<<
>>

Глава 16КРИЗИСИ «НОВЫЙ КУРС»

К середине 20-х годов казалось, что на Америку снизошли вечный мир и процветание. Авторы редакционных статей в один голос твердили, что все благополучно в этой стране. Банкиры имели перед собой простую задачу — так держать курс корабля: трудовой люд должен сберегать часть своего вознаграждения за труд и вверить себя заботам мудрого банкира, который затем ссужает деньгами усердных предпринимателей для финансирова-ния строительства новых заводов, производящих товары и обеспечивающих людей работой.
Это был чудодейственный круговорот, позволявший стране подниматься все выше и выше к новым достижениям.

Все сходились на том, что страна — в хороших руках. Администрация в Вашингтоне не облагала богачей слишком обременительными налогами — не следовало убивать курицу, несшую золотые яйца. Неизменно бдительный Верховный суд призывал к порядку любой штат, который пытался исправить почудившуюся ему диспропорцию путем таких мер, как принятие законов о заработной плате и рабочем времени. Такие столпы, как Уильям Говард Тафт, Пирс Батлер, Джордж Сазерленд, Кларк Макрей- нолдс и Уиллис ван Девантер, всегда могли привести в действие свою консервативную дружину, чтобы оставить в меньшинстве инакомыслящих — Холмса, Брэндиса и Стоуна.

Общее состояние эйфории подкреплял и рынок цепных бумаг — признанный надежный показатель, характеризующий экономическую погоду. Курс ценных бумаг в 20-х годах стал круто под-ниматься вверх; казалось, что этому повышению не будет конца и кульминация его окажется где-то в космосе. Инвестиционные компании держали штат юрких маклеров, всучивавших самые разнообразные ценные бумаги голодным душам, страстно надеявшимся на получепие несметных прибылей. Холдинговые компании возводили этаж за этажом все новые корпоративные предприятия, образуя сооружения, напоминающие гигантский свадебный торт, и создавая «стоимости», порождающие видимость богатства.

На рынок выпускалось множество разновидностей обычных и привилегированных акций, а также облигаций, причем учредители компаний всегда строго следили за тем, чтобы в их руках оста-вались контрольные пакеты. По удачному выражению Фредерика Аллена, владыки мира надменно шагали по земле, исполненные уверенности в своей добродетели и благости своего руководства.

Возникавшие в эти годы происшествия, как, например, «типот- доумский скандал», не нарушали их невозмутимость. Министр внутренних дел при президенте Гардинге Олберт Фолл сдал в аренду двум нефтяникам, Гарри Синклеру и Э. JL Догерти, крупные нефтеносные участки на условиях, обеспечивших этим бизнесменам громадную прибыль. Возникшее вокруг этого дела зловоние казалось невыносимым, тем не менее, когда оно дошло до суда, Фолл и Синклер были оправданы. (Впоследствии Фолл все же угодил в тюрьму.) Сенатор Джордж У. Норрис из Небраски утверждал, что предавать суду за преступление всякого, состояние которого превышает 100 млн. долл., совершенно бес-полезно. Образ праведника Синклер сохранил с помощью крупных взносов в кассу республиканской партии. События шли своим чередом, и, когда настало время, Герберт Гувер сменил Кулиджа, который предпочел не баллотироваться в 1928 г. на новый срок.

Гувер родился в 1874 г. в штате Айова, в квакерской семье; он стал преуспевающим горным инженером, и его профессия позволила ему объехать весь свет. Однако главным содержанием всей его походной жизни явился бизнес; организуя и учреждая многочисленные коммерческие предприятия, он составил себе изрядное состояние. Застигнутый началом первой мировой войны в Англии, он оказался втянутым в работу бельгийской организации помощи нуждающимся и других подобных учреждений; при этом Гувер исполнял свои обязанности со свойственной инженеру деловитостью. В 1919 г. его успехи в общественной деятельности принесли ему известность в Соединенных Штатах, и его уже стали рассматривать как фигуру, о которой можно было бы говорить как о кандидате в президенты.

И уже казалось совершенно очевидным, что он — бесспорный кандидат на пост министра торговли. На этом посту он, быть может, представлял собою единственную достойную личность среди собутыльников и картежников, из которых состоял кабинет Гардинга.

Взгляды Гувера вполне соответствовали духу времени; он являлся поборником «пародного капитализма» — теории, согласно которой корпорации прониклись чувством ответственности и вер-ности общественному долгу. При Гувере министерство торговли превратилось в отличного маклера по делам американского биз-неса, так же как и по делам своего министра, которого превозносили как человека, знающего, куда вести хозяйственный корабль страны. И среди бизнесменов, и среди широкой публики непрестанно культивировалось представление о честности, мудрости и неиссякаемой энергии Гувера. Его речи с критикой федерального регулирования электроэнергии широко распространялись в стране пропагандистской организацией электропромышленности —

Национальной ассоциацией электрического освещения. Гувер поощрял иностранные инвестиции, многие из которых впоследствии постигла гибель. Но он не в состоянии был это предвидеть, он поступал лишь в полном соответствии с господствовавшими в его время представлениями.

Склонность к филантропии и деловитость — вот те качества, коим предначертано было привести Гувера в Белый дом. К тому же в составе окружения Гардинга — Кулиджа он выделялся как «либерал». Но когда кризис разразился и затем стал все больше углубляться, эти его качества пе сработали. Его излюбленные идеалы — предприимчивость, продуктивность, успех и laissez faire — все сразу потеряли свою силу, подобно воздушному шару, из которого внезапно вытек газ. Гувер продолжал выступать в духе риторики XIX в., но миллионы американцев, замороженные холодными ветрами жесточайшего в истории страны кризиса, уже пе понимали его. Не будучи в состоянии приспособить свои взгляды к нуждам широких масс, Гувер превратился в политического банкрота. Негибкость, самодовольство и материальный успех лишили его способности извлечь уроки из несчастий ближних своих.

Нельзя сказать, чтобы Гуверу чужды были все порожденные той эпохой проблемы; склонность к филантропии побудила его в начале 20-х годов организовать конференцию по вопросам безработицы.

Но в качестве президента он твердо отстаивал принцип laissez faire, хотя высокие тарифы в пользу американских товаропроизводителей он считал вполне обоснованными. Если бы не бдительность сенатора Джорджа Норриса, государственные предприятия в долине р. Теннесси, впоследствии Управление долины Тепнесси, были бы переданы частпым предприятиям общественного пользования. В самом деле, предприятия общественного поль-зования уже давно вели слегка замаскированную пропагандистскую кампанию с целью привлечь на свою сторону общественное мнение, а периодические расследования, предпринимавшиеся конгрессом, обнаруживали иногда комические, а иногда и весьма дорогостоящие попытки лоббистов-электропромышленников побудить конгрессменов действовать в их пользу.

Хотя бизнесмены 20-х годов превозносили достоинства концепции laissez faire, они всегда приветствовали вмешательства правительства в экономические и политические процессы в их пользу. Наряду с щедрыми налоговыми льготами бизнесменам, предоставленными Меллоном, имели место и такие комические акции, как посылка нанятого американскими судостроителями У. Б. Ширера на военно-морскую конференцию в Женеве с целью ее сорвать. Всякого, кто поддерживал дело мира, Ширер яростно поносил, ведя совершенно неблагопристойную джингоистскую кампанию. Когда комиссия конгресса поставила перед сталелитейным и судостроительным магнатами Чарльзом Швабом и 10. Дж. Грейсом вопрос об их отношениях с Ширером, им весьма уместно изменила память.

Рост промышленной продукции, составивший в 20-х годах примерно 40%, представлялся одним из благодеяний бизнеса. -Статистика внушала оптимизм: стоимостной объем продукции обрабатывающей промышленности увеличился с 1925 по 1929 г. на 8 млрд. долл. Автомобильные заводы продали в 1929 г. свыше 5 млн. машин. За приростом производства, казалось, должно было последовать либо снижение цен на товары, либо повышение зара-ботной платы, однако в условиях режима бизнеса это едва ли могло осуществиться. Большую часть сливок предприниматели снимали в форме более высоких прибылей; действительно, темпы увеличения прибыли оказались вдвое выше темпов роста произ-водства, что в свою очередь стимулировало повышение курса ценных бумаг корпораций па фондовой бирже.

Но к концу десятилетия реальная поддержка ценных бумаг со стороны промышленности себя исчерпала, в результате чего курс их держался лишь за счет самой ординарной инфляции. Резко обозначилась диспропорция в распределении доходов, увеличившая разрыв между богатыми и бедными и фактически подорвавшая возмож-ность достигнуть дальнейшего повышения уровня совокупного -спроса. Короче говоря, покупательная способность населения не распределялась среди различных его слоев в справедливых пропорциях.

Между тем экономические показатели свидетельствовали о процветании, и бизпесмепы, проникнувшись сознанием успеха, предались благодушию. Времена джунглей «социального дарвинизма» миновали, бизнес теперь приобрел «душу»; обнаружилась потребность в морали, созвучпой вновь родившемуся чувству духовного лидерства. По мнению Брюса Бартона, ведущего организатора рекламы того времени, Иисуса Христа на Мэдисон-авепю приветствовали бы как великого торговца религией. Тем временем бизнесмены продолжали обхаживать биржевых дельцов, стремясь заполучить предпочтительные позиции путем приобретения пакетов привилегированных акций в каком-либо акционерном обществе или выторговывая приглашения войти в состав какого- либо пула па фондовой бирже. То обстоятельство, что провозглашаемый публично со страниц популярных журналов идеализм резко противоречит жажде частного накопительства, не казалось противоестественным.

Лихорадочная торговля земельными участками, которая развернулась во Флориде в середине 20-х годов, оказалась предвестником грядущего. Купля-продажа земли и того, что представля- лось землей, породила поразительно фантастический рынок, на котором можно было стать богачом, торгуя болотами. Огромная равнина, переходящая в болотистую низменность, была поделена на участки; спекулятивная горячка и торговля «байндерами», т. е. правом на покупку земли, резко повысили цены, достигавшие 75 тыс. долл. за участок. Этому бредовому миру, питаемому сделками, позволявшими платить лишь 10% паличными при покупке участка, суждено было вскоре исчезнуть, его развеял раз-разившийся на земельном рынке страшный ураган 1926 г.

И все же в промышленности еще сохранялась возможность создавать значительные состояния, что подтверждается примером железнодорожного комплекса ван Сверингенов.

Те, кто верит ле-гендам Горацио Элджера, могут сослаться на братьев-холостяков ван Сверингенов из Кливленда, перекинувшихся из торговли не-движимостью в железнодорожное дело. Построив фешенебельный пригородный район в Шейкер-Хайтс близ Кливленда, братья решили обеспечить своих клиентов, купивших здесь дома, связью с городом с помощью скоростной электрической дороги. Чтобы иметь конечную станцию, они купили у «Нью-Йорк сентрал» старую железнодорожную ветку «Никл плэйт рейлроуд», внеся 1 млн. долл. наличными; для мобилизации денег на погашение остальной части ее стоимости они учредили холдинговую компанию. Теперь они уже владели «собственностью» и ловко превратили ее в успешное предприятие. Постепенно братья при-соединяли к своему первенцу все новые железнодорожные линии; в 1925 г. они купили «Чесапик энд Огайо» и «Пер-Маркетт». Ван Сверингены столь удачно повели дело со своими железными дорогами, что Морган не выдвинул сколько-нибудь серьезных воз-ражений, когда они предложили продать им долю в «Эри». Установив тесное сотрудничество с фирмой Моргана, братья сделали еще один шаг вперед и присоединили к своей разрастающейся империи «Миссури-Пасифик».

Но все это было достигнуто при помощи сложной сети холдинговых компаний, распутать которую очень трудно. Верхний этаж сооружения представляла «Ваннес компани», затем шли «Дженерал секьюритиз» и «Аллегейни корпорейшн». Последняя контролировала «Чесапик корпорейшн» и «Никл плэйт». «Никл плэйт» — первоначальное владение — в свою очередь контролировала «Уиллинг» и «Лейк-Эри», а «Чесапик» держала под своим крылышком «Чесапик энд Огайо». Далее вниз, на шестом этаже, располагались «Хокинг вэлли», «Пер-Маркетт» и «Эри». Чем ниже слой, тем меньше становился контрольный пакет ван Сверингенов. Например, в «Хокинг вэлли» он составлял менее 1% активов компании, однако координация, осуществляемая системой холдин-говых компаний, делала вполне достаточной такую долю ван Сверингенов в активах фирм.

Все шло гладко до тех пор, пока собственность компаний, образующих нижние этажи, приносила с обыкновенных акций до- ход, достаточный, чтобы гарантировать своим родителям и пра-* родителям на верхних слоях пирамиды дивиденды приемлемых размеров. Но после биржевого краха и возникновения кризиса дотоле щедрый источник иссяк. Более того, братья ван Сверин- гены всегда брали крупные ссуды для финансирования своих разнообразных операций, их собственная доля в созданной ими империи с общим капиталом 3 млрд. долл. оценивалась в 17%, причем большая часть этой суммы представляла собой банковские ссуды. К 1935 г. вся система потерпела банкротство. Когда владения ван Сверингенов были пущены с аукциона, чтобы покрыть претензии кредиторов, размер убытков достигал 40 млн. долл. Однако «дружественные интересы» скупили их собственность с целью сохранить контроль за теперь уже престарелыми братьями.

