкин Р.С.. Курс криминалистики. В 3-х томах. Том 3. 2016

Еще по теме 2.1. Возникновение и содержание проблемы:

- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -