<<
>>

Глава З РЕАКЦИЯ ПРЕДПРИЯТИЙ НА СИСТЕМНЫЙ КРИЗИС ПЛАНОВОЙ ЭКОНОМИКИ: ПРИЧИНЫ И СЛЕДСТВИЕ

Вообще говоря, экономика позднего СССР имела шансы избежать крупномасштабного кризиса. Несмотря на все свои проблемы, советская экономическая система обладала значительным запасом прочности.

Ресурсы, которыми в эти годы располагали власти страны, были очень велики. Производственные мощности, высококвалифицированные трудовые коллективы и прочие элементы человеческого капитала, объемы добываемого сырья и других первичных ресурсов, технологические заделы - все эти составляющие национального экономического потенциала находились в максимальной за всю историю страны точке своего развития. При надлежащем использовании эти ресурсы могли обеспечить и переход экономики на более высокий уровень развития, и более-менее плавную трансформацию институтов подобно тому, как это произошло в Китае.

Однако решить описанные выше проблемы и парировать ключевые угрозы так и не удалось, вследствие чего в конце 1980-х годов в СССР разразился полномасштабный экономический кризис. Этот кризис приобрел крайне острые формы, окончательно разрушив экономику централизованного планирования и круто изменив судьбу отечественных предприятий.

Ухудшение ситуации в советской экономике прогнозировалось многими, однако скорость развертывания кризиса и степень его остроты стали полной неожиданностью для аналитиков. Такой характер развития событий был предопределен воздействием целого ряда сильнодействующих факторов. При этом каждый из этих факторов по отдельности вряд ли смог бы обрушить экономику централизованного планирования, но вместе взятые они перевесили адаптационные возможности системы.

«Спусковым крючком» кризиса и его ключевой причиной часто считают падение нефтяных цен на мировом рынке, произошедшее в 1986 г. Однако эта публицистическая версия верна лишь отчасти.

Во-первых, даже в момент максимального падения мировые рыночные цены на углеводороды оставались достаточно высокими.

В частности, в 1986 г. номинальные цены на нефть всего лишь вернулись на уровень не самого худшего в конъюнктурном смысле 1977 года (см. табл. 2.4). Кроме того, период сверхвысоких цен был достаточно коротким - 7-8 лет. За это время советская экономика просто не могла перейти в принципиально иной режим функционирования.

Во-вторых, по рыночным ценам в середине 1980-х годов продавался далеко не весь объем экспортируемых углеводородов. Поставки за свободно конвертируемую валюту составляли примерно четверть экспорта сырой нефти, около двух третей экспорта нефтепродуктов и примерно 45% экспорта горючего газа (см. табл. 2.3). Оставшаяся часть экспорта углеводородов оплачивалась по более сложной схеме. Например, нефтегазовый экспорт в социалистические страны, как правило, осуществлялся в рамках системы клиринговых взаиморасчетов с использованием договорных цен на обмениваемые товары. Но в целом покупатели углеводородов в этом экспортном секторе фактически субсидировались, а динамика нефтегазовых цен здесь была в целом гораздо более плавной, чем на мировом рынке. По различным оценкам, ценовые скидки при продаже углеводородов в страны Совета экономической взаимопомощи (СЭВ) достигали 25-50% [8, 82, 183]. Многие дружественные Советскому Союзу страны третьего мира до конца 1980-х годов также получали углеводороды по льготным ценам. Иными словами, сам по себе «нефтяной шок» увеличил финансовые потери СССР лишь отчасти.

В-третьих, при всей значимости нефтегазового экспорта для советской экономики его роль не следует абсолютизировать. По данным ЦСУ СССР, вывоз сырой нефти в 1985 г. составлял только 19,7% ее добычи; вывоз нефтепродуктов - менее 23% производства, вывоз газа - 10,7% добычи. Эти доли в разы ниже, чем в современной России, где, например, в 2006 г. экспорт сырой нефти был равен 51,8% ее добычи (248,4 млн. т из 480 млн. т), а экспорт газа - 27,7% добычи (182млрд. куб.м из 656 млрд. і^б. м).

В силу особенностей советской внешней торговли внешнеторговой статистики (условность многих цен, недостаточная корректность их приведения к единому измерителю, неполнота данных и т.д.) рассчитать точную величину финансовых потерь советской экономики из-за падения нефтяных цен практически невозможно.

В то же время приблизительные оценки, основанные анализе бюджетных потоков, показывают, что сокращение выручки от экспорта нефти и нефтепродуктов в промежутке между 1984 г. и 1987 г. было эквивалентно 1,3% национального ВВП или 2,6-2,7% доходов государственного бюджета СССР [31, 164]. Иначе говоря, потери хотя и были значимыми, но при этом далекими от того, чтобы считаться макроэкономической катастрофой.

Таким образом, ценовой шок на мировых рынках нефти был скорее дополнительным, чем решающим фактором кризиса советской экономики.