Быть может, наиболее типичным для бурных 20-х годов был такой человек, как Чарльз Э. Митчелл. Яркая личность, выходец из бостонских аристократических средних классов, он тверда верил, что ключ к вечному процветанию — это покупка облигаций, причем любых. К 1907 г. он руководил кредитными операциями «Уэстерн электрик» в Чикаго, но такой небольшой пост явно не соответствовал его несомненным способностям. В 1911 г. он уже имел собственную инвестиционную фирму, а пять лет спустя поступил на службу в «Нэшнл сити компани» — инвестиционный филиал «Нэшнл сити бэнк». Когда он продемонстрировал недюжинные способности убеждать людей, его в 1921 г. назначили президентом банка. Митчелл осуществлял свои обязанности с помощью целого штата маклеров, специально обученных тому, чтобы обнаруживать инвесторов среди занимающих самое скромное положение людей и настойчиво обрабатывать их до тех пор, пока сделка с ними не будет заключена.

Они совершали операции со всякого рода ценными бумагами, включая и весьма сомнительной репутации иностранные бумаги вроде перуанских. Казалось, что энергичный американский делец в состоянии поглотить любые, даже самые неудобоваримые ценные бумаги. За всю эту свою бурную деятельность Митчелл получал весьма скромное жалованье. Однако «Нэшнл сити компани» располагала «управленческим фондом», который Митчелл лично распределял между менеджерами фирмы, выделяя крупнейшую ею часть самому себе: в 1928 г. на его долю пришелся этакий пустяк в виде 750 тыс. долл. Продажа ценных бумаг оказалась прибыльным делом, инвестиционная фирма получала не только щедрые комиссионные, но и «управленческие гонорары». В 1929 г. банкирский дом «Кун энд Лэб» получил от одной только корпорации почти 6 млн. долл. в виде комиссионных и гонорара. Первый выпуск какого-либо вида ценных бумаг обычно доставался «своим» вроде как бы за оказанные услуги. Затем эти любимчики продавали ценные бумаги широкой публике, жаждавшей немедленно разбогатеть. Чтобы образовать крупные стада «овец», как кра- сочно именовал Уолл-стрит доверчивую толпу, стали множиться инвестиционные тресты. Предшественники нынешних взаимных фондов, они свои собственные акции продавали публике и в то же время в свое удовольствие спекулировали деньгами клиентов.

Быстрое повышение курса ценных бумаг привлекло на американский рынок деньги из-за границы, что еще более усилило спекулятивную горячку. В начале 20-х годов среднее число акций, переходящих из рук в руки в течение года, составляло 300 млн., в 1926 г. оно возросло до 500 млн., в 1928 г. уже превысило 900 млн., а в следующем году подскочило в заоблачпую высь — 1100 млн. акций. Рыночная стоимость котирующихся на бирже ценных бумаг, большей частью необеспеченных, увеличивалась на миллиарды долларов. По существу, все эти операции представляли собой чистейший риск, так как в дело шли заимствованные деньги. Известной гарантией служила практика выдачи ссуд до востребования, позволявшая заимодавцам немедленно истребовать возврата предоставленных ссуд в случае падения курса ниже маржи. Рынок до востребования стал сферой помещения ликвидных фондов банков и корпораций; учетная ставка 10—12% оказалась слишком привлекательной, чтобы ею не воспользоваться. Корпорации бросили свой оборотный капитал на рынок, так как в условиях, когда переучетная ставка Федеральной резервной системы стояла иа уровне 5%, с позиции коммерческого здравого смысла было вполне естественно брать ссуды у банков и помещать их на рынок до востребования. В один момент «Стандард ойл» разместила на этом рынке 69 млн. долл., «Электрик бонд энд шейр» «инвестировала» 100 млн., «Ситиз сервис» — 49 млн. долл.

Однако одновременно в этих безумных операциях участвовало не более двух миллионов человек. Члены фондовой биржи на собственный счет покупали и продавали, причем в оборот вовлекались миллионы акций; горячка охватила профессионалов, тех самых, кто, по-видимому, должен был знать, как сортировать бредущих на убой овец, а самим оставаться в стороне от опасности. В 1927 г. курс ценных бумаг стал восстанавливаться после шока, произведенного флоридским разгромом. Снижение переучетной ставки сделало получение денег более доступным. Спекулянты формировали пулы с целью еще более взвинтить цены на бурлящем рынке, грозившем превратиться в водоворот. Один из таких пулов, в который входили Гарри Синклер и Олберт Уиггиис* столь успешно манипулировал акциями «Консоли дейте д ойл», что принес спекулянтам 13 млн. долл. прибыли. Другой пул, действовавший на базе «РКА», принес 5 млн. долл. прибыли Перси Рок-феллеру (племяннику Джона Д.), Уолтеру Крайслеру, Джону Дж. Рэскобу и мисс Дэвид Сарнов. Фондовая биржа превратилась в арену азартной игры, или, по выражению Фредерика Аллена, «в ассоциацию для улучшения положения богачей».

Даже профессора славили стремительный прогресс экономики. Эдвину Кеммереру, известному специалисту в области денег, Ру- фусу Такеру, Ирвингу Фишеру и другим членам академического братства не хватало слов, чтобы выразить свою радость и восхищение «Новой эрой». И лишь Роджер Бэбсон, которого большинство экономистов не считало вполне квалифицированным представителем этой профессии, подвергал сомнению кажущееся бла-гополучие. По мнению Фишера, экономиста из Йельского университета, человека со множеством причуд, курс акций достиг постоянного высокого уровня. Профессора своим авторитетом благословляли учреждение все новых инвестиционных трестов, из которых многие действовали бесчестно или бездарно управлялись. Разумеется, ответственность за их некомпетентность не следовало возлагать на профессоров, но инвестиционные тресты действительно имели «впушительные недостатки».

Неуклонно расширяющийся рынок напоминал собой вечный двигатель. Мало кто понимал, что последний существовал лишь в научно-фантастических романах, а большинство считало, что при надлежащем соблюдении торжественного ритуала можно цены поддерживать на неизменно высоком уровне. Курс акций «РКА» подскочил с 85 пунктов до 420, компании «Дюпон» — с 310 до 425, «Монтгомери уорд» — с 117 до 440. К концу 1928 г. объем ссуд до востребования достиг 6 млрд. долл. В любой день зал фондовой биржи напоминал поле, на котором дюжина команд «Кистоун копе» мечется от одной маклерской стойки к другой. Никто не замечал признаков зарождающейся опасности, все твердо верили в то, что ничто не может вызвать требования о возврате ссуд. Когда Пол Уорбург охарактеризовал денежный рынок до востребования как опасное явление, его сочли не только старомодным, но и разрушителем американского просперити.

