Дарвиновский клин

Я РОДИЛСЯ в 1945 году. Когда человек моего воз­раста пытается дать прогноз о том, что случит­ся через сто лет, он может не бояться, что друзья под­нимут его на смех, если это пророчество не сбудется.

Разумеется, если задать этот же вопрос сегодня, бо­лее 99^ процентов моих коллег указали бы на Ада­ма Смита. Мои представления о значении сыгранной Дарвином роли ничуть не умаляют моего восхище­ния Смитом. Наоборот, любой взятый наугад отры­вок из «Богатства народов» — великой работы этого шотландского морального философа XVIII века— по-прежнему заставляет меня изумляться глубине и размаху его идей.

Сам Чарльз Дарвин явно не был невеждой, одна­ко мало кто за пределами биологических и экономи­ческих факультетов связывает его имя с экономиче­скими идеями. Однако те, кто внимательно изучал дарвиновскую теорию эволюции, не станут отрицать, что в реальности на Дарвина оказали глубокое влия­ние такие экономисты, как Томас Мальтус и Давид Рикардо. Мальтус был учеником Смита, а источни-

43

ДАРВИНОВСКАЯ ЭКОНОМИКА

ком взглядов Рикардо во многом служило «Богат­ство народов». И если мое предсказание оправдает­ся, то поклонники Смита все равно смогут с полным на то правом называть его прадедушкой экономики.

В основе моего предсказания лежит тонкое, но чрезвычайно важное различие между тем, как Смит и Дарвин понимали процесс конкуренции. В наше время Смита в основном помнят по его теории «не­видимой руки», утверждающей, согласно некоторым из его нынешних последователей, что безликие ры­ночные силы направляют поведение алчных инди­видов таким образом, чтобы оно приносило макси­мальное благо для общества. Как отмечалось в главе 1, такое толкование является чрезмерным упрощени­ем.

Дарвин придерживался принципиально иной точ­ки зрения на процесс конкуренции. Из своих наблю­дений он вынес убеждение в том, что интересы от­дельных животных нередко вступают в глубокий конфликт с интересами всего вида как целого. Я уве­рен, что рано или поздно «невидимая рука» будет рассматриваться как особый случай более общей тео­рии Дарвина. Многие из излюбленных убеждений ли­бертарианцев, полностью укладывающихся в рамки идей Смита, находятся в решительном противоречии со взглядами Дарвина.

ГЛАВА 2. ДАРВИНОВСКИЙ КЛИН

Сила и слабость «невидимой руки»

Несмотря на все это, теория «невидимой руки» остается подлинно революционным прорывом, тем более что задним числом она кажется совершенно очевидной. С какой стати бизнесмен станет разра­батывать новый товар, который будет привлекатель­ным для потребителей? Для чего он прилагает такие усилия к оптимизации производственного процесса, направленной на снижение затрат? Только для того, как понимал Смит и, несомненно, многие его пред­шественники, чтобы заработать больше денег. Чего не улавливали другие, так это реакции конкурентов на подобные действия и соответствующей динами­ки этого процесса, приводящей к совершенно иным последствиям, нежели те, что замышлялись изна­чально.

Если какой-либо производитель разработает бо­лее дешевый\'способ производства данного товара, он сможет немного снизить отпускную цену и отобрать у своих конкурентов часть рынка. В краткосрочном плане его прибыль, как он и надеялся, резко возрас­тет. Однако утрата конкурентами своей доли рын­ка послужит для них мощным стимулом к внедре­нию аналогичных инноваций.

«Богатство народов» было издано в 1776 году—ме­нее 250 лет назад, и мы все это время не перестаем по­ражаться проницательности Смита с его идеей «не­видимой руки». Тысячи блестящих умов в течение веков наблюдали те же процессы, которые стали ос­новой для его теории, но никто не сумел оценить их

\' 44

45

ДАРВИНОВСКАЯ ЭКОНОМИКА

ГЛАВА 2. ДАРВИНОВСКИЙ КЛИН

значение. Это не удалось ни Аристотелю, ни Копер­нику, ни Ньютону.

Сам Смит прекрасно понимал, что нерегулируе­мые рыночные процессы не всегда приводят к опти­мальным результатам. Те рыночные сбои, которые он исследовал, по большей части были связаны с заку­лисными интригами крупнейших бизнесменов, обла­давших достаточным влиянием. Так, писал он, «Рас­ширение рынка и ограничение конкуренции всегда отвечают интересу торговцев... класса, интересы ко­торого никогда полностью не совпадают с интереса­ми общества, который обычно заинтересован в том, чтобы вводить общество в заблуждение и даже угне­тать его, и который действительно во многих случа­ях и вводил его в заблуждение и угнетал»1.

По мнению Смита, рыночные сбои происходят из-за отсутствия эффективной конкуренции — напри­мер, тогда, когда фирма неверно информирует кли­ентов о качестве своей продукции или снижает цены для того, чтобы вытеснить своих конкурентов с рын-,# ка, а сразу же после этого вновь их поднимает. По­добные злоупотребления были широко распростра­нены в эпоху Смита; сейчас они встречаются реже, но все равно остаются заметной деталью экономиче­ского пейзажа.

Социальные критики левого толка издавна ука­зывали на антиконкурентное поведение как на ключ к пониманию рыночных сбоев. Например, покойный .Джон Кеннет Гэлбрейт подчеркивал различие между «традиционной схемой» в понимании современных последователей Адама Смита и «пересмотренной схе­мой», более точно, по его мнению, отражающей со­временные рыночные процессы2.

ционной схеме, потребители входят на рынок, имея вполне сформировавшиеся предпочтения, и фирма старается удовлетворить их требования в наиболее полной степени и по наиболее низкой цене. Однако, в соответствии с пересмотренной схемой Гэлбрейта, могущественные корпорации сперва решают, какие товары им будет удобнее и прибыльнее выпускать, а затем при помощи рекламщиков с Мэдисон-авеню убеждают потребителей в том, что им нужны имен­но эти товары.

Многие экономисты скептически относятся к этим рассуждениям, ссылаясь на известные примеры кор­поративных провалов, таких как история с автомоби­лем Edsel, произошедшая при жизни самого Гэлбрей­та3. Концерн Ford с большой помпой анонсировал эту новую марку в сентябре 195/ г- Она была назва­на в честь Эдзела Б. Форда, сына основателя концер­на Генри Форда, а грандиозная кампания по ее рекла­ме включала даже специальную телепередачу The Edsel Show, транслировавшуюся на всю страну. Однако по­купатели не проявили большого интереса к автомо­билю, и его производство было прекращено в 1960 г.

Совсем недавно фирма Microsoft истратила почти миллиард долларов на разработку и рекламу Kin — смартфона, предназначенного для молодежного рын­ка. Этот телефон, появившийся в магазинах в апреле 2ою г., был тихонько убран с прилавков спустя все­го лишь сорок пять дней из-за катастрофически низ­ких продаж.

Невзирая на эти провалы, рекламные кампании, несомненно, способны формировать вкусы потре-

1. Adam Smith, An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations,

State College, PA: Perm State University, 2005, p. 213; Адам Смит. Богатство народов. С. а8а.

2. Гэлбрейт излагает эти идеи в двух широко обсуждаемых книгах:

46

John Kenneth Galbraith, The Affluent Society, Boston: Houghton Mifflin, 1956; John Kenneth Galbraith, The New Industrial State, Bos­ton: Houghton Mifflin, 1967; Джон Кеннет Гэлбрейт. Новое инду­стриальное общество. Избранное. М.: ЭКСМО, 2ОО8. 3- Подробнее об истории марки Edsel см.: Thomas Bonsall, Disaster in Dearborn: The Story of the Edsel, Stanford, С A: General Books, 2002.

47

ДАРВИНОВСКАЯ ЭКОНОМИКА

бителей. Однако, с точки зрения скептиков, сомне­вающихся в силе рыночных механизмов, рекламные трюки — это палка о двух концах. Движущей силой, стоящей за «невидимой рукой», служит алчность, и производители, продавая второсортный товар по завышенным ценам, играют на руку конкурентам. Если те сумеют донести до сведения потребителей, что в наличии имеется более качественная и дешевая модель, то смогут очень неплохо заработать. Совре­менные методы маркетинга, безусловно, позволяют справиться с этой задачей. Конкуренция в наши дни еще явно далека от совершенства, но все же совре­менные рынки намного ближе, чем во времена Ада­ма Смита, к рынку с совершенной информацией, ра­ботающему без трений.

Индивидуальные и групповые интересы не всегда совпадают

Дарвин изучал конкуренцию, наблюдая не за торгов­цами, а за поведением отдельных представителей ра­стительного и животного мира. Несмотря на это, он пришел к выводу о существовании между двумя эти­ми сферами глубокого сходства. Проведенный Дар-вином анализ позволяет обнаружить системный изъ­ян в динамике конкуренции. Выявленные им сбои проистекают не из недостаточной конкуренции, а из самой логики этого процесса. Ключевая предпо­сылка его теории состоит в том, что естественный от­бор способствует закреплению таких признаков и по­ведения, которые повышают репродуктивный успех их носителей. Если какой-либо признак способству­ет выживаемости данной особи и ее размножению, он будет передаваться от поколения к поколению. В противном случае он постепенно исчезнет. Как признавал Дарвин, во многих случаях тот же при­знак, который отвечает интересам отдельной особи, отвечает и интересам всего вида. Но при этом Дар-

•48

ГЛАВА 2. ДАРВИНОВСКИЙ КЛИН

вин понимал, что многие признаки, полезные для отдельной особи, оказываются вредными для вида в целом.

К признакам первого типа относится, например, скорость бега газели. Взрослые газели могут в тече­ние долгого времени бежать со скоростью 30 миль в час (около 50 км/ч) и совершать кратковременные рывки со скоростью до 6о миль в час (юо км/ч).

Поскольку фактором, повышавшим скорость бега газелей в следующих поколениях, была угроза со сто­роны хищников других видов, то этот признак не служил причиной конфликта между интересами от­дельных газелей и интересами газелей как вида4. До некоторого момента повышение скорости дава-

4- Это утверждение требует оговорки, поскольку вероятность по­гибнуть в когтях хищника определяется не абсолютной, а от­носительной скоростью газелей по сравнению друг с другом. Можно вспомнить старый анекдот про туриста, который про­сыпается среди ночи и видит, что его товарищ торопливо на­тягивает кеды, а к лагерю приближается разъяренный мед­ведь. «Зачем ты обуваешься? —спрашивает первый турист.— Разве ты не знаешь, что медведя тебе все равно не обогнать?».

49

ДАРВИНОВСКАЯ ЭКОНОМИКА

ГЛАВА 2. ДАРВИНОВСКИЙ КЛИН

ло преимущества как отдельным особям, так и виду в целом. Таким образом, применительно к этому кон­кретному признаку логика дарвиновского естествен­ного отбора вполне соответствует параллельной ло­гике «невидимой руки» Смита, предсказывающей появление инноваций, снижающих затраты, и новых привлекательных товаров.

Однако многие другие признаки повышают репро­дуктивный успех отдельных особей, в то же время су­щественно снижая приспособленность вида в целом. В первую очередь это относится к тем чертам, кото­рые дают индивидам преимущества в непосредствен­ном состязании с другими особями того же вида.

В качестве примера можно привести гигантские рога лося. Они выполняют роль оружия, но исполь­зуются не для защиты от хищников, а в брачный се­зон, когда самцы ведут друг с другом борьбу из-за самок. В этих боях имеет значение относительный размер рогов. Мутация, увеличивающая размер ро­гов, повышает вероятность победы данного самца над соперниками, и потому она быстро распростра­няется, так как самцы-победители получают доступ сразу ко многим самкам, и все их детеныши также бу­дут носителями этой мутации. Дополнительные му­тации, накапливаясь в течение поколений, по сути означают гонку вооружений. К настоящему време­ни этот процесс, похоже, завершился: у североамери­канского лося рога могут иметь размах более 4 футов (i2O см) и вес свыше 40 фунтов (около i8 кг).

Хотя каждая из мутаций, накапливавшихся на этом пути, повышала индивидуальный репродуктив­ный успех, в совокупности они сильно усложнили жизнь лосям как виду. Например, большие рога за­трудняют передвижение по густому лесу, делая ло­сей более уязвимыми для таких хищников, как волки.

«Я не собираюсь обгонять медведя,— отвечает второй. —Для мейя главное — обогнать тебя».

• 50

Лосю с небольшими рогами проще спасаться от хищ­ников, однако он оказывается в неравном положе­нии во время сражений с другими самцами, и потому вряд ли сумеет передать свои небольшие рога в на­следство следующим поколениям.

Короче говоря, лоси сталкиваются с проблемой коллективных действий. Крупные рога самца обес­печивают ему победу в боях, но они же влекут за со­бой поражение его соперников в этих же боях. Таким образом, личная выгода, приносимая крупными ро­гами, намного превышает коллективную выгоду. Ме­нее крупные рога были бы значительно более выгод­ны лосям как виду.

Конфликт между индивидуальной и групповой выгодой встает всякий раз, когда репродуктивный успех по сути своей является относительным. В усло­виях естественного отбора наследуются те признаки, которые обеспечивают относительные преимущества. Потомству передаются отнюдь не те гены, которые полезны, а лишь те, которые более полезны по срав­нению с другими, конкурирующими вариантами. Признак, закрепляющийся в следующих поколени­ях благодаря тому, что он дает индивиду преимуще­ство в сражениях с другими представителями того же вида, обычно невыгоден для вида в целом. Именно таким признаком являются лосиные рога. На каждом этапе сформировавшей их гонки вооружений отно­сительные преимущества, получаемые индивидами, компенсировали друг друга, и когда гонка, наконец, завершилась, вид как целое оказался отягощен абсо­лютно невыгодным ему признаком.

