Из истории формирования российской государственной идеологии (XV - начало XX вв.)

Под государственной идеологией мы понимаем совокуп­ность идей, с помощью которых существующий политичес­кий режим обосновывает свое право на власть и которыми он руководствуется в своей повседневной деятельности.

Каждая из них может рассматриваться как сумма ценнос­тей, на которые ориентируется соответствующая социальная группа, стремясь их утвердить в данной стране. Государствен­ная власть выступает как наиболее эффективное средство ут­верждения их в обществе. Собственно именно этим вызывается столь упорная борьба за власть, которая преследует человече­ство со времен появления этой самой публичной власти^[90].

История формирования государственной идеологии в России восходит к периоду становления Русского централи­

зованного государства и впервые нашла свое отражение в по­лемике Нила Сорского (1433 - 1508 гг.) и Иосифа Волоцкого (1439 - 1515 гг.). Полемика этих известных деятелей на рубе­же XV и XVI вв. внешне затрагивала лишь вопросы церковной организации и отношений церкви с государством.

Нил Сорский осуждал статус современного ему монас­тыря, порицал форму организации черного монашества как не соответствующие целям и задачам, определившим ее воз­никновение. Сорский был сторонником раннехристианской общины, основанной на общей собственности, свободном самоуправлении, обязательности труда каждого ее члена. Он отвергал богатство (накопление имуществ). По его мнению, “сребролюбие” породило гибельный для человечества порок - “стяжание”, а задача праведного человека заключается в раци­ональном (разумном) его преодолении^[91].

Американский исследователь Р. Пайпс считает, что Нил Сорский и его соратники искали идеальную церковь, необре­мененную мирскими заботами и служащую духовным и нравс­твенным путеводным огнем для темного и греховного мира^[92].

Оппонентом “нестяжателей” выступил Иосиф Волоцкий и его последователи. Образцом для него был Сергий Радо­нежский. На него он не раз ссылался в своих работах. Иосиф умело сочетал проповедь “личного нестяжания” “с призна­нием права монастырей на владение вотчинами и эксплуата­цию чужого труда”^[93] в благих целях: “Надобе церковные вещи строити и святые иконы и святые посуды, и книги и ризи и братство кормити, и пойти и одевати и обувати и иные вся­кие нужи исполняти, и нищим и странным и мимо ходящим давати и кормити”^[94].

Иосиф Волоцкий формулировал понятие государствен­ной власти, выяснял ее происхождение, сущность и упот­ребление. Источником государственной власти он считал Божественную волю. Здесь Иосиф следовал традиционному евангельскому пониманию власти: “Нет власти не от Бога”. Но если власть имеет Божественное происхождение, то ее носи­тель - человек, а он, как и всякий человек, может ошибаться и за ошибки обязан нести ответственность. К тому же от этих ошибок может пострадать весь народ - “За государьское со­грешение Бог всю землю казнит”. Если человек, будучи постав­лен царем над людьми, “имат царствующие страсти и грехи, сребролюбие, гнев, лукавство и неправду, гордость и ярость, злейши же всех неверие и хулу, таковой царь не божий слуга, но диавол” и ему можно “не токмо не покоритися”, но и ока­зать сопротивление”^[95].

Иосиф Волоцкий тем самым впервые в русской полити­ческой литературе стал критиковать действия великого князя и считал необходимым сохранить за духовной властью исклю­чительное влияние на государство и общество.

Известно, что после Соборов 1503 - 1504 гг., на которых иосифляне одержали победу над “нестяжателями”^[96], Иван III стал ориентироваться на прочный союз с церковью.

и на свой престол вознесе”^[97]. А факт избранничества опре­деленного человека по Божественному промыслу уже лишал простых людей права критиковать великого князя. По словам Р. Пайпса, апогея своего влияния иосифлянская партия до­

стигла при митрополите Макарии, подавшем Ивану IV мысль венчаться на царство^[98].

Иосифлянином по своей идеологической ориентации был автор теории, вошедшей в историю под названием “Москва - третий Рим”, монах (или настоятель) Псковского Елеазарова монастыря - Филофей. Свои идеи он изложил в посланиях ве­ликим князьям Василию Ивановичу и Ивану Васильевичу и псковскому наместнику Михаилу Григорьевичу Мисюрю-Му- нехину. Надо отметить, что идеи посланий в целом не были новыми, они уже носились в воздухе, и Филофей лишь сумел четко сформулировать направление умов своей эпохи.

Наиболее подробно Филофей разработал вопрос о роли и значении для России единой царской власти. В Послании к великому князю Василию Ивановичу он возвел его династи­ческое начало к Византии, и продолжал выяснять сущность царской власти. Царь, писал он, “поставлен есть от Бога”, он есть “высокостолпнейший” государь и самодержец, бого­венчанный христианский царь. Он должен быть подлинным властелином над своими подвластными, ибо “который царь не властвует над подвластными его”, тот не избегнет суровой Божьей кары^[99].

Царь должен быть строг ко всем, кто отступает от “прав­ды”, поскольку он - “слуга бо есть божий в наказание согре­шающим, а поставлен есть от Бога на всех творящих обиду и содевающих неправду”. Он же должен быть справедлив в отно­шении всех своих подданных. Он обязан “утешить плачущих и вопиющих... избавить обидимых от руки обидящих их”, то есть проявить полную заботу о “малых сих”.

По мнению исследователя из ФРГ Л. Люкса, идея “госу­дарства правды” очень быстро нашла своих сторонников во всех сословиях российского общества.

менем трансформировалась в идею социальной справедливос­ти, с которой большевики пришли к власти в 1917 году^[100].

Филофей высказывался за безоговорочное подчинение царской власти со стороны ее подданных. Они обязаны “го­сударю... верою служити и правдою и покорением”^[101]. Он же впервые высказался в пользу превышения светской власти над духовной, но оставил за духовными пастырями право го­ворить “правду” лицам, облеченным властью.

В Посланиях Филофей поднялся до понимания истори­ческого процесса политического развития России. Анализи­руя последствия падения Константинополя, он пришел к вы­воду, что суверенное Московское государство самим Богом избрано для утверждения авторитета православной религии: “Все христианские царства. придоша в конец и снидошася во едино царство нашего государя”. Осуществилось де древнее пророчество: “два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвер­тому не быти”. Православие казалось Филофею единственно правильной верой, обеспечивающей человеку путь к спасе­нию, а государству - к процветанию^[102]. Поэтому представляется верным положение Л. Люкса о том, что “теория Третьего Рима должна была вдохновить московских царей не на покорение мира, а на защиту чистоты и внутренней силы православия”^[103].

Теория Филофея была не только усвоена современника­ми, но и входила в состав самых разнообразных официаль­ных документов. Она была признана Русской православной церковью и государственной властью, оказала огромное вли­яние на развитие русской политической мысли. По словам Н.А. Бердяева, “русская национальная мысль питалась чувс­твом богоизбранности и богоносности России”^[104]. Доктрина

о Москве как Третьем Риме стала идеологическим базисом образования московского царства. Царство собиралось и оформлялось под символикой мессианской идеи^[105]. Более того, после Октябрьской революции произошло, по мнению Бердяева, “изумительное” событие в судьбе русского народа: “Вместо Третьего Рима в России удалось осуществить Третий Интернационал и на Третий Интернационал перешли многие черты Третьего Рима^[106].

Идеи, изложенные Филофеем, нашли свое развитие в политической доктрине Ивана IV, которую он сформулировал в посланиях князю А. Курбскому и другим лицам.

Родословие русских князей царь начинает исчислять от римского императора (“Августа-кесаря”), и возводит его че­рез брата Августа - Пруса к Рюрику - родственнику в четыр­надцатом колене, - за которым следует перечисление великих киевских и московских князей. “Самодержавство Российского царства началось по божьему изволению от великого князя Владимира. до нас, смиренных скипетродержателей Россий­ского царства”, - писал Иван IV^[107]. Он именует неоднократно себя “величайшим христианским государем”, не признает ни­каких пределов в реализации верховной власти. Это нашло свое отражение в послании от имени боярина М.И. Воротын­ского к польскому королю Сигизмунду II Августу, где Иван Грозный так определил форму власти: “ведь вольное царское самодержавие наших великих государей - не то, что ваше убо­гое королевство: нашим государям никто ничего не указыва­ет. потому что наши государи - самодержцы божьей милос­тью сидят на престоле. никто из вольных самодержцев не сменяет на престоле, не ставит и не утверждает”^[108].

Иван IV обосновывал даже право судить и наказывать не только за действия, но и за помыслы, потому что они “еще опаснее”, от них “все царства распадутся от беспорядка и меж­доусобных браней”^[109]. При этом царь отрицал какую-либо от­ветственность государя перед своими подданными, ибо она возможна только перед Богом.

Следующим важным этапом в развитии государствен­ной идеологии стали реформы Петра Великого и потребность обоснования перехода страны в новое качество - рождение империи. 22 октября 1721 года сенаторы П. Толстой, П. Ап­раксин, Д. Голицын, Г. Головкин, Г. Долгоруков, Д. Кантемир, А. Матвеев, А. Меньшиков и П. Шафиров обратились к Петру I со словами:

“Всемилостивейший государь!

Понеже труды вашего величества в произведении нашего отечества и подданного вашего всероссийского народа всему свету известны...

Святейший Синод в том с нами согласен”^[110].

Принятие Петром I титула императора свидетельство­вало об укреплении самодержавия в России, возрастании престижа власти монарха. В обоснование государственнос­ти императорской России наибольший вклад внес Феофан Прокопович, автор “Духовного регламента” и “Правды воли монаршей”.

Ф. Прокопович в своих работах опирался на современные ему политические теории, появившиеся в Европе, и прежде всего на концепцию естественного права, в которой власть выводится из заключаемого формально договора или молча признанного всеми, в соответствии с которым люди добровольно подчиняют­ся определенной власти. С заключением договора образуется го­сударство, власть которого становится абсолютной ввиду отказа от всех своих прав со стороны подданных. Отсюда неограничен­ная власть государя, подданные которого уже не могут пользо­ваться какими-либо политическими правами.

По мнению Прокоповича, русские люди в прошлом так­же заключили договор, в котором выразилась “воля народная, аще и не словом, но делом изъявленная: согласно вси хощем, да ты к общей нашей пользе владеши над нами вечно, т.е. по­неже смертен еси тогда по тебе ты же сам впредь да оставля- еши нам наследного владетеля, мы же единожды воли нашей совлекшеся, никогда же оной впредь, ниже по смерти твоей, употребляти не будем, но как тебе, так и наследникам твоим по тебе повиноватися клятвенным обещанием одолжаемся в наших по нас наследников тымжде долженством обязуем”^[111].

Пытаясь согласовать договорную теорию и идею о про­исхождении власти от Бога, Прокопович выводит формули­ровку: “глас народа - глас Божий”. “Народное согласие, - пи­сал он, - всегда и везде есть следствие премудродействующего смотрения Божия”.

Последствия договора для народа состояли в том, что он должен “без прикословия и роптания вся от самодержца пове- леваемое творити”, то есть исходящие от него законы и уста­вы исполнять “не токмо страхом гнева властительского, но и страхом гнева Божия”. В результате договора народ лишается права “судити государя своего”, “понеже бо нарицается и есть верховная, высочайшая и крайняя власть, то како может зако­

нам человеческим подлежати; аще бы подлежала, не была бы верховная”. Прокопович делает также вывод, что государь не­ответственен перед народом: “явственно Дух Святой, научая подданных совершенного царям повиновения, показует, что власть царская весьма в повелениях и деяниях своих свободна есть и ничьему истязанию о делах своих не подлежит”^[112].

Ф. Прокопович подчеркивал, что народ не может “пове- левати что-либо монарху своему”. Истинность данного поло­жения доказывалась ссылкой на слова римского императора Валентиниана, сказанные им войску: “Меня избрати импера­тором было в вашей воле, но когда уже избрали меня, сие, чего желаете, не в вашей, но в моей воле есть; вам, яко подданным, подобает тихо, мирно пребывать, мне же, яко императору, смотреть надлежит, что есть на потребу”^[113].

В то же время Прокопович считает, что договор нала­гает определенные обязательства и на государя. Так, вся его деятельность должна иметь конечной целью “всенародную пользу”. При этом монарх может принимать, как стало модно говорить в наше время “непопулярные решения”, но лишь бы “народу не вредно и воле Божьей не противно было”.

Идеи Ф. Прокоповича получили развитие в трудах импе­ратрицы Екатерины II. В письме князю Вяземскому она в обос­нование самодержавия ссылалась на географический фактор: “Российская империя столь обширна, что кроме самодержав­ного государя, всякая другая форма правления вредна ей, ибо все прочие медлительны в исполнениях и многое множество страстей разных в себе имеют, которые все к раздроблению власти и силы влекут, нежели одного государя, имеющего все способы к пресечению всякого вреда и предпочитающего об­щее добро своему собственному”^[114].

В 1767 г. императрица созвала специальную комиссию по составлению нового Уложения и подготовила для нее спе­циальный Наказ, который ярко отразил существо политики, проводимой Екатериной II внутри страны, содержал полити­ческую доктрину ее царствования. Центральной идеей Нака­за стала защита самодержавной власти. При этом Екатерина постоянно ссылалась на высказывания западноевропейских философов-просветителей. В частности, идея о необходимос­ти монархии для стран с большой территорией заимствована у Шарля Монтескье, считавшего, что республика мыслима только в малых государствах. Сохранилось свидетельство, что в 1782 г. Екатерина II сказала своим приближенным: “Я в душе республиканка и деспотизма ненавижу, но для блага народа русского абсолютная власть необходима”^[115].

Другую причину для самодержавия в России Екатерина II видела в том, что “лучше повиноваться законам под одним гос­подином, чем угождать многим”. При этом целью самодержа­вия должно быть не стремление отнять “естественной воль­ности у людей”, а направить их действия “к получению самого большого от всех добра”. Свобода, подчеркивала императрица, есть право делать все, что не запрещено законами, но законы должны запретить то, что “может быть вредно или каждому особенно, или всему обществу”. По словам Екатерины II, поли­тическая свобода есть “спокойствие духа, вытекающее из мне­ния, которое каждый имеет о своей безопасности”. Для этого нужно такое правительство, при котором каждый гражданин не боялся другого, а все боялись только одних законов^[116].

Идеологические позиции правящих кругов Российской империи претерпели в первой трети XIX в. значительные пе­ремены. Идеология абсолютизма XVIII в. базировалась на иде­ях естественного права и просвещения, но после Французской

революции они оказались неприемлемыми и даже опасными. Основанные на этих идеях реформы управления не увенча­лись успехом.

Впоследствии чиновником Министерства внутренних дел было отмечено: “В начале XIX в. у нас пользовалась большим влиянием идеология, основанная не на фактах русской дейс­твительности, а на французской просветительной литературе XVIII столетия. Эта идеология не считалась с историческими особенностями народной жизни, отличалась космополи­тическим, отвлеченным характером и полагала, что увраче­вать общественные язвы и достигнуть благоденствия народов легко, если улучшить государственный механизм, с помощью принципов Монтескье и искоренить народные предрассудки путем правильного образования. Но то, что казалось таким простым и логически прозрачным в теории, было не так легко осуществить на практике, что и обнаружилось при попытках государственных реформ, построенных на принципах космо­политического идеализма”.

В начале XIX в. в поисках новой идеологии была предпри­нята попытка опереться на опыт Запада, где церковь имела лучшую организацию. В России была разрешена деятельность иезуитов. Французский эмигрант Жозеф де Местр в письмах к министру народного просвещения графу А. К. Разумовскому и обер-прокурору Св. Синода кн. А. Н. Голицыну рекомендовал пойти по пути распространения католицизма как основной опоры самодержавия^[117].

В декабре 1812 г. Александр I утвердил всеподданнейший доклад А.Н. Голицына, в котором содержался план открытия в России по западноевропейскому образцу Библейского обще­ства, первоначально для издания книг Ветхого и Нового заве­та для лиц неправославного населения России^[118].

В 1815 г. в Париже был подписан специальный Акт Свя­щенного Союза, который вменял государям в обязанность “считать себя членами единой семьи народа Христианско­го”, то есть провозглашался принцип вневероисповедного христианства.

Спустя два года в России учреждается Министерство ду­ховных дел и народного просвещения. Результатом этого шага стало объединение под одной крышей и фактическое уравне­ние в правах ранее самостоятельных - Министерства народ­ного просвещения и Главного управления духовных дел инос­транных исповеданий и высшего учреждения - Святейшего Синода. Вслед за понижением статуса православной церкви, в соответствии с принципом религиозного космополитизма дела “по части всех религий, как различных исповеданий хрис­тианских, так и прочих всякого рода” передавались в ведение Департамента духовных дел указанного Министерства духов­ных дел и народного просвещения. А если учесть, что глава министерства, князь А. Н. Голицын, одновременно был пре­зидентом Библейского общества, то можно понять как все это было оскорбительно для православия.

Тем временем, верное идее “сближения церквей” Библейс­кое общество наращивало выпуск и распространение западно­европейской религиозно-мистической литературы. Всего за 12 лет существования общества в России им было издано 876106 экземпляров одной только Библии. В отчете общества за 1818 год говорилось: “Небесный союз веры и любви, учрежденный посредством библейских обществ в великом христианском се­мействе, открывает прекрасную зарю брачного дня христиан и то время, когда будет един пастырь и едино стадо, т.е. когда будет одна божественная христианская религия для всех”^[119].

Библейское общество было закрыто новым российским императором Николаем I по решительному требованию пра­

вославного духовенства в 1826 году. Еще ранее прекратило свое существование Министерство духовных дел и народного просвещения.

Продолжением поиска государственной идеи стало ос­мысление исторического опыта, определение места России в меняющемся мире. Наиболее серьезную попытку в этом направлении предпринял крупнейший историк первой по­ловины XIX в. Н.М. Карамзин в своей знаменитой “Записке о древней и новой России.”. Анализируя крупные реформы в прошлом, поступки царей, Карамзин весьма критически оценивал многие их деяния. Так, Петра I он осуждал за навя­зывание России иностранных порядков, за стремление “сде­лать Россию - Голландией”^[120]. Его советники, писал Карамзин, все европейское завышали до небес, с презрением относясь к обычаям, традициям российского народа. “При царе Михаиле или Федоре вельможа российский, обязанный всем Отечест­ву, мог ли бы с веселым сердцем навеки оставить его, чтобы в Париже, в Лондоне, Вене спокойно читать в газетах о наших государственных опасностях? Мы стали гражданами мира, но перестали быть гражданами России. Виною Петр”^[121].

Подверг Карамзин критике и многие действия Александ­ра I: “Если история справедливо осуждает Петра I за излиш­нюю страсть его к подражанию иноземным державам, то оно в наше время не будет ли еще страшнее?”^[122]. Историк делает вывод: “Державы, подобно людям, имеют определенный век свой: так мыслит философия, так вещает история. Благоразумная сис­тема в жизни продолжает век человека, - благоразумная сис­тема государственная продолжает век государств. Дворянс­тво и духовенство, Сенат и Синод как хранилище законов, над всеми - государь, единственный законодатель, единственный

источник власти. Вот основание российской монархии, кото­рое может быть утверждено, или ослаблено правилами цар- ствующих”^[123].

Одновременно с формированием новой государствен­ной идеологии продолжались попытки обосновать право на власть. Важным шагом на этом пути стало стремление опе­реться на законность.

Видимо, не случайно вступительная часть манифеста об образовании Государственного совета имела такие слова: “Ис­тинный разум всех сил усовершений состоял в том, чтоб по мере просвещения и расширения общественных дел учреж­дать постепенно образ управления на твердых и неприменяе- мых основаниях закона”^[124].

Внешним выражением заинтересованности абсолют­ной монархии в юридическом оформлении существующего государственного строя стала кодификация законов, прове­денная на рубеже 20 - 30-х гг. XIX века. В “Предложениях к окончательному составлению законов”, переданных Спе­ранским Николаю I, намечалось выделить “коренные, или основные (фундаментальные), законы о наследии престола, о порядке законодательства и о правах разным состояниям от самодержавной власти присвоенных”^[125]. Чиновники спе­циально созданного второго отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии за короткий срок проделали грандиозную работу. В 1830 г. была завершена публикация Первого Полного собрания законов Россий­ской империи (45 томов, 30600 документов), а спустя два года вышли 15 томов первого издания “Свода законов Рос­

сийской империи”^[126]. Позднее, в 1845 г., было издано “Уложе­ние о наказаниях уголовных и исправительных”.

При подготовке “Основных законов” использовались та­кие законодательные акты, как Воинский устав 1716 г., Мор­ской устав 1720 г., Духовный регламент 1721 г., Манифест 1766 г. о созыве депутатов в Уложенную комиссию, Акт о по­рядке престолонаследия и Учреждение об императорской фа­милии 1797 г., Манифест об образовании Государственного Совета 1810 г. и др.^[127] Их основные положения были обобще­ны, по-новому сформулированы и составили новый законо­дательный акт, главной идеей которого стало подтверждение незыблемости существующего строя - Российской империи во главе с самодержавным и неограниченным монархом.

Долгие годы было принято считать, что крестным от­цом новой государственной идеологии, основанной на чис­то “национальной” и “самобытной” основе был чиновник (а впоследствии министр) ведомства народного просвещения С.С. Уваров, предложивший в 1832 году известную триединую формулировку “Православие, самодержавие и народность”^[128]. Но это далеко от истины.

Еще накануне Отечественной войны 1812 г. вокруг сестры Александра I Екатерины Павловны стал складываться круг лю­дей недовольных политикой ее венценосного брата. Екатерина Павловна жила тогда в Твери со своим мужем, принцем Геор­гом Ольденбургским, Тверским, Новгородским и Ярославским генерал-губернатором и главным директором Главного управ­ления водяных и сухопутных путей сообщения. По ее просьбе

в 1811 г. Н.М. Карамзин пишет “Записку о древней и новой России.” и в марте того же года великая княгиня представля­ет историка Александру I. После беседы каждый из них остал­ся при своем мнении. Император еще мечтал о либеральных реформах, затрагивающих и политические институты, а Ка­рамзин говорил о незыблемости существующего строя. Вряд ли Александр I остался доволен его “Запиской”. Однако для нас важно то, что именно здесь впервые четко прозвучали некоторые идеи, которые потом стали определяющими в го­сударственной доктрине почти до конца XIX столетия. “Все мудрые законодатели, - писал Карамзин, - принуждаемые изменять уставы политические, старались как можно менее отходить от старых”^[129]. “Государство может заимствовать от другого полезные сведения, - подчеркивает он, - не следуя ему в обычаях. Пусть сии обычаи естественно изменяются, но предписывать им Уставы есть насилие.”^[130].

В обоснование и развитие новой государственной идеологии внесли свой вклад многие выдающиеся умы России. И не столь важно, что они в тот или иной момент были весьма критически на­строены по адресу царской бюрократии и проводимой ею с согла­сия императора внутренней и внешней политике. Главное - в сути того, что обосновывалось. Например, А.С. Пушкин в начале 30-х годов писал: “Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европой, .история ее требует другой мысли, другой формулы”^[131]. Ему вторил В.Г. Белинский: “Россию нечего сравнивать с старыми государствами Европы, которых история шла диаметрально про­тивоположно нашей и давно уже дала и цвет и плод”^[132].

А.С. Хомяков доказывал идею нравственного превосходс­тва византизма как истинной традиции христианства, усвоен­

ной русской допетровской культурой. Кстати, Хомяков и его единомышленники были убеждены в том, что Россия свернула со своего исторического пути именно в ходе реформ Петра I и к его деятельности относились отрицательно. Практически все они видели основу русской самобытности в православии, с его приоритетом духовных, нравственных потребностей над материальными в противовес не знающего пределов ра­ционализму Запада. Второй особенностью России они виде­ли “соборность”, коллективизм, противостоящий западному индивидуализму.

Вот почему они опасались, что бездумное копирование исторического опыта Запада, насаждение выработанных в иных условиях правил общественного устройства, культуры и быта будут иметь катастрофические последствия для Оте­чества. К.С. Аксаков выразил эту мысль так: “Опасность для России одна: если она перестанет быть Россиею”^[133].

Во второй половине XIX в. наиболее ярким защитником уваровской триады был обер-прокурор Святейшего Синода К.П. Победоносцев, подчеркивавший постоянно в своих ста­тьях и письмах императору, что “власть государственная. ут­верждается не на ином чем, как на единстве духовного самосо­знания между народом и правительством, на вере народной. ,”^[134]. Ему вторил министр внутренних дел Д.А. Толстой в своем до­кладе Александру III в 1886 г., что при осуществлении реформы надлежит руководствоваться не отвлеченными принципами или чуждыми идеалами западноевропейской государственной теории и практики, а ясным пониманием коренных, самостоя­тельных основ русской государственной жизни.

Начало XX в. внесло существенные изменения в вопросы го­сударственной идеологии. Первым под удар была поставлена идея самодержавия. В условиях углубляющегося кризиса в стране министр внутренних дел П.Д. Святополк-Мирский поста­

вил в ноябре 1904 г. перед императором вопрос об участии выборных от населения лиц в законотворчестве. Николай II ответил отказом, однако министр поручил одному из чинов­ников МВД С.Е. Крыжановскому подготовить законопроект о преобразовании внутреннего строя империи. Существенной частью проекта являлось включение в Государственный совет наряду с членами по назначению, выборных представителей от губернских земских собраний и городских дум.

После известного “кровавого воскресенья” 9 января 1905 г. окружение Николая II все настойчивее внушало ему мысль о неизбежности представительных учреждений в России. 31 ян­варя министр земледелия и государственных имуществ А.С. Ермолов в личной беседе с императором прямо заявил, что ус­покоить страну сможет лишь созыв выборной земской Думы. 18 февраля в рескрипте на имя нового министра внутренних дел А.Г. Булыгина император провозгласил намерение при­влечь избранных от населения лиц к участию в предваритель­ной разработке законодательных предположений.

В ходе двухчасовой беседы с императором в мае 1905 г. восходящая звезда умеренно-либеральной части российского общества А.И. Гучков высказался за немедленный созыв Зем­ского Собора. При этом он рекомендовал не тратить времени на разработку нового избирательного закона. Поскольку все группы населения имели свои местные представительства, то они могли бы направить делегатов прямо в Земский собор.

Рост революционного движения вынудил Николая II подписать 17 октября 1905 г. манифест “Об усовершенствова­нии государственного порядка”, в котором признавалось, что будущая Государственная Дума будет законодательным уч­реждением. Государственная канцелярия и Совет министров подготовили новую редакцию “Основных государственных законов”, которая была обсуждена на царскосельском совеща­нии в апреле 1906 г. и утверждена Николаем II. В новой редак­ции ст. I формулировка “Император российский. есть монарх

самодержавный и неограниченный” звучала так: “Императору всероссийскому надлежит верховная самодержавная власть”^[135].

Таким образом термин “неограниченный” из текста “Ос­новных законов” исчез и хотя последующие статьи подтверж­дали незыблемость многих прав российского монарха в сфере законодательства, верховного управления, назначения высших чиновников, произошли существенные перемены в государс­твенном строе. Это понимали в широких слоях обществен­ности, это понимал Николай II, стремившийся в последующие годы взять реванш за свое поражение в 1905 г., но что-либо из­менить было уже поздно. Как писал С.Ю. Витте в своем докла­де: “Россия переросла форму существующего строя. Она стре­мится к строю правовому на основе гражданской свободы”^[136].

В ходе революции серьезный удар был нанесен и по второй со­ставной части государственной идеологии - православию. Еще 12 декабря 1904 г. появился указ, провозглашавший большую веротерпимость в России. А всего в годы революции было из­дано 24 закона и указа, касавшихся религиозных вопросов. Веротерпимость стала одной из форм реализации широких гражданских свобод, провозглашенных манифестом 17 ок­тября. Выступая 6 марта 1907 г. в Государственной Думе 2-го созыва с программой деятельности правительства в области совершенствования законодательства, П.А. Столыпин заявил, что вносит в обе “палаты” российского парламента ряд законо­проектов в целях укрепления начал веротерпимости, а именно определяющих переход из одного вероисповедания в другое, беспрепятственное богомоление, сооружение молитвенных зданий, образование религиозных общин, отмену связанных исключительно и с исповеданием ограничений и т.п.^[137]

Вполне понятно, что реализация этих законов затрагивала преимущественно неправославные исповедания и объектив­но подрывало существующие позиции православной церкви. Более того, государство в глазах церкви утрачивало значение государства православного. Не случайно именно в эти годы в церковных кругах все чаще поднимался вопрос о восстанов­лении в России патриаршества и известного дистанцирования от светской власти.

родность. При этом важно отметить, что главное - это не потеря авторитета монарха в силу широчайших репрессий пе­риода борьбы с революцией 1905 - 1907 гг., а тот факт, Наконец, дала трещину и третья составляющая государственной идеоло­гии - начто сама власть уже не могла опираться на веру народа в существующий строй, а видела выход в создании в деревне класса собственников, который будет поддерживать монар­хию в силу материальных интересов, то есть принципиально менялся характер связи между властью и обществом. В 1909 г. в интервью газете “Волга” П.А. Столыпин прямо заявил о том, что “создание крепкого единоличного собственника - на­дежнейшего оплота государственности и культуры” является важнейшей задачей правительства”^[138].

Таким образом, уваровская триада ушла в прошлое, но в отличие от времен Петра I, Екатерины II, Николая I само­державие начала XX столетия не сумело выдвинуть новой привлекательной хотя бы для власть имущих и части ин­теллигенции государственной доктрины. Результатом стала смута: три революции и гражданская война. Русский фило­соф Л.С. Франк писал: “Всякий строй возникает из веры в него и держится до тех пор, пока хотя бы в меньшинстве его участников сохраняется эта вера, пока есть хотя бы отно­сительно небольшое число “праведников” (в субъективном смысле слова), которые бескорыстно в него веруют и само­

отверженно ему служат”^[139]. У Российской империи в февра­ле-марте 1917 года не оказалось защитников. Империя была разрушена прежде всего в результате перерождения и наци­онального вырождения ее образованного и правящего слоя (т.е. интеллигенции).

6.2.