Вашингтон оставался невозмутимым. Вмешательство в ры-ночный процесс противоречило самой сути мировоззрения Кулид- жа — Гувера — Меллона. И от Федеральной резервной системы (ФРС), поскольку в ее руководстве находились такие люди, как Митчелл, также пельзя было ожидать, чтобы она предприняла серьезные меры для корректировки рынка. В действительности ФРС продолжала в 1929 г. оплачивать акцепты, таким образом пополняя банковские кассы новыми деньгами, т. е. еще подливая масло в огонь. При таком огромном объеме брошенных на рынок ценных бумаг корпораций представлялось бесполезным пытаться преградить путь этому потоку. В конечном счете ФРС заняла позицию бессильного наблюдателя. Она дала понять, что нездоровое состояние рынка не поддается ее контролю, освободив себя таким образом от всякой ответственности за дальнейшее.

В марте 1929 г. курс ценных бумаг на рынке, предвещая опасность, опустился на 20—30 пунктов, но Митчелл, в чьем «Нэшнл сити бэнк» учетная ставка на ссуды до востребования стояла на уровне 16%, заявил, что он намерен поддержать бум. Через несколько дней рыночный курс снова повысился до прежнего со- стояния, как бы доказывая тем самым, что Уолл-стрит все еще оставался хозяином положения. Но те, кто со стороны внимательно наблюдал за происходящим, уже видели и другие признаки грозящей опасности. Объем строительных контрактов резко сократился в 1928 г., и строительное дело переживало трудные дни. Никто не замечал, что совокупный спрос обнаружил множество прорех и стал похож на сито, а покупательная способность населения начала отставать от роста производства. Стали накапливаться товарные запасы, отражая сокращение розничных продаж в результате стабилизации уровня потребительских расходов. В июне началось сокращение промышленного производства, а вскоре ощутимо стала расти и безработица. Все эти явления представляли собой «реальные» экономические показатели, однако в бешеном стремлении сделать миллион никто на них никакого внимания не обращал.

В начале сентября спова произошло падение курсов ценных бумаг. Роджер Бэбсон предсказывал катастрофу. Уолл-стрит немедленно объявил его шарлатаном. Падение, мол, носит вре-менный характер и должно позволить осуществить «техническое упорядочение» — любимое выражение на бирже, когда Уолл-стриту больше нечего сказать. Трещины в экономике расширялись, и, когда разверзлась бездна, рынок ценных бумаг попросту провалился в нее. Очевидно, несколько конкретных событий столкнули Уолл-стрит в пропасть: крах предприятий Хэтри в Англии и раскрытие аферы Крейгера и Толла должны были способствовать возникновению катастрофы. Усиливающееся чувство неуверенности бизнесмен мог подавить, лишь возлагая вину за происходящее на кого только можно. Новое сползание вниз начало обнаруживаться 19 октября. Два дня спустя из рук в руки перешло 6 млн. акций, что вызвало дальнейшее падение курсов. Профессор Ирвинг Фишер заявил, что все это к лучшему, так как падение «сбросит пену безумия». Доброму профессору было невдомек, что в сумасшедшем доме безумными принято считать всех содержащихся там больных. Бэбсон рекомендовал осуществить переход от ценных бумаг к золоту — для того момента вполне здравое предложение. Крыша здания рухнула 23 октября. Было продано 13 млн. акций: бумаги тех владельцев, которые оказывались не в состоянии покрыть разницу в курсах, распродавались брокерами, чтобы оградить ссуды до востребования; слухи носились вокруг маклерских стоек, словно привидения в заброшенном доме; биржа была охвачена устрашающей паникой; продавцы не успевали даже сбывать свои бумаги, беспомощно наблюдая за тем, как с каждым щелчком биржевого тиккера улетучивается стоимость их акций; говорили, что спекулянты выбрасывались из окон своих небоскребов. Происходившее на бирже свидетельствовало о том, что у них были все основания кончать с собой: курс акций «Ю. С. стил» упал с 205,5 до 193,5, «Монтгомери уорд» — с 83 до 50, а «РКА» — с 68,75 до 44,5. Что касается размера потерь от падения курсов ценных бумаг, то страна меньше затратила на сражения в первой мировой войне.

Казалось, что помощь должна прийти от американских финансовых магнатов: в оффисе Дж. П. Моргана состоялось собрание. Известие об этом вызвало слабый проблеск надежды, ведь именно «Дом Моргана» приостановил панику 1907 г. Финансисты обра-зовали пул, обязавшийся мобилизовать в поддержку рынка 20—30 млн. долл. Президент фондовой биржи Ричард Уитни появился в зале после полудня и доверительно рекомендовал покупать акции «Ю. С. стил». Поскольку он сделал и другие заявки, страхи стали рассеиваться и курс акций начал повышаться. Но затем распространились слухи, что банкиры поддержали рынок лишь для того, чтобы выиграть время и получить возможность выйти из игры. В понедельник, когда здание уже было без крыши, провалился также и пол. Банкиры заявили, что они никого не намерены защищать. Митчелла видели входящим в «Дом Моргана», и Уолл-стриту стало очевидно, что он попал в трудное положение. Сброс акций начал достигать сумасшедшего объема покупок прошлых месяцев. Игра больших банков на понижение еще более ускорила скольжение вниз по ледяной горке. Стали требовать погашения ссуд, и к концу месяца объем ссуд до востребования сократился на 2 млрд. долл. Мэр Нью-Йорка Джеймс Дж. Уокер призывал владельцев кинотеатров демонстрировать фильмы, внушающие чувства смелости и надежды. Заголовок в журнале индустрии до-суга «Вэрайети» гласил: «Уолл-стрит функционирует вовсю!»

Что же оставалось говорить владыкам мира и их ставленникам? Генри Форд изрек характерную для него сентенцию: «Сегодня дела идут лучше, чем вчера». Чарльз Шваб заявил, что американская промышленность прочно закрепилась на позициях процветания. «Гаранта траст компани» высказала мнение, что крушение курса акций — это явление благоприятное, а президент Национальной ассоциации промышленников не увидел на горизонте ничего, что внушало бы тревогу. Тем временем по стране стали завывать студеные ветры кризиса. Гувер хотя и встревожился, но не склонен был обнаруживать пессимизм на публике. Официальная линия заключалась в том, чтобы подчеркивать незыблемую стабильность экономической ситуации. Когда Рокфеллер объявил, что он покупает обыкновенные акции, по стране разнеслась ост-рота: «А у кого еще остались какие-нибудь деньги?» Профессор Фишер возложил вину за катастрофу на психологию толпы. Один крупный банк поместил рекламное объявление, в котором состояние дел характеризовалось как прочное, а между тем фондовая биржа тут же сделала еще один бросок вниз. Казалось, что неуклонному падению курсов не будет конца. Товарные рынки начали следовать примеру рынка ценных бумаг. В отелях клерки спра-шивали клиентов, нужны ли им номера для ночлега или чтобы прыгать из окон. Гувер объявил о сокращении налогов, которое распространялось лишь на очень узкий круг граждан. Затем он стал созывать совещания ведущих промышлепников для обсуждения и выяснения ситуации, но ничего не было предпринято в целях смягчения кризиса. Хотя в начале 1930 г. рынок начал вос-станавливаться, вирус кризиса уже размножился. Америка становилась больной страной.