Давление со стороны со стороны внутренних факторов было гораздо более существенным. По-прежнему сохранялась дополнительная нагрузка на экономику в виде неоправданно завьгшен- ной доли военньгх расходов. Экспертньге оценки, основанньге на межотраслевьгх модельньгх расчетах, показьгвали, что удельньгй вес затрат на оборону в 1980-е годьг доходил до 23% ВНП [201]. Мощь и влиятельность оборонньгх ведомств, а также сохранение масштаба политических амбиций верховной власти не давали возможности начать действия по снижению этой нагрузки.

Одновременно продолжали усиливаться естественньге ресурс- ньге ограничения - ухудшались условия добьгчи энергетических ресурсов; росли как текущие, так и инвестиционньге затрат, свя- занньге с добьгчей первичного сьгрья; бьгстро снижались темпьг прироста трудового потенциала и т.д. А поскольку в советской экономике могцньгй сектор первичньгх ресурсов вьгполнял роль одного из главньгх компенсаторов, сдерживающих негативньге процессьг, замедление динамики производства в этом секторе закономерно вьгзьгвало обострение макроэкономических проблем.

Кроме того, на первьгй план начала вьгходить проблема социальных долгов перед населением. Качество жизни советского населения значительно уступало качеству жизни в развитьгх западньгх странах, и информация об этом обстоятельстве с ка- ждьгм годом распространялась все шире. В условиях постепенной либерализации советского общества это порождало серьезные политические проблемы.

Как следствие, политическое и экономическое равновесие в стране все больше зависело от улучшений в социальной сфере.

Тем не менее, описанные выше фундаментальные причины предопределяли скорее пространство для кризиса, чем его конкретные формы. Представляется, что на обвальный характер кризиса в позднем СССР в наибольшей степени повлиял ряд непродуманных и неподготовленных макроэкономических решений тогдашней верховной власти.

При этом следует, однако, подчеркнуть, что сами по себе попытки осуществить коренные реформы были вполне оправданы. В некотором смысле у руководства СССР в тот момент времени уже не было особого выбора. Перед лицом нарастающих проблем оно должно было искать способы быстрого улучшения экономической ситуации в стране, причем искать в условиях, когда возможности для ресурсного маневра резко снизились.

Однако вместо длительной, кропотливой и трудоемкой работы с широкомасштабным привлечением профессионалов власти СССР предпочли сделать ставку на простые решения технократического характера, надеясь на быстрый и не особо затратный успех. Этот выбор в пользу «рывка к радикальным реформам» был вызван скорее субъективными обстоятельствами. Во-первых, высшие представители советских экономических ведомств психологически устали от постоянного перенапряжения «борьбы за выполнение планов» и потому желали найти способ ухода из-под этого давления (подобно тому, как послесталинские руководители СССР пошли на экономическу ю либерализацию, устав от жизни в условиях жесткого централизма).

«... у руководителей экономики в нашей стране и возникла встречная реакция да здравствует рынок! ... шли навстречу рынку, не столько осознавая, что это такое, сколько под давлением обстоятельств, чувствуя, что рынок ведет к отказу от плановых показателей и связанной с ними ответственности. Ведь к концу года их могли спросить: к каким результатам вы пришли? И у них был готов ответ: поскольку мы переходим к рынку, от плана отказываемся, то мы за достигнутые показатели и не отвечаем.

...Эти люди - я точно могу сказать, в отношении Госплана особенно - были согласны тогда не только на рынок, но даже на шоковую терапию... Руководители предприятий были заинтересованы потому, что им действительно надоело жить под плановым прессом...

Поэтому возникла вдруг такая неожиданная и дружная поддержка рынка как со стороны государственных управленческих структур, так и со стороны директоров предприятий. А на самом деле в обоих случаях она имела негативную мотивацию». [198].

Во-вторых, вплоть до 1990-1991гг. руководство СССР надеялось обойтись «малой кровью» и провести преобразования без значительного снижения оборонных расходов, без серьезных изменений в структуре цен и инвестиций, а также без заметного снижения номинальных темпов экономического роста. При таких ограничениях стандартные решения привести к успеху не могли, и это обстоятельство еще больше подталкивало власть к поиску методов, способных обеспечить экономическое чудо. К тому же большинство представителей советской верхушки традиционно тяготело к технократическим подходам и верило в самодостаточность бюрократических инициатив, а также в возможность относительно простых и быстрых решений. Подняться над этой логикой они так и не смогли.

«Либерализация экономики в нашей стране это не столько продукт либеральной мысли, сколько бюрократического и технического сознания, ищущего выход из тупиковой ситуации. Либерализация экономики как выход из трудного экономического положения обсуждался в союзных правительственных органах задолго до либеральных акций начала 1992 г., продиктованных уже не только экономическими, но и политическими обстоятельствами [201].

Реформаторская деятельность верховных властей СССР резко активизировалась в 1985 году, сразу после прихода к власти нового поколения руководителей. С одной стороны, новое руководство действовало весьма энергично и пыталось улучшить ситуацию сразу по многим направлениям. С другой стороны, эта деятельность была абсолютно бессистемной и не имела никакой внятной экономической логики. Принимаемые решения часто в корне противоречили друг другу.

Например, объявленная официальной идея об «ускорении» темпов экономического роста и научно-технического прогресса (1985 г.) [84], очередная кампания «по борьбе с нетрудовыми доходами» (1986 г.) [128], создание госприемки - централизованной структуры по контролю за качеством продукции на предприятиях гражданского сектора экономики (1986 г.) [131] по существу были нацелены на укрепление плановых механизмов. В то же время многократные попытки сократить «бюрократический аппарат», реорганизовать министерства и уменьшить их влияние [135]; действия по усилению роли «трудовых коллективов предприятий» и введению выборности директоров (1987-1989 гг.) [136] объективно ослабляли систему централизованного планирования.

Как следствие, в лучшем случае принимаемые властями СССР решения оказывались бесполезными, в худшем - приносили немалый вред.

«Очень много некомпетентных решений. Например, вышло решение о создании государственных производственных объединений (ГПО) в прошлом году. На основании этого утвердили структуру министерства. Потом все вдруг отменяется, а мы уже начали работу в этом направлении. И пошла чехарда... Сельское хозяйство у нас уже угробили, теперь взялись за промышленность, а все эти реорганизации подводят именно к развалу. Они проводятся хаотично и некомпетентно» [13].

«Нельзя такие необдуманные реформы проводить. На Горбачева сейчас давят, он плывет по течению, уже и сделать ничего не может. А ведь промышленность развалят» [13].

Вследствие политики «ускорения» во второй половине 1980-х годов резко увеличилось число новых программ и крупномасштабных проектов. Однако эти программы зачастую были очень плохо обеспечены ресурсами, в результате чего не столько вводились новые мощности, сколько увеличивался объем незавершенного строительства.

«В бытность Силаева во главе Совмина СССР по машиностроению [1985-1990 гг.] началось крупномасштабное гражданское индустриальное строительство. Гражданские отрасли захотели обзавестись собственной электронной промышленностью, так как военные не давали им своей электроники. В результате, когда Силаев ушел, в области электронного машиностроения осталось незавершенки на миллиарды рублей» [198].

В целом за период с 1985 г. по 1990 г. масштабы незавершенного строительства в СССР выросли с 142 млрд. руб. (79% суммарного объема капитальных вложений) до 239 млрд. руб. (104% суммарного объема капитальных вложений) [96].

Все эти последствия технократических идей об «ускорении» также работали против макроэкономической и макрофи- нансовой сбалансированности.

Отдельно следует сказать о так называемой антиалкогольной кампании 1985-1987 гг. Хотя эту кампанию часто описывают исключительно в негативных тонах, следует отметить, что ее гуманитарные результаты в целом оказались неплохими. В течение двух лет в СССР значительно улучшились демографические показатели, а также показатели, связанные со здоровьем населения. Например, в 1986 г. средняя ожидаемая продолжительность жизни мужчин по сравнению с 1985 г. увеличилась более чем на 2 года. Один год из этого прироста был обеспечен снижением смертности от травм, отравлений, несчастных случаев (включая убийства и самоубийства) [144]. Иными словами, если подойти к оценке ситуации с точки зрения качества «человеческого капитала», вполне можно говорить о серьезных успехах антиалкогольных мероприятий.

Однако неприятный парадокс заключался в том, что сокращение промышленного производства алкогольных напитков и связанных с ним налоговых отчислений очень быстро сказалось на размере доходов государственного бюджета СССР. По экспертным оценкам, если в 1984 г. поступление в госбюджет налога с оборота по алкогольной продукции было равно 36,7 млрд. руб. (примерно 4,8% национального ВВП), то в 1987 г. - лишь 29,1 млрд. руб. (3,5% ВВП). Всего за 1985-1987 гг. госбюджет не досчитался 20,7 млрд. руб. [164]*7. Иначе говоря, потери госбюджета от антиалкогольной кампании - до 1,3% ВВП в год - были примерно равны потерям от снижения цен на экспортируемую нефть и нефтепродукты. Таким образом, антиалкогольная кампания также внесла заметный вклад в ухудшение текущего финансового положения советской экономики. К тому же не всегда разумные формы, в которых осуществлялась эта кампания, раздражали население и значительно уменьшили уровень его доверия к власти.

Однако наиболее серьезная и, возможно, решающая макроэкономическая ошибка была допущена властями в 1987 г., когда был принят «Закон о государственном предприятии»**. Закон принципиально видоизменил взаимоотношения в треугольнике «органы государственной власти - администрация предприятий - работники».