Эти положения теории Дарвина во многом об­легчают решение поставленной мной задачи: от­талкиваясь от базовых либертарианских принци­пов, выяснить, какими признаками может обладать правительство, наиболее предпочтительное для сво­бодолюбивых людей. Сделанный ими выбор, несо­мненно, в большой степени зависит от того, каких

ДАРВИНОВСКАЯ ЭКОНОМИКА

последствий они ожидают от неограниченной ры­ночной конкуренции. Ожидания либертарианцев диктуются смитовским принципом «невидимой руки», действующим в предположении идеальной конкуренции. В том естественном окружении, кото­рое изучал Дарвин, почти совершенно отсутствуют те преграды для конкуренции, которые вызывают беспокойство у традиционных рыночных скептиков. Тем не менее само понимание процесса конкуренции у Дарвина порождает сильнейший скептицизм в от­ношении рынков и результатов их работы. Было бы поучительно более внимательно изучить, как это по­нимание заставляет усомниться в логике «невиди­мой руки».

Вера либертарианцев в нерегулируемые рынки основана на нескольких допущениях. Важнейшие из них — хорошая информированность потребите­лей и наличие конкуренции на рынках. Если только мы не станем настаивать на буквальном прочтении этих допущений, то в рамках дарвиновской теории . не найдется ничего, вступающего с ними в проти­воречие. Разумеется, в условиях, когда на продажу предлагаются миллионы товаров и услуг, ни один потребитель не сможет быть хорошо информирован о всех возможностях, представляющих для него ин­терес. Однако ничто не мешает потребителям быть достаточно хорошо информированными в отноше­нии тех возможностей, которые кажутся им наиболее .существенными. Аналогично, ни один рынок нико­гда не сможет выполнить всех строгих условий, необ­ходимых для совершенной конкуренции, таких как абсолютно свободный вход и выход, а также нали­чие множества фирм, каждая из которых производит идентичную, стандартную продукцию и обслужива­ет небольшую долю рынка. Тем не менее большин­ство рынков являются достаточно конкурентными в том смысле, что если имеется возможность пред­ложить клиентам более удачный продукт, то кто-ли-

ГЛАВА 2. ДАРВИНОВСКИЙ КЛИН

бо из предпринимателей рано или поздно выбросит его на рынок.

Короче говоря, дарвиновские возражения не име­ют никакого отношения к несовершенным условиям конкуренции, на которые обычно ссылаются рыноч­ные скептики. Если либертарианцы захотят усилить государство, наделив его соответствующими полно­мочиями по контролю над фирмами, то такой шаг будет вызван отнюдь не теми или иными доказатель­ствами недостаточной конкурентности рынков.

Однако принцип «невидимой руки» Адама Сми­та требует некоторых дополнительных допущений, способных вызвать сомнения у любых разумных лю­дей, знакомых с фактами. Одно из этих допущений гласит, что люди подвергают рациональному анали­зу все существенные выгоды и издержки, связанные с различными рассматриваемыми вариантами. Со­гласно второму допущению, в той степени, в какой благосостояние определяется материальными ресур­сами, имеет значение лишь абсолютный, но не отно­сительный уровень дохода. Факты показывают, что оба эти допущения оказываются неверными, опровер­гая логику «невидимой руки». Как мы увидим ниже, особенно показательны в этом плане следствия не­правдоподобности второго допущения.

Что касается первого допущения, то многочислен­ные исследования свидетельствуют о том, что люди не проявляют того внимания к выгодам и издерж­кам, которого требуют традиционные теории рацио­нального поведения потребителей5. Например, люди обычно учитывают даже самые небольшие выдерж­ки и издержки, затрагивающие их в данный конкрет­ный момент, но склонны отмахиваться даже от самых серьезных выгод и издержек, если те не гарантирова­ны либо проявятся лишь в достаточно отдаленном

5- Richard H.Thaler and Cass R. Sunstein, Nudge, New Haven, CT: Yale University Press, 2007.

53

ДАРВИНОВСКАЯ ЭКОНОМИКА

ГЛАВА 2. ДАРВИНОВСКИЙ КЛИН

будущем. Кроме того, люди выказывают систематиче­скую склонность совершенно по-разному относиться к выгодам и издержкам. Эту асимметрию саму по себе нельзя назвать иррациональной, однако ее масштаб нередко ведет к последствиям, непривлекательным с точки зрения самого лица, принимающего решение. Нереалистичность рациональных допущений мо­жет побудить людей к тому, чтобы позволить го­сударству произвести такую реструктуризацию пространства решений, которая облегчила бы пра­вильный выбор. Однако вопрос о том, как власти мо­гут реагировать на подобные просчеты, не является предметом моего рассмотрения. Его уже подвергли всестороннему анализу Талер и Санстин в «Подтал­кивании». Предлагаю вместо этого задуматься над тем, какому правительству отдаст предпочтение ли­бертарианец, ничем не ограниченный в своем выборе, если факты убедят его в том, что экономические ре­шения людей в существенной степени определяются их заботой о своем относительном положении. Как мы увидим, подобная забота вовсе не означает пол­ного отказа от рациональности.

Значение относительного положения

Как ясно понимал Дарвин, в жизни многое зависит от относительного положения. Для того чтобы та или иная мутация генов закрепилась при естественном отборе, недостаточно того, чтобы она позволила кон­кретному организму произвести на свет обширное потомство. Требуется, чтобы это потомство было бо­лее многочисленным, чем у соперников, не имеющих такой мутации. Таким образом, репродуктивный ус­пех—по сути своей относительное понятие. Для того чтобы выжить и процветать, организму не обязатель­но быть самым сильным, самым быстрым или самым умным во вселенной. Он может быть слабым, медлен­ным и глупым. Важно лишь то, способен ли он ус-

54

пешно бороться с другими представителями того же вида за обладание теми же ресурсами.

Для решения этой задачи его нервная система дол­жна собирать информацию о местных условиях и вы­числять ту степень, в которой различные варианты поведения способны обеспечить достижение тех или иных целей. Однако его нервная система должна вы­полнять и другую важную функцию — оценивать от­носительную значимость этих целей. Какие цели бо­лее важны? О каких из них следует забыть в трудные времена?

Нельзя претендовать на понимание того, как ра­ботают рынки до тех пор, пока мы не будем иметь достаточно разумного представления о структуре че­ловеческих мотиваций. Эти мотивации живут в моз­гу, который развивался в течение миллионов лет. Не­посредственная задача мозга в каждом поколении заключалась в том, чтобы побудить своего хозяи­на к действиям, наиболее надежно обеспечивающим передачу его генетической матрицы следующим по­колениям. Дарвиновские рамки — единственные на­учные рамки, позволяющие делать выводы о том, по­чему люди и другие животные ведут себя именно так, а не иначе.

Представление о том, что мозг — продукт эволю­ции, не перечеркивает значения культуры в жизни людей. Люди и их культура, безусловно, развивались в тандеме, оказывая друг на друга существенное влия­ние6. Многие считают весьма поучительным рассма­тривать мозг как «железо», аппаратное обеспечение системы людских мотиваций, а культуру — как соот­ветствующее программное обеспечение7. Как подчер-

6. См., например: Peter Richerson and Robert Boyd, Not by Genes Alone:

How Culture Transformed Human Evolution, Chicago: University of Chicago Press, 2004.

7. См., например: Richard Rorty, «The Brain as Hardware, Culture as

Software», Inquiry 47 (3), 2004: 219-235.

55

ДАРВИНОВСКАЯ ЭКОНОМИКА

кивает эта более тонкая точка зрения, система люд­ских мотиваций обладает чрезвычайно сложным и многомерным характером.

Экономисты, пытаясь моделировать эту систему с целью понять, как работают рынки, вынуждены идти на многочисленные упрощения. Однако неко­торые из них доходят до крайности. Например, боль­шинство экономистов полагает, что люди движимы чистым эгоизмом, несмотря на убедительные факты, доказывающие существование мотивов, которые вы­ходят за рамки узко эгоистического поведения8. Так­же распространено убеждение в том, что удоволь­ствие, доставляемое людям потреблением, зависит только от его абсолютных объемов, несмотря на мно­гочисленные доказательства важности относительно­го потребления9.

Поскольку репродуктивный успех всегда в пер­вую очередь зависел от относительной величины до­ступных ресурсов, было бы удивительно, если бы мозг не проявлял повышенного интереса к относительно-• му положению. Большинство видов позвоночных, включая и подавляющее большинство ранних людей, были полигамными, то есть самцы стремились обла­дать как можно большим числом самок. Высокоста­тусным самцам этих видов доставалось больше все­го самок. Как вытекает из неизбежной логики игры в «музыкальные стулья», самцам с низким статусом самок не доставалось вообще.

Распространенной угрозой для выживания в тех условиях, в которых происходила эволюция людей,

8. Вопрос о том, как такие мотивы могли возникнуть в условиях не-

прерывной конкуренции, рассматривался в моей раннее опуб­ликованной книге: Robert Frank, Passions within Reason: The Strate­gic Role of the Emotions, New York: W. W. Norton, 1988.

9. Подробный обзор этих доказательств см. в: Robert Frank, Choosing

the Right Pond: Human Behavior and the Quest for Status, New York: Oxford University Press, 1985, ch. 2.

56

ГЛАВА 2. ДАРВИНОВСКИЙ КЛИН

был голод. Но даже во времена самых суровых голо­довок всегда имелась какая-то пища. Вопрос о том, кто ее получал, почти неизменно решался, исходя из относительного дохода. Как тогда, так и сейчас смерть от голода в первую очередь грозила бедней­шим членам любой группы.

Представим себе на этом фоне два генетических варианта —один, диктующий сильную озабоченность мозга вопросом об относительном положении, и вто­рой, при котором мозгу этот вопрос вообще не инте­ресен. В целом, повышенный интерес к какой-либо вещи заставляет вас тратить больше физической и ум­ственной энергии на ее приобретение. Соответствен­но, те индивиды, которых сильнее заботит относи­тельное положение, с большей вероятностью будут вести себя таким образом, чтобы приобрести и сохра­нять высокий статус. Это, в свою очередь, повысит их способность выживать во время голода и успешно вступать в брак, тем самым увеличивая долю своих ге­нов в следующем поколении.

Разумеется, наше нынешнее окружение очень силь­но отличается от тех условий, в которых существовали наши предки. Но относительное положение сохраня­ет свое значение —нередко по чисто инструменталь­ным причинам. Например, отправляясь на собеседо­вание с возможным работодателем, вы постараетесь получше одеться, однако стандарты презентабельной внешности почти всегда относительны. Человек, про­водящий собеседование, может не проявлять особо­го интереса к тому, как одеты претенденты на данное место. Но если вы придете в костюме за 500 долларов, а другие соискатели наденут костюмы за 2ОО долла­ров, то вам перезвонят с гораздо большей вероятно­стью, нежели в том случае, если они выберут костю­мы за 2ООО долларов. Как уже отмечалось выше, ро­дители, желающие отправить своих детей в хорошую школу, должны быть готовы к тому, чтобы платить больше других родителей за жилье в районе с такой

57

ДАРВИНОВСКАЯ ЭКОНОМИКА

школой. Способность к этому зависит почти исклю­чительно от относительного дохода. И здесь мы тоже видим логику «музыкальных стульев»: сколько бы де­нег люди ни зарабатывали, лишь половина всех детей сможет посещать школы, обеспечивающие качество образования выше среднего.

Контекст и суждения

Жизнь подтверждает, что психологическая реакция на потребительский опыт во многих случаях сильно зависит от того контекста, в котором он был получен. Например, некоторым людям нравится водить быст­рые машины. Но насколько быстрой она должна быть для того, чтобы доставлять им это удовольствие? Не только ответ на этот вопрос, но даже рассуждения на эту тему невозможны без некоторого представле­ния о соответствующем контексте. В ig2O-e гг. ма­шина считалась быстрой, если она могла разогнать­ся до скорости 6о миль в час (около юо км/ч). Но за 0 прошедшее с тех пор время стандарты быстроходно­сти существенно изменились.

Первой спортивной машиной, которую мне дове­лось водить, был Ford Thunderbird 1955 года. Его 8-ци­линдровый V-образный двигатель рабочим объе­мом в 292 кубических дюйма развивал мощность почти в 2ОО л. с. и разгонял машину до скорости бо миль в час за 11,5 секунды. Никогда не забуду, ка-.ким быстрым этот автомобиль казался мне в то вре­мя. В последние годы я ездил на машине Mazda Mia-ta 2001 года. Хотя ее двигатель имеет в два с лишним раза меньший рабочий объем, чем мотор у Thunder-bird 1955 года, она может разогнаться до бо миль в час менее чем за 8 секунд. Это отличная маленькая ма­шинка значительно более быстроходна, чем старый Thunderbird, но тот все равно кажется намного более скоростной машиной — потому что в нынешнем со­звездии спортивных автомобилей Miata не является

5«

ГЛАВА 2. ДАРВИНОВСКИЙ КЛИН

особенно быстрой. Miata 2011 года может разогнать­ся до бо миль в час за 6,5 секунды. Одна из самых бы­стрых современных машин, Porsche gu Turbo 2011 года, достигает этой скорости менее чем за з секунды. Это и есть по-настоящему быстрая машина. Но со време­нем и она перестанет такой казаться.

