Сословная правосубъектность подданных Российской империииперспективыееэволюции

Проблема правосубъектности российского крестьянства в период отмены крепостного права неразрывно связана с трактовкой субъекта российского сословного права в целом, следовательно, неизбежно затрагивает вопрос о юридической (правовой) свободе, рассмотрение которого в любом из аспектов, предполагает учитывать конкретно-исторические условия развития личности, общества и государства5.

Смена методологических парадигм в правоведении резко расширила предметные границы познания права и правовой свободы6.

* Берлин И. История свободы. Европа. — M., 2001. — С. 122—185; Гегель Г. Ф. Философия права. — M., 1990. — С. 70; ЛуковскаяД. И. Классификация прав и свободчелове- ка и гражданина // История государства и права. — 2007. — № 15. — С. 2—4; O свободе: Антология мировой либеральной мысли (І-я половина XX в.). — M., 2000. — С. 22; От абсолюта свободы к романтике равенства (Из истории политической философии). — M., 1994. — С. 102—125, 195—211; ЛоляковА. В. Общая теория права: Проблемы интерпретации в контексте коммуникативного подхода. — СПб., 2004. — С. 327, 339—340, 344—348 и dp.; Трубецкой E. H. Энциклопедия права. — СПб., 1998. — С. 16—21; и dp.

6 Козлихин И. Ю. O нетрадиционных подходах к праву // Правоведение. — 2006. — № 1. — С. 31—40; ОвчинниковА. И. Правовое мышлениевгерменевтической парадигме. —

Постклассическое правоведение исходит из нового видения современного социального мира — сложного, нелинейного, постоянно изменяющегося и глобализирующегося, стохастического, не поддающегося контролю со стороны человека, принципиально непредсказуемого, утрачивающего себя как объективную закономерно развивающуюся реальность в бесконечной смене смыслов, знаков, психогенных восприятий, рациональных и иррациональных артефактов.

как и «государственно-организованного» права в целом, сохраняет не меньшую актуальность, чем для ныне развитых государств на ранних этапах их правовой истории.

Комплекс объект-субъектных характеристик права (в их нормативном, структурно-системном, ценностном, интерсубъективном, межсубъектном и иных аспектах) в каждой фазе его исторической эволюции, выражая, с одной стороны, степень востребованности обществом меры свободного поведения субъекта права (передвижения, волеизъявления, предпринимательской, трудовой, иной общественной активности), а с другой — заинтересованность и готовность самого субъекта воспользоваться юридическими правами и свободами, концентрируется в социальном содержании категории правосубъектности, которая носит философско-правовой характер[8] [9].

Выдающийся российский ученый Б. Н.Чичерин в начале 1880-хгг. писал, что свобода, «как все человеческое, даже как все органическое, ... составляет плод долговременного и многотрудного внутреннего процесса, и если человек в своем невежестве и в своем нетерпении, забегает вперед и хочет установить то, что не приготовлено развитием жизни,

неумолимый закон природы и истории возвращает его назад, как бы в наказание за дерзость». Ответ на вопрос, «почему с самой колыбели человечества и до наших дней миллионы рабов погружены в рабство», Чичерин призывал искать в социальных результатах действия закона развития, открывая начала свободы в эволюции исторических форм частных и публичных «общественных союзов» (семьи, корпорации, государства). Поскольку «нет формы общественного быта, где бы не было свободных людей», а путь от свободы-привилегии к правовой свободе юридически равных субъектов права длителен и труден[10], точность выбора правовых средств расширения сферы юридической свободы в обществе во многом определяла успешность реализации программ тех или иных этапов социальной модернизации.

Б. H. Чичерин в конце XIX века, как и M. M. Сперанский в начале столетия, в эпоху сословного права связывал этот выбор с индивидуализацией личности в гражданской и политической сферах общества: «Частная свобода остается коренным правом человека, источником его самостоятельности; но над нею воздвигается другая область, общественная, где водворяется политическая свобода.