Ключевых нововведений в новом законе было два. Во-первых, закон радикально увеличивал степень независимости предприятий и, соответственно, столь же радикально уменьшал контроль органов государственной власти над экономическими процессами. Во- вторых, закон серьезно ограничивал административньге возможности директората предприятий по отношению к работникам, резко усилив при этом влияние трудовьгх коллективов на принятие экономических решений (распределение доходов предприятия, назначение менеджеров всех уровней и т.д.). Кроме того, либерализаци- онньге мерьг, увязанньге с этим законом, значительно усилили заинтересованность предприятий в занижении собственньгх производ- ственньгх планов, так как в новьгх условиях производство и продажа сверхплановой продукции становились особенно вьггодньгми.

Вследствие этих изменений в советской экономике буквально за 2-3 года произошло очень существенное перерас-

  1. К сожалению, авторы оценок указали первичные источники только для части информации, использованной ими для своих расчетов. Тем не менее, в целом эти расчеты выглядят более достоверными, чем цифры НМ. Рыжкова [157], который оценивал (без указания источников информации) бюджетные потери за время антиалкогольной кампании в 67млрд. руб.
  2. Закон СССР о государственном предприятии (объединении), принят на седьмой сессии Верховного Совета СССР одиннадцатого созыва 30 июня 1987г., введен в действие с 1 января 1988г.

пределение ресурсов. Преобладающая часть материальных и финансовых потоков фактически ушла из-под контроля центральной власти и оказалась в распоряжении предприятий. Это обстоятельство теперь уже окончательно подорвало основополагающие механизмы плановой экономики. Балансировать структурные диспропорции и устранять дефициты посредством накопления и крупномасштабной переброски ресурсов с этого времени стало практически невозможно. Центральная власть в лице Госплана и министерств утратила способность полноценно осуществлять свои экономические функции. При этом попытки министерств наладить взаимодействие за счет использования неформальных связей и уговоров компенсировали возникшие трудности лишь отчасти.

«Раньше наше министерство отвечало за поставки продукции потребителям. А другие министерства отвечали за поставки сырья, материалов и оборудования нашим заводам. Министерства и сейчас за это отвечают. Но раньше, отвечая за поставки продукции, министерства имели права. Они формировали планы предприятий и контролировали их выполнение. А теперь ситуация такая: обязанности у министерств остались, а права исчезли...

Мы влияем на предприятия силой своего бывшего авторитета. Мы говорим, что надо сделать то-то и то-то. Они морщатся, возражают, но иногда все-таки делают. Пока делают» [13].

Предприятия брать на себя какие-либо народнохозяйственные функции не могли и не хотели, так как их ресурсные возможности были ограничены, а свои финансово-экономические интересы они, как правило, видели иначе, чем вышестоящие инстанции. Кроме того, под давлением трудовых коллективов, получивших в рамках нового закона широкие полномочия, большинство предприятий стали использовать полученные ресурсы не столько для развития и модернизации, сколько для оплаты текущего потребления

«Раньше те небольшие ресурсы валюты, которые были у министерства, расходовались, как правило, на приобретение оборудования, запчастей, каких-то продуктов, которых в стране не делают. Сейчас предприятия тратят валюту на что угодно, но только не на это. Всякого рода товары ширпотреба приобретают. Может это и нужно - но в неупорядоченных условиях... ухудшается состояние основных фондов» [13].

«Когда директор становится пленником своего совета трудового коллектива (СТК)... основные интересы сосредотачиваются не на развитии производства, а только на том, как сегодня получить больше зарплаты» [13].

«Так как в стране накопилось очень много проблем... социального плана, то предприятия, получив валюту, решают во многом социальные вопросы. В частности, наши предприятия, заработав валюту, хотят иметь колбасный цех... Кто-то закупает финские домики... Кто-то закупает медицинское оборудование... Мы это понимаем, но все же настаиваем на том, что в первую очередь необходимо обеспечение производства» [13].

Закономерным следствием этих процессов стало быстрое сокращение инвестиций в развитие производства. И хотя министерства и ведомства поняли драматизм ситуации довольно быстро, решить проблему они не могли. Прежние взаимоотношения и связи работали все хуже и хуже, а механизмы и мотивы рыночного характера еще не появились. При этом отсутствие жестких бюджетных ограничений позволяло предприятиям не нести немедленных финансовых потерь из-за сокращения своей инвестиционной активности. Подобное рассогласование интересов национального экономического развития и мотивов поведения предприятий очень быстро привело к падению производства.

«Сейчас что происходит? Предприятие заработало рубль - ку пило товаров ширпотреба для работников. Пытается заработать еще, а производство уже не тянет, приходится его снижать. Снижают производство, за счет этого опять появляется лишний рубль, на который снова покупают что-то для непроизводственных нужд. Никто не думает, что надо работать на перспективу. Конечно, есть и такие директора, кто об этом думает, но таких мало» [13].