Гипотеза о том, что человеческий мозг запрограм­мирован эволюцией на озабоченность относительной позицией, подтверждается не только повседневным опытом, но и наличием специфических нейрофизио­логических процессов, представляющих собой реак­цию на локальный статус. Например, просматривается взаимно-обратная зависимость между локальным ста­тусом и концентрацией нейромедиатора серотонина, управляющего настроением и поведением. Увеличение концентрации серотонина в определенных пределах связано с усилением ощущения благополучия. (Меди­камент Prozac^ широко используемый как лекарство при депрессии и других проблемах с настроением, повы­шает эффективную концентрацию серотонина в мозгу).

У самцов в аналогичной связи с локальным стату­сом, по-видимому, находится концентрация полово­го гормона тестостерона. За снижением локального статуса обычно следует снижение уровня тестостеро­на в крови, а повышение локального статуса, как пра­вило, сопровождается ростом этого уровня. Напри­мер, у спортсмена, одержавшего решительную победу в теннисном матче, после игры наблюдается повыше­ние уровня тестостерона, а у его побежденного сопер­ника уровень тестостерона снижается. Представля­ется, что, как и в случае с серотонином, повышенная концентрация тестостерона диктует поведение, спо­собствующее достижению или сохранению высокого локального статуса10.

ю. Обзор работ о взаимосвязи между локальным статусом, серото­нином и тестостероном см.: Robert H.Frank, Luxury fever, New York: Free Press, 1999, chapter g.

59

ДАРВИНОВСКАЯ ЭКОНОМИКА

Большое значение относительного положения под­тверждается при изучении показателей счастья, или субъективного благосостояния. В ранних исследо­ваниях было обнаружено, что средний измеренный уровень счастья в данной стране очень слабо изме­няется с течением времени — даже в условиях суще­ственного экономического роста,—но индивидуаль­ный уровень счастья в данный момент времени очень сильно зависит от дохода11. Кроме того, недавние ра­боты выявили заметную отрицательную связь между уровнем индивидуального счастья и средним дохо­дом соседей12.

Короче говоря, если экономическая модель не учи­тывает гипотезу о том, что контекст существенным образом влияет на суждения, она не сможет раскрыть реальный механизм работы рынков. Тем не менее мо­дели, лежащие в основе смитовского принципа «не­видимой руки», строятся на нелепом предположе­нии о том, что контекст не имеет никакого значения, причем это предположение разделяют не только ли­бертарианцы. На те же самые модели уже более сто­летия опирается правительство во всех своих эконо­мических прогнозах и в политическом анализе.

В следующих трех главах мы постараемся выяс­нить, каким образом безусловное признание важно­сти контекста повлияет на наши представления о ра-

11. Richard Easterlin, «Will Raising the Incomes of All Increase the Hap­piness of All?» Journal of Economic Behavior and Organization 27, 1995: 35-47. В дальнейшем Бетси Стивенсон и Джастин Вул-ферс продемонстрировали наличие положительной связи между средним уровнем счастья и средним уровнем дохода в разные моменты времени в данной стране, а также в разных странах в данный момент времени: Betsy Stevenson and Jus­tin Wolfers, «Economic Growth and Subjective Weil-Being: Reas­sessing the Easterlin Paradox», Brookings Papers on Economic Activi­ty, Spring 2008: 1-87.

IS. Erzo Luttmer, «Neighbors as Negatives: Relative Earnings and Well-Be­ing^ Quarterly Journal of Economics 120 (3), August 2005: 963-1002.

ГЛАВА 2. ДАРВИНОВСКИЙ КЛИН

боте рынков. Как мы увидим, учет этого простого обстоятельства является ключом к пониманию того, почему «невидимая рука» не работает даже в тех слу­чаях, когда потребители обладают полной информа­цией и взаимодействуют с нанимателями и продав­цами в условиях идеальной конкуренции. Также мы увидим, что неспособность объяснить рыночные сбои заставляет многих авторов левого толка призывать к регулированию рынков и обосновывать его ложны­ми причинами. Они утверждают, что регулирование необходимо для того, чтобы оградить нас от эксплуа­тации со стороны продавцов и нанимателей, имею­щих в своем распоряжении рыночные силы. Однако в реальности мы регулируем рынок с целью защи­титься от последствий чрезмерной конкуренции друг с другом.

Почему традиционные экономические модели не учитывают контекст?

Как мы увидим, причиной расточительной конку­ренции является тот простой факт, что суждения во многих сферах в значительной степени зависят от контекста. С тем, что контекст формирует наши суждения, никто не поспорит. Способен ли чело­век, находящийся в здравом уме, перед лицом про­свещенной аудитории отстаивать тезис о том, что контекст не играет никакой роли? Разве нам удастся убедить кого-нибудь, например, в том, что представ­ления о быстроходности данной машины совершен­но не зависят от скорости других машин, распростра­ненных в данной местности? Это была бы абсолютно безнадежная задача. Но сам этот факт поднимает во­прос о том, почему экономические теории, не учиты­вающие контекст, вообще получили распространение. Перед тем как изучать влияние контекста на эконо­мическое поведение, было бы полезно рассмотреть этот вопрос.

•бо

б!

ДАРВИНОВСКАЯ ЭКОНОМИКА

В последние годы я задавал его многим экономи­стам. Один из них предположил, что значение кон­текста будет полностью осознано после того, как удастся убедительно показать, что традиционные ме­тоды получения данных обладают меньшей надеж­ностью. Однако опыт свидетельствует об обратном. Например, в одной из своих более ранних работ я указывал на то, что экономисты не торопятся отка­зываться от теорий накопления, основанных на аб­солютном доходе, несмотря на наличие бесспорных свидетельств того, что теории, основанные на отно­сительном доходе, намного лучше подходят для сбо­ра и обработки данных13.

По мнению другого экономиста, многие наши коллеги, возможно, опасаются того, что серьезное внимание к контексту может быть воспринято как отсутствие достаточной научной строгости. В конце концов, многие экономисты по-настоящему гордят­ся умением выражать свои теории языком формаль­ной математики. Некоторые представители этого лагеря боятся, что если они всерьез начнут интере­соваться вопросом об относительном положении, то их примут за социологов. Однако у нас нет недо­статка в работах, показывающих, что ничто не ме­шает формализации моделей, учитывающих заботу об относительном положении14. Эти модели могут быть настолько сложными, насколько пожелают эко­номисты.

13. См.: Robert Frank, Choosing the Right Pond: Human Behavior and the Quest for Status. New York: Oxford University Press, 1985, ch. 8.

ц. См., например: Ori Heffetz, «Conspicuous Consumption and the Vis­ibility of Consumption Expenditures», Princeton University De­partment of Economics mimeo, 2004; Luis Rayo and Gary Beck­er, «Evolutionary Efficiency and Happiness», University of Chi­cago Department of Economics mimeo, 2004; и Laurie Simon Bagwell and Douglas Bernheim, «Veblen Effects in a Theory of Conspicuous Consumption», American Economic Review 86, June \'996: 349-373-

ГЛАВА 2.. ДАРВИНОВСКИЙ КЛИН

Третий экономист выдвинул предположение о том, что нежелание серьезно относиться к контексту мо­жет объясняться встающими при этом противоречия­ми со знаменитым принципом «невидимой руки». Это объяснение вполне может быть применимо к по­ведению некоторых экономистов, но само по себе оно недостаточно. Все-таки экономисты включили в арсе­нал своих политических рекомендаций многие дру­гие разновидности рыночных сбоев. Например, даже самые горячие сторонники рынка с готовностью при­знают продуктивную роль государственного вмеша­тельства, направленного на борьбу с загрязнением окружающей среды в тех случаях, когда трансакци-онные издержки велики.

Наиболее правдоподобной мне представляет­ся четвертая возможность. В течение уже тридцати с лишним лет реакция либертарианцев на мои ра­боты, посвященные вопросу об относительном по­ложении, сводилась главным образом к обвинени­ям в том, что я пытаюсь разжечь классовую войну. Мои критики отмахиваются от озабоченности стату­сом по той же причине, по которой они отмахива­ются от предпочтений садистов. Однако серьезный разговор об озабоченности статусом не имеет даже отдаленного сходства с учетом предпочтений сади­стов. Каждый из нас согласится с тем, что общество имеет законное право не допускать роста таких отри­цательных эмоций, как зависть и ревность. Посколь­ку всегда найдется кто-нибудь, чьи запасы какой-ли­бо вещи превосходят ваши запасы количеством или качеством, то чрезмерная озабоченность этим фак­том — верный способ почувствовать себя несчаст­ным. Учить наших детей тому, что не стоит завидо­вать чужой удаче — начинание более чем достойное. Но даже если оно увенчается полным успехом, нам все равно не устранить последствий расточительства, вызванного озабоченностью своим относительным положением. Причиной подобных чрезмерных трат

-62

ДАРВИНОВСКАЯ ЭКОНОМИКА

выступает не столько зависть, сколько то обстоятель­ство, что многие важные виды вознаграждения в на­шей жизни зависят от относительного потребления. В любом случае, решение проблемы коллективных действий с помощью налогов поощряет зависть ни­чуть не сильнее, чем штрафы за превышение скоро­сти поощряют быструю езду.