Под сословием российское право понимало «разряд лиц, наследственно пользующихся известными правами или несущих известные повинности»[13]. Развитие государственно-правового института сословий являлось важной частью процесса эволюции в России механизма монархического государства на протяжении ряда веков. По сравнению с западноевропейскими государствами этот процесс не только существенно отставал во времени, но и отличался активной ролью государства, на что обратили внимание еще дореволюционные правоведы[14]. Становление абсолютной монархии в России сопровождалось упорядочением распределения «служило-финансового тягла» между отдельными группами российских подданных. Законодатель, следуя сложившейся традиции, придавал этому порядку иерархическую («лестничную») структуру, декларируя право «выслуги» более высокого правового статуса и развивая практику формального структурирования патриархального сословного строя средствами «государственно-организованного права». Новая доминанта имперской социально-правовой политики Петра I, получившей развитие в XVIII — первой трети XIX вв., соответствовала властной парадигме всего периода империи, отразившейся в идее «регулярного государства», в котором сильная верховная власть, создавая и обеспечивая государственный порядок, в первую очередь, заботится об «общественном благе»[15].

Данный симбиоз сословности и «государственности» определял «архетип» правосознания большинства авторов официальных реформаторских проектов XVIII — первой трети XIX вв., признававших неизбежность и «естественность» сословного неравенства[16] [17].

Юридическое разделение «сельских обывателей» на свободных и несвободных входит в российское законодательство при Екатерине II, но традиция рассматривать российское крестьянство как «служебное сословие» по отношению к государству и его агентам — землевладельцам, восходит к XVII в. B первой половине XVIII в. законодателей интересовала преимущественно та часть правового статуса крестьян, которая была связана с исполнением ими обширных податно-повиностных обязанностей, и разработчики официальных реформаторских проектов обращали мало внимания на внутрисословные юридические различия в крестьянской среде. Так в разделе «О состоянии подданных» главы XIX проекта, составленного Уложенной комиссией 1754—1763 гг., юридические различия между казенными, дворцовыми, «вотчинниковыми», «помещиковыми» и иными группами крестьян, в отличие от Соборного Уложения 1649r., не прописывались. B то же время, комиссия впервые прочно увязала юридическое положение той или иной группы российского крестьянства с правовым статусом властного субъекта, под управлением которого она находилась.

Реформы последней четверти XVIII в. заложили основы нового территориального и «общественного» (сословного) устройства свободных отчаст- ной зависимости крестьян, подчиненных в административном отношении государственным органам управления. Наряду с разработкой «жалованных

грамот» для дворянского и городского сословий, утвержденных 12 апреля 1785 r., по указанию императрицы были составленыдва проекта «Сельской грамоты», которые по аналогии с «Грамотой городам»[20] предполагали разделение «свободной» половины российского крестьянства на шесть разрядов, определение базовых прав и обязанностей для каждого из них, введение автономии крестьянского «мира» в организации внутренней сельской жизни. Предполагалось по аналогии с городским сословием особо выделить зажиточную часть казенного крестьянства, освободив ее от телесных наказаний, и регистрировать сельское население персонально в специальных книгах («реестрах») для подтверждения сословных, личных и имуще- ственныхправ[21]. Проекты Грамоты остались на бумаге, но их региональные варианты — «Учреждение Екатеринославского наместничества» и составленное на его основе «Учреждение для Вологодского и Ярославского на- местничеств» — получили утверждение императрицы[22]. Эти нормативные правовые акты, в первую очередь, имел в виду Б. H. Чичерин, утверждая, что административную сельскую общину в России создала Екатерина II. Заложенные тогда основы общей сословно-корпоративной правосубъектности «свободных сельских обывателей», составлявших значительную часть населения империи, получили развитие в ходе реформы управления казенными и дворцовыми крестьянами императора Павла I[23], а также на последующих этапах разработки и реализации сословно-правовой полити- ** ки российских императоров в крестьянском вопросе.