В результате ситуация еще более обострилась и макроэкономический кризис в стране перешел в открытую форму. В

  1. 1990 гг. начался производственный спад в таких ключевых для советской экономики отраслях как добыча нефти и угля, выплавка чугуна и стали, капитальное строительство и т.д. В некоторых случаях сокращение производства носило обвальный характер (табл. 3.1 и 3.2).

Динамика производства в натуральном выражении по отраслям (СССР, в % к предыдущему году)*

Год Произведенный

национальный

доход

Промышлен

ность

Сельское

хозяйство

Строительство Транспорт Торговля Другие

отрасли

1985 101,6 101,5 100,4 102,0 95,5 101,7 101,3
1986 102,3 102,5 106,7 104,4 105,7 101,5 101,6
1987 101,6 101,2 98,8 103,2 101,0 100,9 101,5
1988 104,4 101,7 103,2 103,3 100,9 107,6 102,0
1989 102,5 99,3 101,7 100,3 97,6 108,5 104,1
1990 96,0 98,3 96,4 99,3 95,3 111,7 102,0

* Данные no произведенному национальному доходу взяты

из справочника

«Народное хозяйство

СССР в 1990 г.». Остальные данные взяты у АН. По-

номаренко [120, 121].

Таблица 3.2

Динамика производства некоторых продуктов в натуральном выражении, СССР

Показатель 1985 1986 1987 1988 1989 1990 1991
Добыча нефти (включая газовый конденсат), млн. т 595 615 624 624 607 571 515
Добыча угля, млн. т 726 751 760 772 740 703 647,5
Выплавка чугуна, млн. т 110 114 114 115 114 110 99
Выплавка стали, млн. т 155 161 162 163 160 154 142
Ввод (строительство) жилья, млн. кв. м СССР 113,0 119,8 131,4 132,3 128,9 118,0 Н.Д.
РСФСР 62,6 66,2 72,8 72,3 70,4 61,7 49,4

Источники: Справочник «Народное хозяйство СССР в 1990 г.» М., 1991; “ Energy Statistics of Non-OECD countries. 2002” Paris, France, 2002.

Падение производства, по-прежнему противоречивые действия властей и начавшееся обострение социальнополитической ситуации привели к тому, что уровень экономической неопределенности в стране резко возрос. В этих условиях у предприятий почти не осталось экономических мотивов для того, чтобы соблюдать плановую дисциплину и выполнять указания структур государственной власти. Кроме того, во многих случаях предприятиям стало невыгодно сохранять и горизонтальные хозяйственные связи. В новых обстоятельствах способы достижения финансовоэкономического успеха сильно изменились. Усилия по стратегическому развитию, созданию долгосрочных заделов, поддержанию собственной репутации во многом утратили свой смысл, и потому деятельность предприятий стала все чаще сводиться к поиску сиюминутных выгод. Наиболее грубые виды неформальных действий, включающие в себя прямой обман вышестоящих ведомств, невыполнение законодательных норм и отказ от соблюдения деловой этики, стали если не преобладающим, то, во всяком случае, весьма распространенным способом решения проблем предприятий.

«Если предприятие имело договор с другим предприятием до своего перехода на хозрасчет, то оно обязано в течение двух лет поставлять по этому договору свою продукцию по старой цене. Но, как правило, в подобных случаях предприятия под любым предлогом отказываются производить эту продукцию. Заставить их производить то, что нужно, и по старым ценам невозможно» [13].

«В стране есть единственный производитель сепарированного мела - это меловой завод в городе Ш. Даже по заключенным договорам завод не выполняет своих обязательств, а сверх этого и подавно ничего слушать не желает... Завод говорит: «Дайте мне деньги». Даем деньги, даем технику, все, что потребовали. Прошло время - завод отвечает, что это ему уже не нужно, это он делать не будет, это ему не выгодно, то, чем обеспечили, ему не подходит» [13].

Довольно часто стали возникать ситуации, когда предприятия «переходили в наступление» на вышестоящие инстанции, активно требуя выделить им дополнительные ресурсы из разного рода централизованных фондов. Для давления использовались угрозы начать забастовку , постановления местных органов власти, протесты населения по экологическим мотивам и т.п. При этом требования предприятий к властям нередко не имели под собой рациональных обоснований, а забастовщики и протестующие зачастую находились в неформальном сговоре с директоратом.

«Позиция предприятий, честно говоря, не очень логична. С одной стороны, они требуют для себя свободу, а, с другой, настаивают, чтобы их всем обеспечили. Вот из С-a пришла бумага, там находится наш завод. Забастком выдвигает требования: или уменьшить отчисления в централизованный фонд министерства, или вообще прекратить отчисления от прибыли. В то же время забастовщики требуют, чтобы министерство дало дополнительные деньги на оплату ночных смен, чтобы полностью обеспечили их сырьем. Тогда мы задаем вопрос: «Вот вы работаете на импортном сырье, кто вам должен его покупать? Вы самостоятельные, ну и покупайте». Они: «А где же мы возьмем валюту? У нас же никто продукцию за рубежом не берет?» [13].