Трудно было назвать виновных, поскольку это означало бы, как тогда говорили, осудить целый класс, если не все общество. Нельзя было возлагать вину за разгром в большей степени на один слой, чем на другой, за исключением разве спекулянтов. Но козла отпущения уже искали. Гувер, не желавший ничего предпринимать, чтобы приостановить гигантский шквал бедствий, сделался столь же подходящей кандидатурой на сей пост, как и банкиры. Хотя последние пострадали со всеми вместе, именно они стали главной мишенью, на которую обрушилась ярость публики. Глава «Чейз нэшнл бэнк» Олберт Уиггинс больше других служил объектом упреков. Будучи одним из крупных спекулянтов, он получал высокие гонорары от многочисленных корпораций за вхождение в состав совета директоров и участвовал в самых разнообразных акционерных пулах. Однажды он даже пустился в игру на понижение, оперируя акциями самого «Чейз бэнк». Прибыль, которую Уиггинс «заработал», составила миллионы долларов. Наконец Рокфеллеры пришли к выводу, что Уиггинс уже представляет для них помеху, и его уволили в отставку с пенсией 100 тыс. долл. в год, от каковой он впоследствии великодушно отказался.

Операции Митчелла оказались менее удачными; когда правительственными органами было установлено, что совершавшиеся им фиктивные сделки имели своей целью уклонение от налогов, его потащили в суд. Ричард Уитни, отстаивавший экономию на расходах правительства путем урезания солдатских пенсий, позднее был осужден за крупное воровство: он выставлял обесцененные акции в обеспечение ссуд и использовал также отданные ему другими лицами на хранение ценные бумаги в качестве обеспечения ссуд. Все финансовые магнаты были замешаны в игре на понижение, в фиктивных сделках, распространении ложных слухов, в искусственном манипулировании курсом ценных бумаг и в создании спекулятивных пулов. Зловоние, исходившее от разнузданной спекуляции, было столь велико, что оно неизбежно привело к принятию запретительных мер, воплощенных в Акте 1934 г. о цепных бумагах и бирже.

По мере того как кризис поражал одну отрасль промышлен-ности за другой, все уголки страны охватывало уныние. Непосредственным результатом явилось увеличение числа безработных. Миллионы людей в изношенной обуви и потертой одежде устало брели от одних заводских ворот к другим в поисках работы. В глазах людей, собиравшихся на уличных перекрестках или стоявших в очередях за бесплатным хлебом для нуждающихся, отражались безотчетный страх и отчаяние. Многие покорялись судьбе и существовали на общественное пособие. Что же именно испортилось в экономическом механизме? По мере того как корпорации в ответ на кризис стали увольнять рабочих и резко снижать издержки на заработную плату, совокупный спрос на товары или покупательная способность почти вовсе исчезли. Бизнес принял такие огромные масштабы и настолько потерял гибкостьг что для него гораздо легче было «отрегулировать» издержки на рабочую силу и объем производства, нежели снизить цены. Цивилизация бизнеса, в которой так расцвели биржевики и спекулянты, впала в бессилие, медленно угасая в агонии экономического упадка. Вскоре и банковская система — становой хребет экономики — также пришла в состояние оцепенения. Поколение 30-х годов поплатилось за грехи отцов своих.

Верный своим экономическим воззрениям, Гувер не предпри-нимал никаких действий. Созданная в 1931 г. Чрезвычайная комиссия по вопросам занятости выдвинула план организации общественных работ. Гувер отказался даже его рассмотреть, и председатель комиссии, полковник Артур Вудс, немедленно подал в отставку. Выселения из квартир стали обычным явлением, домовладельцы попросту выбрасывали домашние вещи квартиросъемщиков на улицу. Очереди за благотворительным хлебом, по четыре человека в ряд, тянулись целыми кварталами, безработные в молчании дожидались тарелки супа и куска хлеба. Бога-тейший народ мира начал на своей собственной земле страдать от голода. Медленно тянулись мрачные зимы, и вскоре местные общины истощили все свои средства, пытаясь предоставлять хотя бы минимальное пособие нуждающимся. Глава «Америкэн телефон энд телеграф» Уолтер Гиффорд сменил Вудса в Чрезвычайной комиссии, но он не смог сообщить конгрессу, сколько имеется безработных в стране, хотя почти каждому было известно, что число безработных достигло по меньшей мере 8 млн. Но одно Гиффорд твердо знал: федеральное правительство поступило бы «плохо», если бы вмешалось в экономику. Звучала лишь одна оптимистическая нотка — за кризисом должно последовать оживление; одпако фактически ни бизнесмены, ни кто-либо иной не могли сказать, когда именно это произойдет. Один бизнесмен предложил, чтобы рестораны собирали объедки и распределяли пищевые отходы среди безработных, а последние в обмен кололи им дрова. Отчаяние оборачивалось трагедией.

Журнал «Форчун» обнаружил радостное обстоятельство, заметив, что проблема прислуги теперь решена для всех и каждого: домашнюю работницу можно нанять за 4 долл. в неделю. Заработная плата в текстильной промышленности стояла на уровне 11,5 долл. в неделю. Кальвин Кулидж разразился образчиком массачусетской мудрости, заметив, что, «когда людей лишают работы, в результате возникает безработица». Генри Форд был уверен, что работы имеется предостаточно для всех, и намекнул,, что безработные — это попросту лодыри. Пять месяцев спустя он закрыл свои заводы в Детройте, оставив без работы 75 тыс. человек.

Мало кто из бизнесменов выдвигал сколько-нибудь конструктивные предложения. Уолтер Тигл из «Стандард ойл» настаивал на отмене антитрестовских законов. Джерард Своуп из «Дженерал электрик» проповедовал идею об организации промышленности в отраслевые ассоциации для координации производства и стабилизации цен, иначе говоря, он предлагал превратить каждую отрасль во всеобъемлющий картель, а рабочим бросить кость в виде пособий по безработице. Некоторые экономисты, своего рода предтечи кейнсианцев, пытались сосредоточить внимание на недостатке покупательной способности и предлагали такие меры, как введение страхования от безработицы и создание системы здравоохранения. Некоторые ученые и другие представители интеллигенции додумались даже до того, что необходимо осуществить коренные реформы, поскольку в противном случае народ может двинуться на баррикады. Страхи их были явно преувеличены, так как большинство американцев оказались недееспособными и впали в состояние оцепенения. Их охватило чувство полной растерянности. Никто не знал, что именно нужно предпринять, и меньше всех это знал президент.