Анализируя содержание официальных либеральных легистских проектов начала XIX в., невозможно не учитывать тот факт, что в это время

российское сословное общество находилось на пороге трансформации от традиционной к индустриальной стадии эволюции[24], а потому проблема модернизации сословного строя Российской империи не могла не стать ключевой в законопроектной деятельности. При этом абсолютное преобладание в России «сельского сословия» предопределяло непосредственную зависимость успешной реализации любых модернизаци- онных планов от выбора оптимальных правовых средств разрешения «крестьянского вопроса» не только в частновладельческой, но, в первую очередь, в государственной (в широком смысле) деревне, где проживала половина сельского населения страны, крайне неоднородная в правовом отношении.

План 1809 г. M. M. Сперанского стал одним из первых в XIX в. примеров комплексного подхода законодателя к решению указанной проблемы. Он был нацелен на создание общероссийского механизма правового регулирования взаимодействия государственной власти и сословного общества, рационализацию политической системы абсолютной монархии, ее финансово-хозяйственных и государственно-правовых институтов, в том числе, законодательного института сословий, юридическое закрепЛение модели эволюционной трансформации сословной правосубъектности российских подданных в общегражданскую через ряд промежуточных этапов. M. M. Сперанский исходил из того, что Россия находится «во второй эпохе феодального состояния — эпохе, когда власть самодержавная, соединив в себе все силы государственные, обладает свободой подданных, как политической, так и гражданской». B максимальной степени, считал он, власть присвоила свободу помещичьих крестьян, а два других «класса», обладая гражданской свободой, не имеют политической. Ho мера гражданской свободы у представителей первого и второго «классов», к которым Сперанский относил сословия дворян и горожан, нетождественна. Юридической свободой в «стандартном» объеме обладали купцы, мещане, государственные (все нечастновладельческие) крестьяне как «лица свободного состояния». Первый «класс» (дворянство) пользуется привилегированной свободой, поскольку помимо минимума гражданской свободы, вместе с самодержавной властью владеет свободой крепостных

людей[25]. Сперанский разделял два периода в развитии крепостного права в России: «старый», когда «крепостные люди... имели некоторый степень гражданских прав», т. e. «могли иметь собственность и право перехода с одних земель на другие», и новый, когда помещичьи крестьяне, «быв укреплены к земле, потеряли как личную, так и вещественную (имущественную — H. Д.) свободу». Концепция Сперанского о «старом и новом» крепостном праве надолго утвердится в отечественном историческом правоведении[26].

Модель юридической свободы, предложенная Сперанским, оставалась сословной, но и в ее гражданском (частноправовом), и в политическом (публично-правовом) компонентах содержались элементы, позволявшие развивать новые всесословные (общегражданские) институты. Гражданскую свободу Сперанский представлял в двух видах — как «свободуличную и свободу вещественную». Содержание первой сводилось к двум правилам (нет наказания без суда; «никто не обязан исполнять личную службу иначе как по закону, а не по произволу другого»), а отмену крепостного права он связывал с распространением этих правил на помещичьих крестьян и дворовых людей: первое правило «дает крепостным людям право суда и, отъемля его у помещиков, ставит наравне со всеми перед законом», второе — лишает помещика права «отдавать в службу без очереди». Ha этих двух основаниях, по Сперанскому, «утверждается личная свобода». Содержание «вещественной» (имущественной) свободы выражали два классических постулата: 1) «всякий может располагать своей собственностью по произволу, сообразно общему закону; без суда никто собственности лишен быть не может»; 2) «никто не обязан отправлять вещественной службы, ни платить податей и повинностей иначе как по закону или по условию, а не по произволу другого»[27].