«Я лучше его [производство] прикрою. Сам не могу, неудобно с министром конфликтовать, так я приведу санитарного инспектора, объясню ему где-нибудь за углом, что это вредная вещь, и он мне повесит пломбу» [13].

В течение некоторого времени властям отчасти удавалось сдерживать оппортунистические намерения предприятий, грозившие еще более усугубить дисбалансы. Однако в ряде случаев давление было таким сильным, что центральное правительство не выдерживало и все-таки передавало в распоряжение предприятий дополнительные объемы дефицитных ресурсов. В частности, такие действия осуществлялись при попытках власти остановить массовые забастовки на угледобывающих предприятиях [1, 59]. В 1989-1991гг., несмотря на постоянное ухудшение экономических показателей на шахтах и разрезах, их работникам регулярно увеличивали зарплату, продавали по льготным ценам импортные товары длительного пользования, предоставляли другие индивидуальные привилегии, тратя на это и без того седеющие общегосударственные ресурсы.

То, что кому-то даже в тяжелых условиях удавалось улучшить свое положение за счет государства и партнеров по кооперации, еще более стимулировало предприятия прибегать к разного рода оппортунистическим действиям. Успех таких действий в одном месте провоцировал цепную реакцию сходных поступков со стороны других предприятий.

Еще более критическая ситуация складывалась на потребительском рынке. Стремительное сокращение ассортимента, представленного в розничной торговле, многократно увеличивало степень раздражения населения по отношению к властям. Масштаб социальных протестов постоянно нарастал, а политическая ситуация становилась все более напряженной.

Как следствие, кризисные ситуации в различных отраслях и регионах воспроизводились снова и снова. Остатки ресурсных резервов государства, используемые для тушения экономических и социальных «пожаров», таяли все быстрее, а структурные дисбалансы углублялись. В результате к концу 1991 г. государственные резервы по многим видам ключевых ресурсов практически обнулились*\'.

Надо отметить, что такое развитие событий оказалось неожиданным как для руководства страны, так и для значительной

23 Необходимо подчеркнуть, что данное обстоятельство не означало, что в 1991 г. исчезли абсолютно все резервы, которыми располагала советская экономика. Подобные интерпретации [30, 192] мало соответствуют действительности. Экономика продолжала работать, обеспечивая поток ресурсов, который был вполне достаточен и для постоянного пополнения запасов. На самом деле, в этот период происходило не столько исчезновение, сколько перераспределение материальных резервов. Резервы уходили из государственных фондов, но при этом оседали в других местах. В частности, в это время быстро росли запасы предприятий (особенно торговых) и населения, так как в условиях тотальной экономической неопределенности накопление продуктовых резервов превращалось в почти безальтернативную стратегию.

«В 1991 году урожай зерновых оказался неважным, но отнюдь не катастрофическим — примерно 85% от среднего уровня урожаев за 1986-1990 годы. Но сразу после путча, о чем я уже говорил, поставки зерна резко сократились. Никто не хотел везти зерно на заготовительные пункты... » [30].

части экспертного сообщества. Надежды, возлагаемые на либера- лизационные реформы, совершенно не оправдывались. Однако глубокого анализа ситуации не проводилось, и потому выводы о причинах экономических неудач оказывались поверхностными. В частности, было решено, что основную долю ответственности за кризисные явления несет так называемая административнокомандная система в лице отраслевых министерств и ведомств.

«Сегодня министерство бьют со всех сторон. Наша действительность такова, что мы обязательно должны себе создать какой-то образ врага. Были врачи-вредители, потом были еще какие-то враги. Теперь мы говорим, что враг: это административно-командная система» [13].

«По нашему мнению, во многих отраслях министерства являются объективным тормозом реального расширения прав производственных объединений и предприятий, поэтому их надо упразднить, сохранив лишь общефункциональные министерства. ..» [189].

Собственно говоря, дальнейшие действия с целью еще более сократить численность чиновников и уменьшить объем их полномочий во многом были попытками найти виновных в тяжелой ситуации.

Впоследствии появилась и более сложная версия о роли советской номенклатуры в тот период. Эта версия исходила из того, что одной из главных причин оппортунистического поведения предприятий было желание чиновников и директората предприятий приватизировать государственную собственность в свою пользу.

«В 1989-1991 годах та же бюрократическая олигархия была против усиления государства, ее представители были почти демократами. Почему? Потому что нужно было тогда ослабить скрепы, чтобы иметь возможность спокойно «приватизировать» свою власть, прибавить к ней собственность...

Если же прибавить к этому еще одно: создание при различных госпредприятиях своих (принадлежащих родным и близким директоров) кооперативов, ТОО, МП, СП и т.д., экономический смысл которых «обналичивать», «отмывать» деньги для номенклатуры, то получается поистине гениальное решение: открыты все пути для обогащения, сломаны все рычаги ответственности...

