Ошибка была в другом.
Для Хрущева, выпестованного сталинской системой, которая и строилась, и функционировала в расчете исключительно на принуждение, успех любого дела был успехом правильного руководства.
Подозреваю, что даже образ, который вставал за вдохновлявшими его некрасовскими строками, будто раздваивался. Трудится, творя дивные дивы, один человек, но воля исходит от другого - его начальника, руководителя, который уже в силу одного этого больше знает, лучше понимает, имеет право требовать, контролировать и призывать к ответу.Перечитывая сейчас не один десяток знаменитых хрущевских речей, я на каждом шагу натыкался н г это трагическое противоречие. Он понимает, какую силу несет в себе слово "хочу". Он знает, миллион раз убеждался на опыте, что человек, одержимый каким-то желанием, способен проявить чудеса трудолюбия, смекалки, выносливости, найти выход из любого тупика. Самое поразительное, что именно это свойство Хрущев выше всего ценит в людях, он коллекционирует в памяти каждый эпизод, в котором оно ярко проявилось.
И когда он обращается к народу, в каждом слове сквозит этот настойчивый импульс - заставить людей захотеть, увлечь их своей мечтой, воспламенить своим страстным желанием. То, что потом стало восприниматься как несбыточные, шапкозакидательские обещания, было, если вслушаться в каждое слово, попыткой зарядить всех нас этим созидательным азартом. Не сомневаюсь: если бы эта попытка удалась, то сбылось бы и все обещанное.
Но "хочу" работает только в условиях свободы, а азарт тем и прекрасен, что снимает необходимость в понукании, в постоянном въедливом контроле. Свои личные задачи нормальный человек лучше всего решает самостоятельно. Перед этим, необходимым по логике шагом мысль Хрущева заклинивало. Сразу же после дифирамбов безграничным творческим ресурсам, заложенным в каждом человеке, он начинал с тем же пылом говорить "о более конкретном планомерном руководстве", о "повышении ответственности партийных органов за руководство всей экономикой".
Он кроил и перекраивал схемы этого руководства, подключал к каждой живой экономической клетке все больше и больше управленческих рычагов, лишая ее малейшей возможности реагировать на бесчисленные внешние сигналы, предусмотреть которые не в силах ни одна вышестоящая инстанция.Мне кажется, Хрущев сам ощущал, что это противоречие загоняет его в тупик. Но бессилен был из него выбраться.
Давайте внимательно прочитаем один эпизод из его воспоминаний.
Время - 1947 год. Тяжелейший, голодный. Хрущев на Украине, которой самой не хватает выращенного хлеба. У Сталина же другие виды на урожай: не только снабдить другие территории, где дела обстоят еще хуже, но и поддержать страны Восточной Европы - своих союзников в предстоящей войне. Хрущев - насколько это вообще возможно - пытается отстоять интересы своей республики, но добивается только одного - Сталин перестает ему доверять. Не настолько, чтобы немедленно уничтожить, но достаточно, чтобы подтолкнуть к решению жестко подкрутить гайки. Сталин смещает Хрущева на пост Председателя Совета Министров, а хозяином Украины, первым партийным секретарем, делает Кагановича, известного своим умением обстригать с баранов всю шерсть вместе со шкурой. Приезд Кагановича совпал с началом сева.