Сперанский был еще далек от проектирования государственных гарантий общей гражданской (бессословной) свободы, считая, что пока различия в культурном уровне представителей трех иерархически соотнесенных друг с другом общественных групп («классов»), обусловливающие «естественность» неравенства, слишком глубоки. Приоритетом правового статуса российского подданного для него по-прежнему оставалось «служение», т. e. обязанности, а не права и свободы. При этом обязанность «служения», как и права представителей сословий («классов»), также подчинялась иерархическому принципу. Сперанский писал, что «закон, личную службу определяющий, не может быть для всех одинаков. Есть род службы, предполагающий особенный образ воспитания и науки, который не может быть совместим с родами промышленности. Такова есть служба высших чинов в порядке судном, в управлении и в войске. Если допустить равенство во ьступлении в службу, и всех без различия подчинить одной очереди, тогда высшие звенья наполнятся людьми, воспитанием к ним не приуготовленными, и один из важнейших предметов общественного образования исчезнет». Таким образом, закон должен определить условия поступления на государственную службу и требования к кандидатам, «но ни в каком предположении никого не должен он освобождать от службы». Поскольку «служебные» обязанности и «права состояния» опосредованы сословной иерархией социума, а государство своими законами только «распределяет» население по характеру «служб» и уровням служебных обязанностей, основным положением «сословной» программы Сперанского являлась всеобщность службы, а не гражданской свободы и формального равенства.

B отношениях собственности — главном проявлении «имущественной свободы» — M. M. Сперанский учитывал наличие в России особого имущественного объекта — населенных частновладельческих земелъ. Полагая, что «право собственности движимой и недвижимой, но не населенной, должно принадлежать всем без различия», он, как уже отмечалось, не признавал формального равенства подданных в переходный период, поскольку «собственность населенная предполагает такие отношения, к коим не все могут быть способны. Она предполагает управление и, следовательно, знание законов правительства, коего нельзя достигнуть без особенного к тому образования. Странно было бы допустить, чтобы помещичий крестьянин, разбогатев по случаю, купил деревню, населенную другими подобными крестьянами, и управлял бы ею по закону, тогда как власть его, воспитанием не приуготовленная, ни познания закона, ни морального к себе уважения приобрести не.может». Потому Сперанский уверенно заявлял, что «собственность недвижимых имений населенных не может принадлежать всем без различия, и должен быть класс людей, коему бы право сие принадлежало исключительно»25. B данном тезисе Сперанского мы находим ключ легистско-этатистского отношения к правовой природе крепостничества и указание вектора его вытеснения из правовой системы общества. [28]

Концепция отмены крепостного права, разработанная Сперанским, не предполагала лишения дворянства права владеть населенными землями, он планировал лишь вывести крепостных людей из-под произвольной личной власти помещика, урегулировать законом их отношения с землевладельцем. За образец такого регулирования им принималась юридическая модель взаимоотношений государственных органов управления с поселенными на землях казны и удела крестьянами, которую прежде также следовало усовершенствовать. Как и последующие сторонники этатистско-легистского подхода к проблеме отмены крепостного права, Сперанский видел в помещике не столько собственника ревизских душ, сколько властного субъекта, которого законодатель должен наделить административными и судебными полномочиями в отношениях с крестьянами, «водворенными» на его землях. B том, что российский император имеет право уравнять административную правосубъектность коронного органа управления и частного липа (помещика) он не сомневался, а сам процесс ограничения и постепенной отмены крепостного права связывал с дальнейшим регулированием государством властных полномочий помещика. Впоследствии эта идея получит развитие в проекте 1845 г. Л. А. Перовского, одного из немногочисленных руководителей коронной администрации при императоре Николае I, компетентных в вопросах государственного управления аграрной экономикой[29], а учитывая тот факт, что Сперанский в течение двух лет читал лекции по политическим и юридическим наукам (в форме бесед) цесаревичу, будущему императору Александру II[30], его подходы к «крестьянской проблеме» можно рассматривать как важную веху в развитии монархической либеральной легистской традиции ее разрешения в России и идейно-теоретическую основу одного из подходов к разработке юридической модели крестьянской реформы на рубеже 1850— 1860-х гг.

Либерализм M. M. Сперанского не знал противоречия между формальным законом и «внутренней нравственной правдой», которое акцентировали «славянофилы» и «почвенники». Уверенность в возможностях государства законодательным путем поэтапно преобразовать социальную структуру традиционного общества в институциональные основы общества эпохи модерна помогли Сперанскому обосновывать иерархическую структуру субъекта сословного права и необходимость законодательного закрепления двухуровневой модели гражданской свободы — как двух комплексов правомочий: «общих прав», принадлежащих всем российским подданным, и нескольких групп «специальных прав», которые законодатель мог предоставить только некоторым «классам». «Общие права» были крайне немногочисленны, специальные (которые в Своде законов будут названы «права состояния») — более разнообразны по видам и объему. B отличие от современного права, которое утверждает общую правосубъектность в конституционно-правовом институте прав человека и гражданина, правосубъектность подданных российского императора определялась признанием законодателем исключительных правовых привилегий одних юридических групп за счет градации ограничений общей правосубъектности большинства населения империи. Создатель Свода законов прямо указывал, что «из различия прав гражданских, общих и особенных, возникает различие состояний, различие, которое по самой необходимости допустить должно»[31]. Таким образом, по Сперанскому, в государстве, законодательно отменившем личную несвободу, юридическая свобода, по крайней мере, на некоторое время, будет по-прежнему иерархически градуирована, а ее конкретный объем будет определяться сословнослужебным статусом лица. Для автора Плана, как и для многих его современников, не юридическое (формальное) равенство, а минимальное обеспечение материального благополучия простого народа («низших сословий») являлось главным ориентиром социальных реформ. Сперанский подчеркивал, что в России «участь крестьянина, отправляющего повинности по закону и имеющего в возмездие свой участок земли, несравненно выгоднее, нежели положение бобылей, каковы все рабочие люди в Англии, во Франции и в Соединенных Штатах», а копирование опыта зарубежных стран в России привело бы к «безмерному отягощению участи крестьянина» и «великой расстройке» земледелия[32]. Подобное отношение к опыту решения земельно-аграрного вопроса в некоторых западноевропейских государствах звучало рефреном во всех «крестьянских» проектах XIX в.

Понятие политической свободы у M. M. Сперанского сводилось к активному и пассивному избирательному праву, оно также получило многоуровневую структуру. Логически связывая неравенство в гражданских и политических правах, Сперанский не считал необходимым предоставлять политические права всем российским подданным, а потому рационально обосновал необходимость введения имущественного ценза. He усматривая ценности в формально-юридическом равенстве, он не понимал, как могут защищать собственность лица, ее не имеющие, например, «бобыли», и ради чего подданные, не имеющие собственности, будут принимать законы, ограничивающие налоги на имущество. Собственники, по его мнению, — более надежные и ответственные носители политических прав, поскольку «само приобретение собственности в обыкновенном порядке предполагает разум и трудолюбие». Сперанский не сомневался, «что люди, имеющие собственность, все без различия должны быть допускаемы к участию в правах политических. Ho, если вместе с ними допустить к сему участию и людей, собственности не имеющих, тогда голос и суждение сих последних по числу их, без сомнения, возьмет перевес, и, следовательно, все избирательные силы народа перейдут в руки тех самых, кои наименее в доброте сих выборов имеют участия и наименее способов к правильному их усмотрению». Такой политический режим Сперанский называл «охлократией»[33]. Ограничение политических прав следовало распространить и на лиц определенных профессий, «кои по образу жизни и воспитания не позволяют предполагать ни довольно разума, ни столько любочестия, чтобы допустить людей ими занимающих[ся], к участию в составлении закона. Таковы суть состояния домашних слуг, ремесленных и рабочих людей и поденщиков, хотя бы они и имели собственность, в капиталах состоящую». Что касается права быть избранным в представительные органы, то здесь ограничения должны быть более существенными, а имущественный ценз, как и в других странах, более высоким, чем для участия в голосовании[34]. Как известно, эти идеи Сперанского впервые вошли в тексты законов только спустя десятилетия.

«Переходная модель» юридической свободы российских подданных, по-Сперанскому, представляла собой три взаимосвязанных иерархически соподчиненных уровня, которые можно обозначить как «базовый», «специальный», «исключительный». K первому относились личные и имущественные гражданские права, принадлежащие всем российским подданным: право претерпевать наказание только по решению суда; право привлекаться к исполнению служебных обязанностей только по закону, а не по произволу; право собственности (за исключением населенных земель); право (и обязанность) исполнять «вещественные повинности» только по закону (уплата налогов) или договору (гражданские обязательства). Ko второмууровню «юридической свободы» относились особенные права, обусловленные специальной подготовкой лица к обладанию ими: право привлекаться только к специальной службе, установленной законом, не подвергаться «общей очередной службе» (здесь у Сперанского смешиваются трудовые и служебные права и обязанности); право приобретать недвижимую населенную собственность с обязанностью «управлять ею не иначе как по закону». K третьему уровню были отнесены права политические, доступ к которым открывался соответствием определенному имущественному цензу. После упразднения крепостного права (предоставления личной свободы помещичьим крестьянам и дворовым) юридическая структура населения России должна была, согласно Плану 1809r., включать три «состояния» (дворянство, «людей среднего состояния» и «народ рабочий»), объем прав и свобод которых, как и возможности межсословной мобильности, будут установлены законодателем. B целом трактовка юридической свободы, предложенная Сперанским в начале ХІХв., характерна для правовой идеологии, соответствовавшей переходному состоянию общества от традиционного земледельческого уклада к основам индустриального развития.

B 1809 г. Сперанский включал в перечень дворянских прав личные имущественные и неимущественные права, свободу выбора хозяйственной деятельности без потери сословного статуса, «специальные» права — выбор вида государственной службы (гражданской или военной) продолжительностью не менее 10 лет; приобретение недвижимых населенных земель и управление ими на основании закона, а также исключительные (политические) права: избирать и быть избранными «не иначе как на основании собственности». Он разделял потомственное и личное дворянство, относя к последним детей потомственных дворян до завершения ими прохождения обязательной ІО-летней государственной службы, адетей личныхдворян относил к «людям среднего состояния». Переход из личного в потомственное дворянство планировалось производить не автоматически, а по рассмотрению всех «особенных заслуг» лица и удостоверению их специальным дипломом, выданным императором. Уклонение от службы влекло прекращение потомственного дворянства и превращение его в личное, а полная потеря дворянских «прав состояния» могла стать только результатом утвержденного судебного приговора, влекущего публичное наказание, либо перехода дворянина «в класс людей рабочих»[35]. Многие из предложений Сперанского, корректировавших сословный правовой статус дворянства, нашли отражение в законодательстве первой половины XIX в.

Автор Плана особое внимание уделил правам «среднего состояния», общим свойством которого являлось обладание «недвижимой собственностью в известном количестве»[36]. «Средний класс» должен был стать главной опорой власти, а его формирование в аграрном обществе могло проходить, в основном, за счет крестьян. B правовом статуселиц «среднего состояния» проектировались общие гражданские права (без «особенных прав», т. e. дворянскиX привилегий), «служебные» права и обязанности, устанавливаемые отдельными законами (например, обязанность уплаты установленных законами повинностей, право заниматься по своему выбору промышленной или торговойдеятельностью, получать «выслугой» личное дворянство на государственной службе после исполнения «специальных служебных обязанностей»), политические права, обусловленные наличием имущества в частной собственности (ценз). Основным источником роста «среднего класса» в России Сперанский считал юридически свободное крестьянство, и еще до отмены личной крепостной зависимости предлагал принять законодательные меры, направленные на расширение возможностей некрепостных крестьян приобретать недвижимость в собственность. Об этом свидетельствует содержание представленных в Комитет 6 декабря 1826 г. проекта закона о состояниях и записки «о людях крепостного состояния», где выдвигалась идея двухэтапной крестьянской реформы (преобразование управления казенными крестьянами и реформирование по этому образцу отношений по- 4» мещиков и крестьян)[37]. B Комитете 9 декабря 1828 г. более широко звучали идеи «устроить государственных крестьян наподобие городского сословия», ввести семейное землепользование, организовать переселения государственных крестьян или применить к ним опыт управления удельным сектором аграрной экономики, как предлагал в своем проекте министр финансов E. Ф. Канкрин. Ho «могучего ума Сперанского оказалось недостаточно, чтобы перевоспитать Киселева», будущего первого министра государственных имуществ, и оппонент Сперанского и Канкрина добился отклонения их проектов, противопоставив легистскому либерализму эпохи Александра I новое видение «крестьянской свободы» как объекта государственного администрирования и попечительского «гувернементализма»[38].

Ha нижнсм уровне социально-правовой лестницы после упразднения личной крепостной зависимости, по замыслу Сперанского находились бы юридически свободные, но неполноправные российские подданные — «все помещичьи крестьяне, мастеровые, их работники и домашние слуги». Этому «народу рабочему» предоставлялись только общие гражданские права, но приобретение недвижимого имущества открывало для них возможность перехода на уровень «среднего состояния» (после исполнения всех обязательств по «рабочему состоянию»)[39]. Великий реформатор, проектируя различные правовые формы «социальных лифтов», подчеркивал постепенность процесса расширения границ юридической свободы российских подданных. Он указывал, что «те самые лица, кои по положению не имеют прав политических, могут их желать и надеяться от труда и промышленности», приобретая недвижимость и личное дворянство[40].

Легизм Сперанского, унаследованный от реформаторов XVIII в., вызывал стойкую негативную реакцию его авторитетных современников и потомков. Ee суть наиболее емко выразилась в формуле H. M. Карамзина — «не формы, а люди важны». Bo второй половине царствования императора Николая I «градуированную» переходную модель юридической свободы отрицали и в рядах «московских славянофилов», и среди сторонников «партии петербургского прогресса». Bce законодательные проекты Сперанского «общественное» (славянофильско-народническое, «почвенническое»), направление в отечественной историографии оценивало как нечто поверхностное, вторичное, иллюзорное. Мнение В. О. Ключевского, полагавшего, что Сперанский «был способен к удивительно правильным политическим построениям, но ему туго давалось тогда понимание действительности, т. e. истории», что «приступив к составлению общего плана реформ, он взглянул на наше отечество, как на большую грифельную доску, на которой можно чертить, какие угодно, Ѵатематически правильные государственные построения», до сих пор рефреном звучит в научных работах[41].

Ключевский подчеркивал неосуществимость, удаленность проектов Сперанского от «действительных потребностей и наличных средств» России, а в программе «уравнения русских сословий перед законом», предложениях об «освобождении русских крестьян без земли», о разделении властей и выборности представительных органов от «сельской волости» до Государственной думы он увидел только следы политических идей XVIII в.

«о воле народа как истинном источнике власти» и, в то же время, торжестве аристократии, устроенной «наподобие английской». Примечательно, что содержание проектов Сперанского Ключевский в своих лекциях не освещал[42], а полностью План государственных реформ 1809 г. был опубликован только в 1905 г. Упреки славянофилов, почвенников и народников, адресованные Сперанскому, для которого «общим разумом преобразования» государственного строя России и общественных отношений, являлся принцип законности власти и систематизированное имперское законодательство[43], — одного порядка с содержанием критики А. И. Герценом и К. Д. Кавелиным «гувернементалистской» позиции Б. H. Чичерина на рубеже 1850-1860-x гг., речь о которой пойдетдалее.

Ho историку права сегодня трудно не оценить усилий M. M. Сперанского в становлении «государственно-организованного» права в России первой трети XIX в. и формализации в России правосубъектности, как «родовой связи лица с правопорядком». Развивая легистскую традицию, залохсенную в предшествующем столетии, он не дистанцировался от реальной правовой жизни, а стремился к ее рационализации, проектируя поэтапную унификацию многоуровневой системы сословных правовых статусов и ее трансформацию в новое качество, основанное на подлинной всеобщности действия правовых принципов. B этом позиция Сперанского принципиально не отличалась от других либеральных легистских проектов его современников (Д. А. Гурьева, E. Ф. Канкрина, H. С. Мордвинова, H. И. Тургенева и др.) и во многих положениях перекликалась с умеренными проектами декабристов[44].

Компаративный подход к оценке правовых средств эволюции правосубъектности российских подданных в проектах российских «леги- стов» первой трети XIX в. показывает, что M. M. Сперанский мыслил в общем русле континентальной легистской традиции реформаторства. Наиболее близкий российским реалиям «прусский путь» 6ypx