Вехами были и закон о кооперации, и выборы директоров, и понижение их ответственности перед министерствами (параллельно общее снижение до нуля так называемой партийной дисциплины, на которой держалось все в государстве), и изменение правила, после которого предприятия получили возможность «накручивать» зарплату и исподтишка взвинчивать цены на свою продукцию... [29].

Однако эта версия представляется сугубо умозрительной и недостаточно подкрепленной содержательными экономическими аргументами.

Во-первых, в условиях тотальной экономической неопределенности и полного отсутствия правовых и политических гарантий для крупной частной собственности заниматься полноценной приватизацией предприятий было бессмысленно. Присвоить капитальные активы в тот период времени было совершенно нереально. Речь могла идти только о частичном разворовывании текущих ресурсных потоков.

Конечно, в какой-то момент хищения такого рода стали очень распространенным явлением. Однако примитивное воровство по своей сути не могло быть ни доминирующим, ни долгосрочным процессом, так как слишком явно противоречило экономическим интересам общества. Иными словами, подобные действия были типичными кражами «по случаю», а вовсе не частью продуманной приватизационной стратегии.

Во-вторых, у предприятий и без гипотетических приватизационных намерений директората имелись совершенно понятные экономические мотивы, которые вынуждали их прибегать к оппортунистическим действиям. Эти мотивы сводились к необходимости выжить в тяжелых условиях, так как нормальное функционирование предприятия создавало определенные гарантии благополучия для его персонала. Поэтому масштабное воровство в пользу частных лиц прямо противоречило корпоративным интересам трудовых коллективов. К тому же в последние годы существования СССР, когда наблюдался сильнейший всплеск общественной активности, а вмешательство трудовых коллективов в деятельность руководства предприятий достигло максимума, заниматься масштабными махинациями в личных целях было очень трудно и рискованно. В результате корпоративные интересы, как правило, оказывались сильнее частных устремлений отдельных руководителей. Если даже предприятие, отказываясь выполнять плановые поставки, самостоятельно продавало произведенную продукцию по более высоким ценам, то дополнительные доходы обычно распределялись среди всех работников.

Таким образом, потенциальная злонамеренность директората ограничивались не только общенациональными, но и корпоративными экономическими интересами.

В-третьих, документальных подтверждений того, что в позднесоветский период крупномасштабное воровство приобрело всеобщий или хотя бы массовый характер, практически не существует. Из имеющихся свидетельств, скорее, следует, что большинство директоров и чиновников предпочитало выполнять свои прямые обязанности, а не сводить свою деятельность к набиванию карманов [11-14]. А почти все сообщения о более-менее масштабных хищениях в эти годы относились к очень ограниченному числу видов экономической деятельности - розничной торговле, ряду подотраслей сельского хозяйства и сферы услуг, а также к некоторым экспортным и банковским операциям.

Следовательно, в подавляющем большинстве случаев негативизм предприятий был обусловлен не воровством управленцев, а попытками смягчить последствия кризисных явлений.

В то же время следует отметить, что реакция советских предприятий на экономический кризис не ограничивалась оппортунистическими действиями негативного характера. Модели поведения предприятий были значительно более сложными и разнообразными. Кроме того, антикризисные стратегии предприятий довольно заметно менялись под воздействием сдвигов во внешних обстоятельствах.

Наиболее существенный сдвиг заключался в том, что через 2-3 года после вступления в силу закона о предприятии отраслевые системы взаимодействия в значительной степени распались. Предприятия оказались в слабо структурированной среде.

«Сегодня по сути дела наше народное хозяйство - это море самостоятельных предприятий, которые владеют собственными

финансовыми ресурсами... механизма, который в отсутствие рынка сбалансирует народное хозяйство, мы не имеем» [13].

«После того как произошла реорганизация министерства, нас всех растащили по разным отделам и управлениям. Все разбросаны... Сейчас мы организационно разобщены и плохо ощущаем, что делается в отрасли»» [13].

Некоторые проблемы предприятиям в этих условиях стало решать легче. Они свободно могли выбирать партнеров и ассортимент выпускаемой продукции, без особых проблем изменяли цены на свою продукцию, а в некоторых случаях даже получали право на самостоятельную внешнеторговую деятельность. В одних ситуациях это позволяло беспрепятственно закупать ранее малодоступные виды машин и оборудования, в других - избавляться от выпуска убыточных продуктов, в третьих - выходить на реально платежеспособные рынки и повышать устойчивость своего финансового положения [13].

Однако отрицательный эффект от изменения правил игры, вызвавших резкое ослабление производственных связей и скачкообразный рост экономической неопределенности, в целом значительно перевешивал плюсы, полученные от либерализации. Довольно быстро стало ясно, что выживание предприятий в условиях всеобщего экономического негативизма ничем не гарантировано.

Осознав это, предприятия искали другие способы противодействия экономическому кризису. В частности, многие предприятия постарались возобновить нормальное сотрудничество с министерствами и ведомствами. Кроме того, были попытки интегрироваться «снизу» с целью сохранения кооперации внутри производственных цепочек.

«...маленькие подотрасли все-таки собираются в один кулак, и сейчас на совете директоров уже принято решение, что по ряду отраслей предприятия готовы создать собственные ассоциации» [13].

В некоторых случаях такое взаимодействие на новой основе оказывалось вполне успешным. Исследования показывали, что отдельные отраслевые подсистемы стали представлять собой подобия холдинговых структур, где министерские отделы занимались не столько оперативным руководством, сколько выполнением диспетчерских функций [13].

Подобные реинтеграционные процессы могли если не остановить, то хотя бы отчасти смягчить или оттянуть переход в наиболее острую фазу экономического кризиса. Однако в

  1. 91гг. экономика страны подверглась новым тяжелым ударам. Причиной этих ударов стала начало открытой политической борьбы за налоговые доходы и юрисдикцию над предприятиями, которую повели между собой верховная власть и власти союзных республик. В ходе этой борьбы стороны пытались привлечь предприятия на свою сторону, в частности, обещаниями снизить налоговые ставки [112, 192]. Особенно острые формы приняло соперничество между руководством СССР и Российской Федерации.

При этом проблема заключалась не только в конкурентной борьбе двух центров власти. Если слабевшие союзные ведомства в рамках этой борьбы пытались сохранить целостность национальных производственных и финансовых систем, то набиравшее силу новое российское руководство было однозначно настроено на их дезинтеграцию по территориальному признаку и, игнорируя возникающие экономические риски, проводило соответствующую политику [1, 38, 112, 196].

Иными словами, процессы экономического распада получили мощный внешний импульс.

Как следствие, любые позитивные тенденции в экономике оказались заблокированными. Спад производства ускорился, финансовая ситуация стремительно ухудшалась, на потребительском рынке нарастала паника, экономическая неопределенность достигла максимума. Как союзные, так и российские власти выполняли общегосударственные функции все хуже и хуже. В этих условиях практически любая конструктивная деятельность предприятий, будь то попытки реинтеграции снизу или аккуратная уплата налогов, становилась экономически бессмысленной. Оппортунистическое поведение давало предприятиям гораздо больше возможностей для выживания в краткосрочной перспективе.

Итак, к началу шоковых рыночных реформ наша экономика пришла не с законопослушными и компетентными в рыночных процессах «фирмами» из учебников по макроэкономике, а с предприятиями, стереотипы поведения которых вырабатывались в жестких условиях, в значительной степени схожих с нормами жизни асоциальных сообществ. К тому же эти предприятия прекрасно владели технологиями игнорирования любой государственной макроэкономической инициативы, которая их не устраивала.

Такое положение дел нельзя было рассматривать как однозначную угрозу экономическому развитию. В кризисных обстоятельствах массовый оппортунизм предприятий влек за собой не только отрицательные, но и положительные следствия - сохранение производственных мощностей, рабочих мест, технологических навыков и заделов, доходной базы для регионов и т.д. Иными словами, оппортунизм предприятий в условиях тотальной экономической неопределенности превращался в специфический механизм, поддерживающий стабильность. Этот механизм можно уподобить корабельному килю, который увеличивает сопротивление движению вперед, но предохраняет от опрокидывания во время крутых поворотов и критических кренов.

Следовательно, в процессе реформ требовалось не столько бороться с оппортунизмом предприятий, сколько принимать в расчет связанные с ним эффекты и постепенно устранять его причины.

<< | >>
Источник: Д.Б.Кувалин. Экономическая политика и поведение предприятий: механизмы взаимного влияния, 2010. 2010

Еще по теме Глава З РЕАКЦИЯ ПРЕДПРИЯТИЙ НА СИСТЕМНЫЙ КРИЗИС ПЛАНОВОЙ ЭКОНОМИКИ: ПРИЧИНЫ И СЛЕДСТВИЕ:

  1. Вступительная статья
  2. Глава З РЕАКЦИЯ ПРЕДПРИЯТИЙ НА СИСТЕМНЫЙ КРИЗИС ПЛАНОВОЙ ЭКОНОМИКИ: ПРИЧИНЫ И СЛЕДСТВИЕ
  3. Глава 6 ФИНАНСОВЫЙ КРИЗИС 1998 ГОДА КАК ПЕРЕЛОМНЫЙ МОМЕНТ РЫНОЧНОЙ ТРАНСФОРМАЦИИ И РЕАКЦИЯ ПРЕДПРИЯТИЙ НА СИСТЕМНОЕ УЛУЧШЕНИЕ МАКРОЭКОНОМИЧЕСКИХ УСЛОВИЙ
  4. §3. Полномочия Центрального банка России в условиях банковских кризисов
  5. Глава 2. Системно-структурный анализ механизма реализации функции налогообложения государства
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -