§ 2. Политика и правозащита

Политика есть активность, направленная на достижение, осуществление и укрепление максимально возможной власти над людьми в данном обществе и в мире вообще. Под это определение подпадает и муниципальная деятельность, и предвыборные кампании, и закулисные интриги, и дипломатия.

Вместе с тем в политике выражается не только абсолютный произвол чистой субъективности, но и иррациональное стремление к власти. Это стремление уже не имеет никакого смысла, помимо самой власти; зачем нужна сама власть, уже неизвестно и неважно. С одной стороны, в политике мы видим абсолютную концентрацию и синтез биологических и экономических устремлений, здесь экономика и природа предельно сближаются и становятся верховной доминантой; с другой стороны, эти устремления, наталкиваясь на промежуточный этап – власть как абсолютный гарант их осуществления, теряют самих себя. Власть становится главной целью, важнее всех благ мира, ею доставляемых. Человек становится рабом влечения, которое уже не даёт ничего не только его духу, но и его телу. Это влечение ведёт в никуда. Его предел – обладание абсолютной властью над миром, – фактически совпадает с пустотой, поскольку, достигнув его, человек уже не будет знать, что делать со своей властью. Именно поэтому политический человек есть наихудшее из живущих существ. Ему не нужно ничего, кроме власти, и ничто не может его остановить или хотя бы отвлечь на пути к ней. Нет никаких правил или закономерностей, нет никаких иных целей или благ. Обращаясь в абсолютный произвол, дух окончательно теряет самого себя и по своему характеру сливается с природными влечениями. Однако в этом виде дух хуже любой самой низменной природы, поскольку он совершенно беззаконен и лишён всякой определённости. Политическое животное – это худшее из животных.

Истинным историческим и социальным парадоксом является то, что в огромном количестве обществ порядок поддерживается носителями власти, которые, в свою очередь, утратили всякий порядок внутри себя. Поскольку условием всепоглощающего стремления к власти и достижения её у них явился полный внутренний хаос, называемый волей к власти, волей, разрушающей всякую внутреннюю систему и направляющей человеческую активность в беспредельную пустоту.

Воля к власти просыпается и в адвокатах, как и в любой иной сопряженной с политикой профессиональной корпорацией. Дело в том, что если те, кому сейчас принадлежит реальная власть в государстве, делают что хотят, руководствуясь сиюминутными частными интереса сохранения личной власти, то они ни в какой идеологии вообще не нуждаются. Например, передвижения какого-нибудь политического функционера по политическому небосклону не могут быть как-либо здраво обоснованы, да и тем, кто организовывает эти передвижения, совершенно нет никакого дела до того, как к этому будут относиться другие. Такая власть держится только за счёт того, что у подчиненных нет оснований поменять её. И как бы свирепо не выглядела оппозиция бессистемной власти, она будет бессильна, пока не отыщет ту идею, которая ясно и убедительно покажет большинству населения, какой именно на самом деле должна быть власть. Иными словами, как бы банально это ни звучало, необходима идеология, которая могла бы объединить и мобилизовать силы народа против тотального распада, охватывающего государство, и которая оправдала бы в глазах большинства действия оппозиции.

Адвокатура лишена формальной власти, однако она желает быть политически активной.

У адвокатуры как таковой нет собственных политических интересов. Адвокатура по своей организации и задачам не может организационно входить в какую-либо организацию, преследующую политические цели. Хотя можно обнаружить в истории, когда значительные адвокатские структуры выступали с чисто политическими заявлениями. Кстати, заявления в поддержку действий государственных структур или государственных или партийно-политических деятелей также являются политическими.

Очевидно, что адвокатура как корпорация должна быть политически нейтральна. Однако это не означает, что какая- то политическая сила не может ангажировать отдельного адвоката в политику. Напротив, в силу своей юридической и культурной подготовки именно адвокаты должны массово исходить во власть. Но это не делегаты партии адвокатов.

Высказывания выборно-представительных органов адвокатуры касательно законодательных актов входят в предмет профессионального назначения адвокатуры, однако такие высказывания по форме следует отнести к политическим заявлениям. Ибо закон – мера политическая. Следовательно, адвокатская деятельность как правозащитная тоже политическая, как соотносящаяся с законом, с правом.

Поэтому форма и содержание адвокатской деятельности как политической есть сугубо профессиональная деятельность. Политика адвокатуры проявляется через профессиональную деятельность. Но это не есть политика в чистом виде, ибо адвокатура в результате своей профессиональной политики не получает власти для себя, кроме того адвокатура может действовать только в рамках чистого правового процесса. Иначе это не будет адвокатура.

По профессиональному правилу адвокату запрещается заниматься иной деятельностью, кроме адвокатской.

Примечательно, что Владимир Ильич Ленин, как умелый политический стратег, был против участия адвокатов в политике. Этот политик коснулся вопроса об адвокатах в письме Елене Дмитриевне Стасовой и товарищам в Московской тюрьме. Письмо датировано 19 января 1905 года.

Ленин в этом письме писал: “Вопрос об адвокате. Адвокатов надо брать в ежовые рукавицы и ставить в осадное положение, ибо эта интеллигентская сволочь часто паскудничает. Заранее им объявлять: если ты, сукин сын, позволишь себе хоть самомалейшее неприличие или политический оппортунизм (говорить о неразвитости, о неверности социализма, об увлечении, об отрицании социал-демократами насилия, о мирном характере их учения и движения и так далее. Или хоть что-либо подобное), то я, подсудимый, тебя оборву тут же публично, назову подлецом, заявлю, что отказываюсь от такой защиты и так далее. И приводить эти угрозы в исполнение. Брать адвокатов только умных, других не надо. Заранее объявлять им: исключительно критиковать и “ловить” свидетелей и прокурора на вопросе проверки фактов и подстроенности обвинения, исключительно дискредитировать шемякинские стороны суда. Даже умный либеральный адвокат архисклонен сказать или намекнуть на мирный характер социал-демократического движения, на признание его культурной роли даже людьми вроде Ад.

Слова Ленина о том, что “адвокатов надо брать в ежовые рукавицы и ставить в осадное положение, ибо эта интеллигентская сволочь часто паскудничает”, особенно любимы нынешними чиновниками правоохраны. Однако данная фраза обращена не к тогдашним правоохранникам (полиции, жандармам, охранному отделению), а наоборот – против них. Ленин предупреждает товарищей по партии, что адвокатам вполне доверять нельзя, если вопрос касается политических взглядов. Подсудимый-политик не должен допускать никакого отступления адвоката от своих прямых профессиональных обязанностей по юридической защите.

По самой своей сути идеология неразрывно связана с властью. Если же идеология понадобилась адвокатуре, это должно означать, что адвокатура устремилась к власти. Но как раз здесь возникает сомнение. С одной стороны, адвокатура как будто уже имеет некую специфическую власть уже в силу своей природы, но, с другой – в силу той же природы она вроде бы и вовсе не должна стремиться ни к какой власти и оставаться, хотя бы формально, безвластной. Вместе с тем адвокатура в любом случае не может стоять в стороне от политики. Адвокатское сословие было политической силой до Революции. Потом дело обстояло иначе.

Выбор идеологий столь велик, что даже возникала мысль создать специальное предприятие, которое фабриковало бы их на заказ.

Профессиональный цинизм вовсе не чужд адвокатскому сословию. Почему бы именно ему и не быть основой искомой идеологии, тем более что именно таковой цинизм зачастую является настоящей идейной основой профессиональной адвокатской деятельности? Идеологическим аналогом цинизма является нигилизм. И этот тип идеологии является одним из наиболее распространенных в России, особенно среди людей, обладающих богатством, интеллектом и властью. И самой могущественной и массовидной формой нигилизма является именно правовой нигилизм, создающий, помимо всего прочего, немалые проблемы адвокатам.

Какую законность и как должен защищать адвокат, если громадное большинство народа этой законности боится, не уважает её и живет совсем по иным законам? Этот почти риторический вопрос ясно демонстрирует, что отношение к массовому правовому нигилизму, который характерен и для народа, и для власти, и для самого юридического сословия, является крайне важной проблемой адвокатской идеологии.

Почему у нас так много законов и милиции, так велика власть самого разного рода администрации, но при этом нет никакого порядка? Как сложилось такое фатальное положение вещей? Его истоки вновь надо искать в истории.

Как известно, общие принципы, на которых строится и согласно которым функционирует отечественный админи стративный аппарат, были заложены почти триста лет назад Петром Великим. Первому русскому императору очень нравился европейский, особенно голландский и немецкий, порядок. Правда, его сестре Софье больше нравились Польша и Австрия, из-за чего у царственных родственников вышел вооруженный конфликт. Петр победил и пригласил на русскую службу множество немцев. Великому немецкому философу Готфриду Лейбницу он даже заказал разработку проекта по “обустройству России”. После Петра началась целая серия дворцовых переворотов, в которой боролись и сменяли друг друга партии германофилов, англофилов и франкофилов. Даже войны велись в зависимости от того, какая партия на короткое время приходила к власти. Победила немка Екатерина, переписывавшаяся с Вольтером и считавшая европейскую культуру универсальной ценностью, которая должна быть распространена повсюду, включая “варварскую” Россию.

Нетрудно догадаться, какие именно порядки стали навязываться в этот период русскому народу. Немец считал, что русский мужик варвар и сволочь, потому что тот не желал следовать немецкому порядку. Потом и русский чиновник – ученик немца или сам обрусевший немец – стал так считать. Основатель военных поселений, как и Петр, великий социальный экспериментатор, Аракчеев, как говорят, выдвинулся на передний край управления именно потому, что победил в конкурсе ответов на вопрос: чем занимается русский народ. Иные господа составляли целые штудии о хлебопашестве и прочих занятиях, а Аракчеев ответил одним словом: “Воруют”. Затем и сам народ, видя несоответ ствие своей жизни писаным законам и будучи почти постоянно вынужденным жить в беззаконии, усвоил это убеждение. А если кто- либо сознает себя как варвар, то он и ведёт себя как варвар. Экспериментирование властей, испытывавших на народе всё новые и всё более радикальные западные идеи, с годами усугублялось. Усугублялось, соответственно, и отношение народа к закону, к властям и к самому себе. Национальное самосознание всё больше стало ассоциироваться с тюрьмой, что как нельзя нагляднее выразилось в искусстве: жизнь за решеткой стала самым излюбленным и популярным мотивом фольклора, поэзии, прозы, театра, кинематографа и так далее.

Мы смотрим сами на себя, как колонизаторы на туземцев. Когда мы попадаем в какое-то затруднительное положение, то вовсе не хочется оказывать самим себе необходимую помощь, но, скорее, хочется самих себя добить, чтоб уже больше не мучиться. В этом контексте весьма двусмысленно выглядит положение адвоката: при таком самоотношении общества как может играть свою положительную роль сословие, призванное оказывать помощь людям и их объединениям в затруднительных ситуациях, так или иначе связанных с законом. Поэтому в условиях повального правового нигилизма и несоответствия духа позитивных законов национальному духу благодетельная миссия адвокатуры становится весьма сомнительной.

Не само ли право должно стать идеологией адвокатуры в такой ситуации? Такой вариант многие сочли бы наиболее логичным и чуть ли не единственно возможным. Однако в основе всякого права лежит своя особенная идеология, и приходится признавать, что идеология новейшего россий ского права представляет собой самый настоящий нигилизм по отношению к национальным ценностям.

Паттерн. О контрреволюционности адвокатуры. В былые времена адвокатуру называли контрреволюционным или самым контрреволюционным сословием. Некоторые слабохарактерные адвокаты или либеральствующие профес соры права обижались на такие слова. А зря. Потому что обидчивость была от непонимания сути адвокатуры. Адвокатурой в разной степени всегда и все были и будут недовольны именно в силу её “контрреволюционности”. Смысл адвокатуры – обличать всех и каждого, кто здесь и сейчас выходит за очерченные правом границы. Будь то чиновники, революционеры разных толков или либералы всех мастей. Ибо каждый чиновник жалуется на недостаток у него полномочий для исполнения своих обязанностей, поэтому ради “государственных” интересов ему приходится преступать законы. Революционеры хотят свергнуть “авторитарный” (“тоталитарный”, “кровавый” и т.д.) режим и установить свой, “демократический”, поэтому они изначально не признают никакие законы “авторитарного” режима. Либералы считают, что неисполнение законов, не соответствующих их либеральным взглядам, не есть правопреступление, а преследование властей за нарушение нелиберальных законов есть попрание прав “свободной” личности и тому подобное. Адвокат же стоит за исполнение всеми тех законов, которые есть сейчас, а не которые должны быть. Поскольку настоящими законами никто не доволен, и недоволен по-разному, то все недовольны адвокатами по-разному. Для адвоката же достаточны те законы, которые есть. Ибо любой закон позволяет принять справедливое решение. Закон – это не строчка в нормативно- правовом акте, это система и единство права. Право едино, целостно. Революционеры, либералы и государственный аппарат всех систем против права и за целесообразность. Для адвоката право и есть целесообразность. В этом контрреволюционность, консервативность адвоката. Целесообразность вне права есть отрицание адвоката. Существование адвоката в неопределённости, своеволии целесообразности теряет смысл, и целесообразность враждебна адвокату. Поэтому адвокатура против целесообразности и за право. Даже та антропологическая часть государственной системы, которая назначена для оберегания права, сопротивляется праву и стремится к целесообразности по той причине, что всякий чиновник соучаствует в политике, то есть в борьбе за власть, за отправление власти. А всякая политика прежде всего есть целесообразность. Отсюда адвокатура противна и судебной системе. Поскольку на применение закона, его толкование неминуемо влияет политическая целесообразность. И судебная система тем больше отходит от права и впадает в произвол целесообразности, чем больше ей поручают решать вопросы сугубо из сферы целесообразности исполнительная и законодательная власти, а также заявляют иски в защиту либеральной идеи.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. “ДЕЛО ЙУКОСА” КАК ЛАКМУС АДВОКАТСКОГО ПРАВОСОЗНАНИЯ Раздел III. “Дело Йукоса” как политический процесс

Глава 2. Йукосократия и партийная состязательность на суде

В “деле Йукоса” можно было услышать, как отдельные адвокаты заявляли о политическом характере судебного процесса. Суть заявлений сводилась к тому, что этот процесс политический, или носит политический характер, и что власть таким образом борется со своим политическим противником. Это всего лишь заявление, не подтвержденное никакими доказательствами. Это тезис без аргументов.

Подобного рода заявления адвокатов ошибочны. Адвокат не должен их допускать. Это непрофессионально. Такого рода заявления по поводу юридического процесса выходят за рамки адвокатской профессии, нарушают смысл адвокатской профессии, задачи профессиональной правозащиты.

Такими заявлениями адвокат выводит сам себя за рамки процессуальных функциональных обязанностей и фактически подменяет формальный юридический процесс политической целесообразностью. Более того, таким заявлением сам адвокат, по сути, подтверждает правильность властей о преследовании его подзащитного. Ведь, по мнению адвоката, подсудимый – политический противник властей. И что же тогда остаётся делать власти с политическим противником? Ответ может быть только один. Бороться. А вот вопрос о методах политической борьбы стоит отдельно и находится всецело в области политики. Куда адвокат со своим процессуально-правовым инструментарием не должен влезать. Это не его дело. Дело адвоката – его профессия. В частности, в уголовном процессе это работа по исследованию важных для дела обстоятельств, анализу доказательств.

Конечно, там, где есть право, всё политика. Ибо закон - мера политическая. Но политика не только закон. Политика – это вся деятельность, связанная с осуществлением государственной власти. И ядро политики – это борьба за власть.

Итак, если адвокат выдвигает тезис о политическом характере какого-то уголовного процесса, то тем самым адвокат утверждает, что подсудимый боролся за власть, желал завладеть властью вопреки воле других людей, такой властью уже обладающих, то есть лишить власти этих людей. Поэтому власть предержащие, не дожидаясь, пока подзащитный адвоката лишит их власти, решили продолжить своё обычное занятие политической деятельностью, то есть осуществлять её и далее, и в рамках собственной политической деятельности, а именно борьбы с политическим противником, использовали доступный для них такой политический инструментарий, как органы обвинения и суды, то есть всю судебную систему в широком смысле. Подзащитному адвоката было предъявлено обвинительным органом обвинение в совершении им уголовного преступления, а суд вынес обвинительный приговор. Политический противник повержен.

Адвокат, безусловно, может заявить о несостоятельности обвинения, абсурдности приговора и что-то там ещё. Но всякие уже юридически мотивированные заявления адвоката не будут иметь никакого юридического, общественного и политического смысла. Ведь с самого начала адвокат отказал судебному процессу в его процессуально-правовом назначении, признав этот процесс политическим, то есть способом борьбы за власть. Но если власть посредством этого процесса борется за свою власть (это тезис), то тогда, чтобы продолжить логику адвоката, надо признать, что и подзащитный адвоката посредством того же самого процесса борется с властью (антитезис).

Адвокат же опять может сетовать на бесконечные недостатки предварительного и судебного следствия, даже едко высмеивать судебную власть, но главное он оставит в силе – политическую подоплеку. Он уверен в политическом характере судебного процесса над его подзащитным. Тогда весь абсурд обвинения, недочёты или безграмотность следствия ровным счётом не имеют никакого значения. Власть как смогла, так и защитила себя. Это и будет правом власти.

А тезис адвоката о политическом характере суда над его подзащитным (даже без аргументации) есть способ отказа адвоката от борьбы за Право и за правоохраняемые интересы юридической личности.

Политические заявления, то есть касающиеся вопросов политической борьбы, могут делать люди многих родов занятий. Прежде всего, такие заявления могут и должны делать политические деятели. Если судебный процесс является действительно или мнимо политически мотивированным, то заявления об этом должен сделать сам подсудимый или политическая партия, членом которой он является. Но не адвокат. Адвокат не должен выступать с таким заявлением даже по поручению своего доверителя.

Добавление. Порой российскую адвокатуру оценивают через призму политического смысла и рассматривают её как скрытую либеральную оппозицию тому или иному режиму. Например, присяжную адвокатуру рассматривают как оппозицию царизму, при этом всячески восхваляются её политические заслуги, то, на какую политическую высоту она сумела себя поставить в условиях самодержавия, и так далее. В каче стве примеров “политических” успехов присяжной адвокатуры приводится участие адвокатов в политических процессах той поры, цитируются и публикуются защитительные речи адвокатов на этих процессах. С другой стороны, советская и постсоветская российская адвокатура противопоставляется дореволюционной; указывается, что она не выдвинула таких блестящих адвокатов, каковые были в царские времена, и не получила такого политического влияния, какое имела былая адвокатура.

Такое принижение современной адвокатуры несправедливо и неправильно концептуально. Во все времена среди адвокатов есть одаренные ораторы, блестящие стилисты, виртуозные полемисты, глубокие знатоки права. Однако дело вовсе не в способности адвоката произнести яркую впечатляющую судебную речь, а потом её опубликовать в газете – всё это может быть присуще и прокурору. Дело в том, чтобы все эти качества были востребованы обществом для осуществления правосудия. Послереволюционное русское общество (как советское, так и постсоветское) не испытывает потребности в применении всех этих способностей на поприще юстиции – ни со стороны адвокатов, ни со стороны прокуроров. Чтобы эта потребность существовала, необходимо действительное соблюдение принципа состязательности. А для этого, в частности, необходимо, чтобы адвокатура строго блюла политический нейтралитет, не участвовала в политических дрязгах, не путала свою правозащитную миссию с посторонними политическими делами и целиком сосредоточилась на правильной самоорганизации.

Адвокат, конечно, может заняться и политикой, может даже пойти во власть, может произнести речь на судебном процессе, который часть публики будет считать политическим (сегодня, например, террористы, настоящие или мнимые, всегда найдутся). Но общество останется равнодушным к судебно-политической деятельности адвоката, так же как и власть, поскольку политическая активность адвокатуры была интересна обществу лишь до 1917 года. Монархическая власть, в силу своего понимания свобод, дозволяла всем заниматься политической деятельностью, в том числе дозволяла адвокатам быть судебно-политическими трибунами. К тому же это нравилось публике – в то время она могла оценить блеск сложной политико-правовой риторики. Но довольно быстро люди от неё устали – им стали нужны не слова, а радикальные решения социально-политических проблем. Этой потребности в наибольшей степени отвечала Советская власть, которая потому и победила в Гражданской войне. Власть, взявшаяся за энергичное разрешение общественных противоречий, посчитала пагубным для государства любое проявление политической оппозиции себе. Политическая деятельность упростилась, политическая ответственность приобрела суровые черты. Судебно-политические выступления адвокатов утратили мало-мальский практический смысл. Постсоветский режим, в общем-то, существенно не пересмотрел принципиальную позицию своих предшественников.

Не исключено, конечно, что адвокатура в какой-то исторический момент вновь займет положение оппозиционера, станет, в лице своих наиболее ярких представителей, обличать на судебных процессах несовершенство государственного строя и эти обличительные речи будут распространяться в средствах всенародного оповещения, а публика будет ими зачитываться. Но такое развитие событий возможно только в условиях тотального расшатывания государственной власти, предреволюционной политической ситуации, когда образованные круги населения недовольны существующей государственной машиной и их целью является слом этой машины. Но главное, такое возможно лишь в том случае, если это попустит Государь, как это было во времена последних русских царей.

В отличие от политической, профессиональная правозащитная деятельность находится всецело в правовых рамках, даже в тех случаях, когда адвокат обличает действия властей. Смешение правозащиты и политики ставит адвокатов в один ряд с разрушителями государства. Если данное государство изжило себя, и общество настроено на его слом и замену, такое отождествление ещё может быть оправдано. Но если общество не имеет сил на очередной государственный переворот, новую революцию, такая позиция может вызывать лишь негативное отношение общества и сделает и без того нелегкое положение адвокатуры ещё более тяжелым. У чиновников и так существует стойкое впечатление политической неблагонадежности адвокатов. Любое указание адвоката на нарушение закона чиновником расценивается последним как покушение на государственные устои.

Примечание. Право и политика.

Власть, принуждающая деятельность которой обеспечивает существование права, может использовать свои возможности и в собственных целях. Всякая активность и все отношения, возникающие ради завоевания, укрепления и расширения власти в человеческом обществе, – это политика. Люди могут бороться за власть, руководствуясь самыми разными соображениями – религиозными, моральными, культурными, экономическими, правовыми. Но если борьба за власть происходит ради самой власти и больше ни для чего, мы имеем дело с политикой в чистом виде. Таким образом, политика в чистом виде – это воля к власти, то есть такая стратегия поведения, которая призвана обеспечить наибольшую эффективность в достижении и расширении власти. Поскольку эта стратегия должна быть максимально гибкой, чтобы применяться в изменчивых ситуациях, мы не можем назвать политику системой норм. Воля к власти, по сути, является здесь единственной постоянной нормой, по отношению к которой все иные нормы являются преходящими и подчиненными. Носитель воли к власти, руководствующийся политикой как нормой жизни, может следовать закону и даже отстаивать его, но только до тех пор, пока это соответствует его политическим устремлениям. Совсем иное дело, когда люди добиваются власти исключительно ради осуществления каких-либо религиозных, нравственных или правовых идеалов. К сожалению, в обозримой истории такие случаи встречаются крайне редко, и господствует тип политика, готового следовать любым нормам, если это помогает достичь как можно большей власти, и отступиться от любых норм, как только они становятся ему не нужны.

Рассматривая взаимодействие права с иными нормативными системами, следует помнить, что существуют такие модели общества, в которых все эти системы, различаясь по способу подкрепления своих норм, совпадают по своему содержанию. Например, в религиозном обществе определённые правила поведения защищены не только верой в воздаяние со стороны высших сил мироздания, но и совестью верующих, их общественным мнением, их законами и волей их правительства. То же самое касается и так называемых традиционных обществ, где господствующие нормы черпаются из вековой культуры, и современного общества потребления, где господствует экономический интерес.

Паттерн. Подсудимый и политический борец.

Если подсудимый сам себя считает политическим борцом или жертвой политических репрессий, то он сам лично и должен вести себя в процессе как политический борец. Это не дело адвоката, и адвокат не должен показывать своё отношение к политическим взглядам своего подзащитного. Если подсудимый не признаёт политический режим, то он не должен признавать и судей, потому что эти судьи, по мнению политического борца, есть плоть этого режима. Политический борец должен в судебном процессе обличать не только вообще ненавистный ему политический режим, но и сам суд. А не заискивать перед судом, не обращаться к суду с бесконечными ходатайствами, в том числе как бы улучшить или ускорить судебный процесс, чтобы судьи и прокуроры с адвокатами не перетрудились.

Адвокат же должен строить свои отношения с судом по правилам судопроизводства. Адвокат не обличитель власти, что само по себе есть вид проявления неуважения к суду, а ходатай за то, чтобы судьи не нарушали закон. Если суд наи более абсолютно выполняет все предписания закона, то дела для адвоката в судебном процессе почти никакого. Но такого ещё не было. Судьи – люди. А если люди, то им свойствен абсурд.

Добавление. О всеобщих партийных доносах

Прокуроры плохие, неправильно обвиняют. Прокурорами все недовольны. Но просят именно их разобраться и приструнить политических и идеологических противников. Вот они и разбираются. Они разберутся. Когда прокуратура против вас, то она плохая, а когда против других, то хорошая. А если не против ваших врагов, то опять плохая. Получается, прокуратура – всеобщий судья. Судья над всеми. Если бы ей кто-то был недоволен, не верил ей, то и не обращался к ней. Игнорировал. К неправде нельзя идти за правдой. У неправды всегда неправда.

Добавление. Адвокатура и общественная палата.

Что такое Общественная палата? Её не было, она сейчас есть, вскоре не будет. Без неё жили и будем жить. Искусственное образование при власти государственной. Это образование придумано властью, потому что власть слышала, что есть общество и оно может революцию устроить.

Хорошо, что есть образование под названием Общественная палата. Но оно случайно, преходяще. Оно не есть из гражданского общества. Оно имитация общества, холодное отражение кривого зеркала народа. Без общественной палаты прожить можно, но без адвокатуры нельзя. Адвокатура – многоликий, разнобойный голос людей, а общественная палата – имитация обобщенного интереса народа.

Как воспринимает адвокатура Общественную палату? Казалось бы, Общественная палата должна обращаться к адвокатуре за разъяснением юридических сомнений. У нас наоборот. Адвокатура просит помощь у Общественников. О чём просит? Что адвокатов обижают? Так адвокатуру на Руси всегда обижали и будут обижать. На то она и адвокатура. Народ и кормит адвокатов за то, чтобы адвокаты жертвовали собой для народа. А адвокаты что делают? Сами бегают жаловаться. А где достоинство адвокатуры? Может быть, Общественникам надо гнать хнычущую адвокатуру? Иначе говоря, кто же будет считаться с адвокатурой, кто будет верить адвокатуре, если она слаба и трусливо прячется за спину случайного прохожего – Общественной палаты?

Добавление. Вторичность политики.

Устройство государственной жизни не является причиной хозяйственного и культурного процветания. Это доказано уже даже экспериментально – на примерах Ирака, Афганистана и проч. Политика и законы – лишь следствие, такое же, как экономиче ский бум и творческий взлет. И то, и другое, и третье обусловлены сознанием людей, отношением каждого из них к себе, друг к другу, к своему труду, к своим правам, обязанностям и проч. и проч. Если у значительной активной массы людей есть такое сознание, которое предполагает вольный рынок и демократию, то в обществе будут вольный рынок и демократия. Хотя воля и демократия не одно и то же. Если же их сознание предполагает другое устройство, то никакой просвещённый деспот, жестокий завоеватель или хитрый медиамагнат не смогут закрепить у них эти институты. Более того, вольный рынок и демократия вовсе не связаны напрямую с процветанием. Если люди хотят работать, но не видят необходимости в рынке и выборах, они будут жить лучше, чем те, кто не желает над собой контроля и хочет выбирать власть, но работать не любит. Желание трудиться, добросовестность, творческая инициатива не могут быть установлены законами, указами или чем-то в этом роде. Поэтому вся эта возня вокруг того, что у нас, дескать, не те законы или не те правители, а вот надо бы их заменить, и всё тогда пойдёт как по маслу – лишь свидетельство безнадёжной ограниченности.

И поэтому всегда странно, как те или иные, по впечатлению, неглупые и талантливые люди столь увлечены политикой. В своей увлеченности они порой доходят просто до карикатурности. Яркий пример – шум вокруг продажи того или иного средства всенародного оповещения.

Не будем спорить с тем, что новые владельцы, как правило, люди плохие, что свободу, в верности которой они клянутся, они глубоко презирают и что скорее всего они станут насаждать свои порядки самым безжалостным образом.

Но, во-первых, это всё-таки их собственность. Те, кто сегодня кричит им “не тронь”, зеркально похожи на героев Достоевского:

“На другой же день, рано утром, явились к Варваре Петровне пять литераторов, из них трое совсем незнакомых, которых она никогда и не видывала. Со строгим видом они объявили ей, что рассмотрели дело о её журнале и принесли по этому делу решение. Варвара Петровна решительно никогда и никому не поручала рассматривать и решать что-нибудь о её журнале. Решение состояло в том, чтоб она, основав журнал, тотчас же передала его им вместе с капиталами, на правах свободной ассоциации; сама же чтоб уезжала в Скворешники, не забыв захватить с собою Степана Трофимовича, “который устарел”. Из деликатности они соглашались признавать за нею права собственности и высылать ей ежегодно одну шестую чистого барыша. Всего трогательнее было то, что из этих пяти человек наверное четверо не имели при этом никакой стяжательной цели, а хлопотали только во имя “общего дела” (Бесы, 1, VI).

Во-вторых же, и это главное, средства всенародного оповещения как система “жертвами” (почему-то роль жертвы всегда так легка и так органична для некоторых людей) только эксплуатируется – не они её создали, не вносят в её развитие решающий финансовый, организационный или интеллектуальный вклад. Почему? Почему первым среди изобретателей и предпринимателей, реализующих столь важные для людей вещи, могут оказаться кто угодно, только не они? Эта среда вообще способна породить создателей подобных вещей? Они всё думают о законах, политических акциях и правителях, но никакие самые совершенные законы, самые правильные политические акции и самые мудрые правители не способны внедрить в головы людей стремление хорошо делать свою работу, стремление придумывать и воплощать что-то новое. С другой стороны, если какая-то группа людей в большинстве своём состоит из энергичных, деловитых и творческих людей, никакие махинации не смогут ей помешать. Она будет первой во всех начинаниях, остальные будут лишь поспевать за ней, адаптироваться к ней и тому подобное. Творческий труд первичен, махинации вторичны.

Изменять надо не государство, а себя. Работа должна вестись на уровне тончайших и глубочайших пластов индивидуального сознания. Если вы хотите изменить жизнь вокруг себя, займитесь своей собственной религией (в сколь угодно широком смысле этого слова).

“В общем, религия и основа государства – одно и то же: они тождественны в себе и для себя. ...Государство есть лишь свобода в мире, в действительности. Здесь, в сущности, всё дело заключается в том, каково понятие свободы, сложившееся в самосознании народа, ибо в государстве реализуется понятие свободы, и в эту реализацию в качестве её существенного компонента входит сознание сущей в себе свободы. Народы, не ведающие о том, что человек свободен в себе и для себя, живут в состоянии отупения как со стороны их государственного устройства, так и со стороны их религии. В религии и государстве – одно понятие свободы. Это одно понятие есть самое высшее из того, что дано человеку, и оно реализуется человеком. Народ, имеющий плохое понятие о Боге, имеет и плохое государство, плохое правительство, плохие законы” (Гегель. Лекции по философии религии, 7, III).