Единственной мерой, с которой согласился Гувер, явилось образование Реконструктивной финансовой корпорации (РФК) в качестве органа для предоставления займов банкам, железным дорогам и страховым компаниям. Учрежденная в 1932 г. РФК стала в руках правительства важнейшим орудием в борьбе с кризисом. Но в глазах Гувера это учреждение служило лишь психологическим стимулом; он был убежден, что несколько правильно размещенных чрезвычайных займов выведут страну из состояния кризиса. Поскольку задачи РФК представлялись весьма узкими, для ее существования был определен короткий срок, а оказываемая ею финансовая помощь ограничивалась небольшими суммами. Займы промышленным компаниям па организацию общественных работ или на пособия нуждающимся не разрешались. На выдвинутый конгрессом план предоставления через РФК ссуд штатам и муниципалитетам Гувер наложил вето, сочтя, что это может серьезно подорвать прочность государственных финансов. Операции РФК, управлявшейся республиканцами, держались в секрете до тех пор, пока конгресс не потребовал отчетов. За первый год своего существования это учреждение распределило лишь 75% разрешенного ей фонда в 2 млрд. долл., причем преимущественно в виде займов банкам; конгресс установил, что половина первой ссуды в размере 126 млн. долл. досталась трем банкам. Три недели спустя после ухода Чарльза Дауэса с поста президента РФК его чикагский банк получил заем в 90 млн. долл., хотя все вклады здесь составляли лишь 95 млн. долл. Преемник Дауэса разрешил выдать ссуду в, 12 млн. долл. банку, в котором он занимал пост директора. Мир бизнеса вел себя подобно французским Бурбонам: ничего не забыл и ничему не научился.

Вполне естественно, что конгресс захотел выяснить причины возникновения кризиса. Сенатская комиссия по делам банков в 1932 г. решила расследовать, как именно владыки мира правили миром. Генеральный советник комиссии Фердинанд Пекора занес в ее протоколы печальную повесть о продажности бизнеса, о его неправильном управлении делами. Признания, которые он вы-рвал у людей, правивших Америкой, издавали «совершенно невыносимое зловоние». В манипуляциях на рынке ценных бумаг, в пулах, в жульнических спекуляциях на биржевых курсах, в составлении списков фаворитов оказались замешанными члены правительства, послы, генералы, президенты колледжей, профессора и даже бывший президент Соединенных Штатов. Элита Америки предавалась неописуемому обжорству за общим пиршественным столом. Страна была вотчиной богачей, и теперь их пригвоздили к позорному столбу как виновников катастрофы, обрушившейся на народ.

Хотя мудрец из Балтимора Г. JI. Менкен охарактеризовал Франклина Делано Рузвельта как самого слабого из возможных кандидатов демократической партии на президентских выборах 1932 г., Рузвельт все же получил 22 800 тыс. голосов, против 15 700 тыс., поданных за Гувера. Вопреки своим прежним мрачным предсказаниям Роджер Бэбсон теперь полагал, что в американском подвале еще имеется золото. К несчастью, его удалось обнаружить лишь спустя десяток лет, и то лишь после того, как снаряды войны разрушили подвал. Рузвельту предстояло вступить в должность только в марте 1933 г. Тем временем республи-канская администрация продолжала твердо держаться своих прежних позиций. Ветеранов, которые летом 1932 г. двинулись в поход на Вашингтон, требуя повышения пенсий, генерал Дуглас Макартур с помощью генерала Джорджа Паттона и майора Дуайта Д. Эйзенхауэра вышвырнул из их лачуг в низинах Анакостии. Гувер воздал благодарение господу за то, что правительство знает, как надо обращаться с толпой. Фермеры сливали молоко на дороги, так как цена на него была ниже себестоимости. Консерваторы бормотали, что стране нужен диктатор. Кризис шествовал по земле; поразив Австрию, Германию, Англию, он превратился в мировой. Миллионеров охватила паника, и они переводили свои деньги в надежные сейфы в Швейцарии. В Америке банковские счета за один год сократились с 70 млрд. до 57 млрд. долл.

В октябре 1932 г. штат Невада ввел неприсутственный день для банков. За этим последовало введение банковских нерабочих дней в штатах Айова и Луизиана. Когда в феврале 1933 г. детройтские банки закрылись на неделю, вкладчиков всей страны охватил ужас. Воистину наступил копец света. Ко дню официального вступления нового президента на свой пост в сорока семи из сорока восьми штатов были введены банковские нерабочие дни. Растерянность и страх перед всеобщим национальным банкротством не поддаются описанию. Власти штатов пытались спасти столько банков, сколько было в их силах, но это, как правило, означало оказание помощи крупным банкам. Однако зачастую соблазн пустить ко дну конкурента был слишком велик, чтобы устоять против него; свидетельством тому служит пример с банкротством «Бэнк оф Юнайтед Стейтс» — большого коммерческого банка в Нью-Йорке. Банковский надзиратель штата попытался осуществить слияние, чтобы таким образом спасти банк, обслуживавший в городе главным образом иммигрантов. Он был мощным конкурентом традиционных старомодных банков, которые отказались принять участие в предложенной реорганизации вопреки предостережению чиновников штата о том, что крах этого банка повлечет за собой банкротство других. Оставалось только радоваться тому, что, несмотря па объявленное банкротство, банк выплатил 84% своих обязательств, а потери вкладчиков оказались гораздо меньшими, чем можно было ожидать.

Сразу же по вступлении в должность Рузвельт принял меры для преодоления банковского кризиса. Воспользовавшись законом военного времени, он 6 марта закрыл банки, чтобы впредь до того, как конгресс сможет принять необходимое законодательство, приостановить массовое изъятие вкладов. Проблемы конституционности этой меры попросту игнорировались. Специальная сессия конгресса реагировала столь стремительно, будто под скамьями депутатов взрывались петарды. Законопроект, ставивший целью справиться с грозной ситуацией, был без дебатов, под крики «го-лосовать, голосовать!» быстрехонько проведен через законодательную машину. Министерство финансов получило право изымать из обращения золото, в помощь национальным банкам были выделены «опекуны», было предусмотрено предоставление ссуд Реконструктивной финансовой корпорацией (РФК). Фактически Рузвельт мог национализировать отдельные бапки, не встретив протестов со стороны банкиров, авторов газетных передовиц или широкой публики, но он был уверен, что в состоянии вытащить банкиров из болота. Позднее один сенатор заметил, что было большой ошибкой не национализировать банки, так как ростов-щики, бежавшие из храма божьего, теперь готовы были вернуться через черный ход. К концу мая вновь открылось тринадцать тысяч банков и была подготовлена почва к отказу от фетиша XIX в.— золотого стандарта. Тем не менее законодательство оставалось глубоко консервативным: Рузвельт жаждал стабилизации, а отнюдь не национализации.

Первые законодательные меры «нового курса» ставили своей целью ограничить прежние злоупотребления. В законах о выпуске ценных бумаг и о спекуляции провозглашался принцип caveat venditor — «пусть остерегается продавец»; полагали, что такая декларация послужит достаточной защитой для покупателя. Один за другим быстро последовали законы об общественных работах, о пособиях нуждающимся, о помощи сельскому хозяйству. Рабочие приветствовали раздел 7 А Национального акта о восстановлении как Великую хартию вольностей, вводившую коллек-тивные переговоры, хотя этот раздел был включен весьма неохотно, лишь с целыо избежать принятия специального закона о переговорах между рабочими и предпринимателями. Жилищный акт, законы об образовании Управления долины Теннесси, о займах домовладельцам, о железнодорожных пенсиях — все эти меры, казалось, свидетельствовали о том, что закону джунглей наступил конец. Однако новые законы не произвели революции и вовсе не преследовали дакую цель. Они скорее явились чрезвычайными мерами по спасению системы бизнеса, принятыми против воли титанов, чуть было ее не разрушивших.

Помощь «пового курса» бизнесу нашла свое выражение в усилении деятельности РФК, которую теперь возглавил богатый техасец Джесси Джонс. Последний полагал, что достойное место в жизни заслуживают лишь религия, семья и деньги. В 1928 г. он сделал демократической партии дар в 200 тыс. долл., гарантировав тем самым городу Хьюстон проведение там ее съезда, а вскоре после этого провел кампанию по мобилизации средств, чтобы компенсировать произведенный им расход. Джонс предпочитал не раздавать деньги РФК в виде ссуд, а инвестировать их, обеспечивая таким образом банки капиталом и одновременно превращая федеральное правительство в партнера бизнеса. На первых порах банкиры отвергали такую помощь, их докризисные глупые представления еще не исчезли, хотя Джонс и советовал им «поумнеть». Но в конце концов они прибежали к Джонсу, когда по закону о страховании банков от них потребовали свидетельства о платежеспособности. К 1935 г. РФК располагала в половине банков страны акциями на общую сумму свыше миллиарда долларов. Между тем программа помощи РФК распространялась также и на корпорацию товарного кредитования, Управление электрификации жилищ и ферм, Федеральную национальную ипотечную ассоциацию, Экспортно-импортный банк, на железные дороги и общественные работы. Действуя вне рамок бюджета на базе автоматически возобновляемых фондов, РФК превратилась в пионера государственного капитализма.

Многие утверждали, что единственным способом стимулировать восстановление экономики является введение в какой-либо форме экономического планирования. Промышленность пребывала в полном упадке — с 1929 по 1932 г. объем производства сократился на 48%,\'а его стоимость уменьшилась на 55%. Строительство сократилось на 80% и угрожало вовсе приостановиться. По словам сторонников «нового курса», чтобы бизнес мог стать на ноги, ему необходимо было вступить в партнерство с правитель- ством. Существовал прецедент экономического планирования в годы первой мировой войны, когда была предпринята попытка координировать промышленное производство. Существовал также план картелизации экономики, предложенный в 1931 г. Джерар- дом Своупом. В результате правительство создало специальные бригады для разработки законопроекта, который содержал бы программу общего восстановления экономики. Так родился Национальный акт о восстановлении, на основе которого были учреждены для каждой отрасли кодексы честной конкуренции, введены исключения из антитрестовского законодательства, а в дополнение к этому дано обещание разрешить коллективные переговоры и установить максимальную продолжительность рабочего времени и минимальный уровень заработной платы. И Национальная ассоциация промышленников, и Торговая палата выступили против этих последних положений законопроекта и попытались воспре-пятствовать принятию его раздела 7А, касавшегося прав рабочих. Некоторые представители бизнеса сочли весь акт о восстановлении мерой в пользу рабочих и знать его не хотели. В действительности, однако, главное назначение билля заключалось в том, чтобы создать свободную от риска, устойчивую, картелизированную экономику, позволяющую установление твердых цен, ограничение объема производства и защиту инвестиций. Это был доселе неизвестный способ выхода из кризиса. Кодексы честной конкуренции учредили, хотя главе Национальной администрации восстановления (НРА) Хью Джонсону пришлось некоторых промышленников чуть ли не силой заставить присоединиться к ним. Вокруг создания НРА была развернута шумная пропагандистская кампания, а широкую публику, во всяком случае, развлекали сопровождавшие формирование кодексов парадные церемонии и появление вывесок и бланков с голубым орлом.

Тем не менее уже очень скоро массовый энтузиазм начал рас-сеиваться. Большинство кодексов было составлено бизнесменами, и они же занимали командные позиции в большинстве админист-ративных органов кодексов. Левые группировки называли НРА фашистским орудием. Более умеренные считали ее инструментом монополии. Когда Джонсон открыл кампанию «Покупайте теперь», фермеры отвечали вопросом: «А чем платить?». К маю 1934 г. НРА стала уже объектом насмешек, а для Рузвельта чуть ли не политическим пассивом. Однако, несмотря на то что НРА фактически распадалась, правительство в 1935 г. заставило конгресс продлить ее существование. Затем в мае Верховный суд, рассматривавший дело Шехтера о «больных цыплятах», нанес смертельный удар НРА, приняв единогласное решение, согласно которому Национальный акт о восстановлении, несмотря на чрезвычайные обстоятельства, представляет собой противоречащее конституции использование законодательных прерогатив.

Перед «новым курсом» стояли и другие проблемы, но всякий раз, как он пытался какую-либо из них решать, мир бизнеса пре^

граждал ему путь. Враждебное отношение бизнеса возникло уже в 1933 г., когда была предпринята попытка провести в жизнь более действенный закон о продовольственных товарах и медикаментах. Управление по контролю за качеством продовольственных товаров и медикаментов раскрывало одно за другим дела о некондиционных пищевых продуктах, ядовитых лекарственных препаратах, вредпых красителях для волос, об использовании кры-синого яда для удаления волос и об опасных лекарствах, применяемых для борьбы с тучностью. Владельцы фармацевтических предприятий утверждали, что законы «нового курса» нелепы, пагубны и порочны. Фармацевтическая индустрия столь громо-гласно отстаивала свое право дурачить и отравлять людей, что закон против подобных злоупотреблений был принят лишь в 1938 г., и то в весьма смягченной форме.

Сенатская комиссия по расследованию во главе с Хьюго Блэ- ком из Алабамы раскрыла скандальную связь между правительственными чиновниками и авиационными компаниями. Министр почт при Гувере фактически использовал правительственные субсидии в пользу круппейших компаний, вытесняя из дела независимых предпринимателей. Комиссия Блэка вскрыла фальсифицированные торги, уничтожение документов, откровенный фавори-тизм. Ситуация оказалась настолько скверной, что Рузвельт отменил все контракты на перевозку почты, чтобы создать условия для перераспределения почтовых субсидий.

По мере того как правительство продолжало свои попытки перестроить экономический механизм, бизнес вновь и вновь проявлял нетерпимость к реформам. Меры «нового курса» с целью ввести новые правила на рынке ценных бумаг окрестили «путем к коммунизму». Ричард Уитни заявил, что фондовая биржа представляет собой великолепный институт, не нуждающийся «ни в преобразовании, ни в законодательном регулировании». По существу, говорил он, страну построили именно спекулянты. В подробности о том, какие неимоверные потери они вызвали, он не входил. Юджии Томпсон из «Ассошиэйтед сток иксчейнджез» предрекал хаос в случае, если будут узаконены предложения «нового курса». Юморист Уилл Роджерс высказал предположение, что спекулянты опасаются, как бы к ним ни приставили «дежурного полицейского». Умеренные элементы, однако, оказали поддержку реформам. В 1834 г. конгресс принял Акт о биржо ценных бумаг, и Уолл-стрит отнюдь не заросла травой.

353

12 Б. Селигмен

Когда вводили законы о банках и осуществляли реформу холдинговых компаний, контролировавших предприятия общественного пользования, раздавались не менее громкие крики протеста. В 1935 г. советник правительства Маринер Иклз предложил внести такие изменения в Федеральную резервную систему (ФРС), которые переместили бы контроль над операциями на открытом рынке из нью-йоркского банка в Управление ФРС в Вашингтоне. Банкиры снова страшно завопили. В последовавшей схватке не

гнушались никакими средствами. Как следовало ожидать, некоторые уважаемые ученые мужи приняли сторону банкиров. Но это было то самое сражение, которое правительство обязано было выиграть. Самое мощное приспособление для накачивания денег в экономику страны или для отсасывания их оттуда,— а в этом был подлинный смысл операций на открытом рынке — оказалось теперь как раз в тех руках, в каких ему и надлежало быть, т. е. в распоряжении Федеральной резервной системы в Вашинг-тоне.

Еще более громкие вопли раздались, когда Рузвельт предложил устранить злоупотребления холдинговых компаний, распоряжавшихся предприятиями общественного пользования. Президент действительно предпочел бы вовсе ликвидировать этот жульнический бизнес, так как он основывался преимущественно на бу-мажных стоимостях, не имевших ничего общего с реальными процессами в самом производстве. Но весь мир бизнеса горой стал на защиту холдинговой компании, будто именно она является «ковчегом американского завета». Бизнес обвинял правительство в том, что его законопроект ставит своей целью упичтожить капитал и кредит, что он вызовет банкротство, что миллионам несчастных вдов и сирот, владеющих акциями предприятий обществен-ного пользования, он грозит абсолютной нищетой. Никогда прежде столько корпораций не обнаруживало такой глубокой озабоченности благосостоянием несчастных мира сего.

Конгресс, осыпанный тысячами телеграмм, принял выхолощенный закон. Впоследствии сенатское расследование установило, что все эти телеграммы были подложными. Бой, который дали корпорации, был бесчестным и низкопробпым. В числе самых рьяных защитников владельцев предприятий общественного пользования находился Говард Хопсон из «Ассошиэйтед гэс энд электрик»; несколько лет спустя ему пришлось отправиться в тюрьму за мошенничество. В конечном счете самое большее, чего прави-тельству удалось достичь,— это компромиссное решение, позволявшее холдинговым компаниям, действующим в сфере предприятий общественного пользования, продолжать функционировать, если они сумеют доказать, что нижестоящие производственные фирмы не могут без них существовать. Иными словами, часть слоеного пирога оставалась петропутой.

Бизнес, таким образом, возродил веру в свои собственные силы. В первые сто дней правления Рузвельта реформы было легко проводить лишь потому, что притязания бизнесменов па господство развеялись в дыму кризисного пожарища. Никто им больше не верил, а в 1933 г. они уже и сами не верили в себя. Один предприниматель вымаливал у бога прощение за то, что оп голосовал за Гувера. Однако состояние смирения длилось недолго. Вернувшись к освященным временем представлениям, люди бизнеса не могли простить Рузвельту, что ему пришлось спасать их от гибели. Они вели себя подобно утопающему, хватающему за горло своего спасителя. Когда уполномоченные комиссии по операциям с ценными бумагами явились на Ныо-йоркскую фондовую биржу, администрации пришлось призвать служащих и брокеров не оскорблять их. Потомок известных фабрикантов пороха дал обет тратить свои деньги только внутри страны, выразив таким манером тревогу за судьбу пации. Журнал «Форчун» скорбел по поводу того, что потребовалось израсходовать 40 тыс. долл., чтобы «ввести юную леди в высшее общество». А Дж. П. Морган предсказывал, что уничтожение класса праздных повлечет за собой гибель цивилизации. (Под классом праздных он понимал всех тех, кто в состоянии нанимать слуг.) Сохранялся глубокий разрыв между жалованьем сильных мира сего, составлявшим шестизначное число, и недельным заработком в 22,5 долл., приходящимся на долю работяг, которым посчастливилось иметь работу.

К 1934 г. мир бизнеса уже пребывал в твердой оппозиции к «новому курсу» и вел себя отнюдь не лояльно. В глазах бизнесмена Рузвельт был главой тоталитарного государства, которое, по словам Герберта Гувера, ведет «широкое наступление на самые основы свободы». «Новый курс», вскормленный безответственными третьеразрядными профессорами, представлял-де собой разнузданную диктатуру. Оп, мол, уничтожил американскую уверенность в себе, при этом о 20-х годах умалчивали. Джон Дж. Рэскоб горько жаловался на то, что негры на его плантации в Южной Каролине отказывались работать, так как правительство предоставляло им более легкую работу. Для распространения взглядов богачей и формирования оппозиции «новому курсу» была учреждена Лига свободы. На нее возложили задачу воспитывать уваже-ние к правам индивидуумов и заставить правительство считаться с частным предпринимательством. Около двух третей газет было резко враждебно настроено по отношению к Рузвельту и его правительству. Даже выдвинутое в 1936 г. предложение о введении социального обеспечения подлило масло в пропагандистский огонь бизнеса. В конверты с зарплатой вкладывались листовки, предостерегавшие рабочих, что удержанные у них деньги навсегда пропали. И лишь народ поддерживал Рузвельта; в 1936 г. он ясно показал, кого оп хочет иметь президентом и каких действий он от него ждет. Тем времепем «новый курс» втаскивал громко протестующий и сопротивляющийся бизнес в XX век.

<< | >>
Источник: Б.СЕЛИГМЕН. СИЛЬНЫЕ МИРА СЕГО: бизнесы бизнесмены в американской истории. 1976

Еще по теме Глава 16КРИЗИСИ «НОВЫЙ КУРС»:

  1. Глава 16КРИЗИСИ «НОВЫЙ КУРС»
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -