1 СТАНОВЛЕНИЕ МЕЖДУНАРОДНОЙ СИСТЕМЫ ЗАЩИТЫ ПРАВ ЧЕЛОВЕКА С ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН И ДО ОКОНЧАНИЯ ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ

Международная система защиты прав человека проходила в своем становлении и развитии долгий и непростой путь. Исторически эволюционировав в самостоятельную юридическую категорию, она стала представлять собой не только определенную совокупность принципов и норм, но и включать в себя такие необходимые составляющие, как соответствующие контрольные механизмы и процедуры.

«международные стандарты прав человека», которые толкуются двояко: как строгие юридические обязательства и как внешние формы закрепления прав и свобод в виде источников или «кодекса международного регулирования прав человека». Главная цель таких источников – «договоров и других

международно-правовых актов заключается ... в установлении четких общих стандартов поведения государств, в обеспечении их повсеместного признания и единообразного применения» [1]. Тем самым они (стандарты) представляют

собой «образец, модель, эталон правовой нормы, установленные по договоренности между государствами» [2, с.93] и, на которые в свою очередь ориентируются контрольные механизмы и процедуры.

Таким образом, международная система защиты прав человека последовательно предполагая создание, прежде всего юридических гарантий, представляющих собой создание возможностей для регулирующих реализации прав и основных свобод, предусматривает возложение соответствующих задач на специализированные органы защиты этих прав и свобод. Последние чаще всего рассматриваются «в рамках так называемой инструментальной концепции, основной идеей которой является то, что одним из существенных

закономерных свойств позитивного права и его отдельных элементов является их способность быть средством (инструментом) достижения определенных

целей» [3, с.140].

соответствующей институционной системы» [4, с.324]. Изложенное в свою очередь способствовало формированию в рамках международной системы понимания прав и основных свобод человека как в объективном, так и в субъективном смысле. Объективное определение прав и основных свобод человека начало исходить из того, что они закрепляются не столько в международных договорах, сколько во внутригосударственных актах,

принятых во их исполнение и соответствующие им и устанавливающие в итоге правовой статус человека и гражданина как личности. Субъективный смысл прав и основных свобод человека стал формироваться как принадлежащая конкретному физическому лицу возможность, предусмотренная той или иной правовой нормой. С точки зрения юридической природы права и основные свободы человека не стали отличаться друг от друга, и чаще всего ради краткости и удобства и те, и другие начали обозначаться единым термином

«права человека», поскольку, как мы уже отметили, речь стала идти о явлениях одного порядка.

Сказанное выше нами вполне ясно подчеркивает и тем более доказывает, что как сами права человека, так и вся система их защиты генетически и неразрывно связаны с международным правом. При этом, как отмечает Д.И.

Нурумов, точка зрения о том, «что права человека чужды международному

праву, по существу, не имеет сколько-нибудь сильной аргументации» [5, с.11]. Он же говоря о том, что «… процесс введения прав человека в корпус международного права. … протекал опосредованно, через ткань международного права», тем не менее, замечает, что «он был им демотивирован» [5, с.11]. «С одной стороны, идеи прав человека проникали из сферы внутригосударственного права, с другой, - были продуктом непосредственных взаимоотношений между государствами» [5, с.11].

«степень и характер развитости прав человека определялись «уровнем развития права в соответствующем обществе» [7, с.36].

Зарождение идей прав и свобод человека, а именно так называемая

«гражданская идея», то есть представление о гражданине, наделенном определенными правами и возможностями, а также обязанностями имело место в VI-V веках до н.э. в древних полисах (городах-государствах). Эта идея, как пишет О.В. Мосин, «была связано с тем регионом мира, где сформировалась

наиболее высокая духовная культура – философско-правовая и политическая мысль, наука, искусство, литература и т.д.» [8]. Речь идет в данном случае «об

античных полисах, в частности об Афинах и Риме» [8].

Древнегреческие воззрения о правах человека формировались в общем русле мифологических представлений и исходили из того, что полис «… и его законы имеют божественное происхождение и опираются на божественную

справедливость. Право вообще и права отдельных людей – членов полиса восходят, согласно подобным представлениям, не к силе, а к божественному порядку справедливости» [9]. Подобных взглядов придерживались, например Гомер и Эпикур. Но если «божественная по своей природе справедливость у Гомера выступала в качестве объективного основания и правового критерия» [7, с.37], то «в концепции Эпикура справедливость» …представляла «собой

естественное право с изменяющимся содержанием» [7, с.48]. Последний выступал за равенство, свободу и независимость как отдельного человека, так и всех людей. Определяя свободу человека он писал, что «это – его ответственность за разумный выбор своего образа жизни» [10, с.219]и далее уточнял, что «свобода обретается благодаря уяснению того, «что зависит от нас» и «не подлежит никакому господину» [10, с.219].

Идеи о правах человека и гражданина органично включались и в иные концепции представителей античных Афин. Среди них следует отметить

Аристотеля, Перикла, Демосфена, Демокрита, Гераклита и др. Большинство из

них также выдвигали идеи равноправия индивидов, отстаивая при этом высокую ценность закона и законности в рамках политических и философских доктрин правового государства, и следовательно, рассматривая права и

свободы человека неотделимо от этих научных представлений.

Большой вклад в развитие естественно-правовых, а по своей сути юридических представлений о правах человека, внесли римские юристы. Как общеизвестно, существенное «значение имели разработанные ими положения о субъекте права, о правовых статусах людей, о свободе людей по естественному праву, о делении права на частное и публичное, о справедливом и несправедливом праве и т.д.» [7, с. 52]. Ярким примером к сказанному является, в частности так называемая «кодификация Юстиниана» - систематическое изложение византийского права VI века, разработонное по приказу императора Юстиниана, известное под названием Corpus juris civilis (Свод цивильного права) и опубликованное в 1583 году. Состоящая по своей внутренней структуре из трех частей-институций, дигеста и кодекса Юстиниана, данная Кодификация учитывала некоторые правовые институты, появляющиеся в процессе ее дальнейшего развития. Например, Кодекс Юстиниана, который включал в себя все императорские распоряжения (конституции), изданные начиная с императора Адриана (II в.н.э.) и кончая самим Юстинианом и состоящий из 12 книг, детально регламентировал взаимоотношения церкви и государственных служащих, в рамках частного права – имущественные и связанные (или несвязанные) с ними другие, неимущественные отношения, вопросы, связанные с совершением преступлений и т.д. в контексте действия уголовного права, роль и статус индивидов в административных и финансовых отношениях [11, с.321].

Используя, как и древнегреческие юристы в толковании прав и свобод человека сложившиеся (действующие) нормы в духе их соответствия требованиям справедливости, римские юристы в то же время в отличие от первых «в случае коллизий изменяли старую норму с учетом новых представлений о справедливости и справедливом праве» [7, с.55].

«Уместно напомнить, что в этот же исторический период в других регионах мира с иным культурным полем возникали другие философско-

правовые идеи и концепции о взаимоотношениях человека и власти. Например, философские воззрения одного из виднейших древнекитайских легистов Шан Яна (390 – 338 гг. до н.э.) обосновали абсолютизацию царской власти, установление тотального контроля над личностью, способы превращения подданных в слепые орудия царей, средства унификации мышления и всеобщего оглупления народа как обязательного направления государственной деятельности» [8].

Наделение индивидов определенными правами и свободами, появление института гражданства в древнем мире, безусловно, были первыми крупными достижениями в области защиты прав и свобод человека. Вместе с тем нельзя не отметить, что они носили в этот период времени довольно замкнутый, классово и сословно ограниченный характер. Проявилось это особенно в том, что с обретением гражданства у определенного физического лица возникали прежде всего политические права: участие в управлении государственными делами, в отправлении правосудия, размытые формы свободы и т.д. При этом такими правами обладали только те члены общества, которые не занимались физическим трудом, то есть те, которые не были рабами. Гражданских прав наряду с рабами лишались и некоторые категории свободных граждан – латины, перегрины и др. Такое положение складывалось соответственно в зависимости от статуса индивида в классовой (сословной) структуре того или иного общества и его непосредственного участия в господствующей тогда системе материального производства. В древнем же Китае оно было характерно еще тем, что существовал деспотический государственный режим. Это означает, что «неравномерность распределения прав человека между различными классовыми и сословными структурами, а то и полное их лишение

… было неизбежным для тех этапов общественного развития» [7, с.14], вернее для рабовладельческой общественно-экономической формации.

несмотря на то, что поляризация общества, своеобразие цивилизации не

привели к универсальности прав и свобод человека в современном понимании, а также доктринально и юридически понимаемое понятие «правового государства» по самой своей сути не обеспечивало безопасности человека, охрану и защиту его прав и интересов и нередко восстановление в правах, следует признать следующий очевидный факт: «при всей … социальной

ограниченности наличие у человека прав и свобод было прогрессивным по своей природе юридическим феноменом» [8] для того времени.

Позже процессы разложения рабовладельческого общественного строя, формирование средневекового феодального общества и характерные для него система экономических отношений и духовной культуры отразились в других идеях (концепциях) прав человека. Наиболее известными представителями той

эпохи были Марсилий Падуанский, Ансельм, Генри Брэктон, Фома Аквинский и др., которые выступили за свободу и равенство всех перед законом.

«Характерна в этом отношении антикрепостническая позиция известного французского юриста 13 в. Бомануара, утверждавшего, что «каждый человек свободен» и стремившегося к конкретизации данной идеи в своих юридических построениях» [12, с.35].

В этот период призывы к свободе и равенству также начинают приносить свои результаты. Подтверждением тому является значимый для английского феодального общества документ – Великая хартия вольностей 1215 года. Ее значение можно охарактеризовать, в частности, тем, что в ст. 39 было закреплено следующая важная с точки зрения защиты прав человека норма: «ни один свободный человек не может быть арестован, или заключен в тюрьму, или лишен владения, или объявлен вне закона, или каким-либо образом обездолен, и мы не пойдем на него, и не пошлем на него иначе, как по законному приговору равных ему и по закону страны» [13]. Как отмечает О.В. Мосин,

«нельзя не оценить юридическую прогрессивность самой цели, заключенной в этой статье, которая ставила известные преграды феодальному произволу и развалила идею равенства, хотя и в ограниченной классово-сословной

интерпретации» [8].

Средневековые взгляды на права человека получили дальнейшее развитие в трудах мыслителей Нового времени, среди которых следует назвать Г. Гроция, Б. Спинозу, Д. Локка, Ш. Монтескье, И. Канта, Т. Джефферсона, Ж.-Ж. Руссо, Г. Греция, А. Смита, Д. Рикардо, О. Конта, Гегеля и многих других. Они являются сторонниками новой рационалистической теории прав человека. Ими не только критиковался феодальный строй, но и выдвигались собственные воззрения о необходимости господства права в отношениях между индивидом и государством, а также разрабатывались идеи свободы личности, формировались положения об естественных, неотчуждаемых правах человека. При этом для всех вышеназванных представителей раннебуржуазных и последовавших за ними философско-правовых концепций была весьма характерна неотделимость прав человека от принципов построения правового государства. Особое место в их взглядах занимали вопросы развития концепции естественных прав человека. Так, например, основоположник науки международного права, голландский ученый-юрист Г. Гроций считал, что все люди наделены естественными правами и исходя из этого в своем знаменитом труде «О правах войны и мира», изданном в трех книгах в 1625 году, оправдывал так называемые «справедливые войны» ради защиты чужих подданных, если над ними творят «явное беззаконие» [14, с.562-563]. Другой мыслитель Б. Спиноза так же как и Г. Гроций развивая естественно-правовые воззрения и, кроме того, что немаловажно, и договорную концепцию государства, согласно которой государство должно основываться на праве (закона), утверждал, что «цель государства в действительности есть свобода» [15, с.261]. Он подчеркивал, что «естественное право каждого в гражданском состоянии не прекращается, поскольку и в естественном, и в гражданском состоянии человек действует по закону своей природы, побуждается страхом или надеждой» [15, с.261]. Еще один последователь теории общественного договора, которая предполагает естественные права человека на заключение такого договора и соответственно разделяет взгляды, сформировавшиеся в рамках либеральной доктрины неотчуждаемых прав и свобод человека Д. Локк писал, что «несмотря на всевозможные лжетолкования целью закона является не уничтожение и не ограничение, а сохранение и расширение свободы… Там,

где нет законов, там нет и свободы» [16, с.34]. По его мнению, «свобода людей, находящихся под властью правительства, заключается в том, чтобы иметь постоянное правило для жизни, общее для каждого в этом обществе и установленное законодательной властью, созданной в нем» [8]. Ш. Монтескье, известный автор теории «сдержек и противовесов» также являлся сторонником правовой организации государственной жизни, однако в качестве своей теории он полагал, что «правление при посредстве законов основывается на разделении властей, признанных сдерживать и ограничивать друг друга» [8], так как «при разделении властей возможен «государственный строй, при котором никого не будут понуждать делать то, к чему его не обязывает закон, и не делать того, что закон ему дозволяет» [8].

Разработка идей естественных прав, которые связаны со свободой человека от его рождения и права в целом как результата добровольного

согласия на ограничение произвола со стороны государства, нашла свое продолжение в работах И. Канта. Ему, как известно, принадлежит идея свободной автономной личности. Он, говоря о первичных правах человека убедительно доказывал, что «единственным прирожденным правом человека является право на свободу и равенство, которое отражает достоинство человека» [17, р.11]. Отсюда, таким образом, можно заключить, что всеобщий мир, права человека и всемирное право рассматривались им как нераздельное

целое [17, р.11]. Не зря идея И. Канта, как подчеркивает О.В. Мосин, «несла в себе мощную гуманистическую направленность» [8], получила высокую оценку Гегеля. Немецкий философ и автор знаменитой работы «Философия права» в

этой связи писал: «Выставление того принципа, что свобода есть последний стержень, вокруг которого вращается человек, высочайшая вершина, которой ни на что не приходится глядеть снизу вверх, так что человек не признает

никакого авторитета, и ничто, в чем не уважается его свобода, его не обязывает,

– выставление этого принципа представляет большой шаг вперед» [8].

Нельзя не говорить в этой связи и о другом выдающемся мыслителе и одном из основоположников прогрессивной общественной мысли США Т. Джефферсоне. Великий революционный демократ и деятель Просвещения, как его по праву называют ученые и специалисты во всем мире, писал, что

«существуют права, которые не имеет смысла передоверять правительству и

которые все правительства до сих пор всегда стремились нарушать. Это право мыслить и предавать гласности свои мысли устно или письменно; это право свободной торговли; это право на личную свободу и неприкосновенность» [18, с.14]. Он в рамках разработанной в XVIII веке своей доктрины, которую разделяли и многие другие выдающиеся умы, настаивал, что «люди от рождения обладают рядом неотчуждаемых прав, среди них – право на жизнь, свободу и стремление к счастью» [18, с.14]. Среди этих естественных прав человека также он выделял право на самоуправление. Его, как пояснял Т. Джефферсон, люди «получают … вместе с жизнью от рук природы. Личность осуществляет это право через свою индивидуальную волю, общность людей – через волю большинства, так как закон большинства есть естественный закон каждого человеческого общества» [18, с.17].

Интересными представляются и мысли Т. Джефферсона о том, что

«демократия, при которой люди свободны думать и говорить что они пожелают, также подразумевает и свободу совести» [18, с.17]. Выступая против любой формы религиозной тирании, которая по его мнению «… даже еще более отвратительна, чем политический деспотизм…» [18, с.17], он в своей знаменитой, и кстати, практически единственной работе «Заметки о штате Виргиния», решительно критиковал религиозную нетерпимость и догматизм. Придавая большое значение этой проблеме Т. Джефферсон «стал инициатором принятия закона об установлении религиозной свободы» [19, с.14] и «более шести лет (1779-1786 гг.) ушло на то, чтобы преодолеть сопротивление противников закона и добиться его одобрения ассамблеей Виргинии» [19, с.14]. Это, как следует отметить, «имело важные последствия также и для других штатов» [19, с.14] США. Разумеется, философские взгляды Т. Джефферсона как и у многих его сторонников базировались на теории естественного права и до принятия вышеуказанного закона он «… критиковал господство англиканской церкви, выступал за отделение церкви от государства, призывал соблюдать свободу вероисповедания, хотя сам и не был атеистом» [19, с.14]. В этом смысле американский мыслитель и демократ, можно сказать, был последователем складывавшихся с XVI века в Европе традиций, которые оказали существенное влияние на становление международной системы защиты прав человека и проявились в заключаемых в этот период между суверенами договорах в отношении католического и протестантского населения в своих странах. Особняком в этой связи стоит Вестфальский мир 1648 года, заключенный в форме двух договоров, подготовленных на Оснабрюкском и Мюнстерском конгрессах и который включал в себя следующее важное положение: «права кальвинистов, католиков и лютеран Германии были уравнены, а германские князья лишились права определять религиозную принадлежность своих подданных» [5, с.12]. Целью таких договоров, как отмечает Д.И. Нурумов, было закрепление свободы вероисповедания и достижения большей толерантности в Европе, в которой религиозная принадлежность вплоть до XVIII века оставалась основной для любого разделения между людьми» [5, с.12]. Отсюда следует, что как в свое время для европейцев, так и для Т. Джефферсона настоятельно был необходим пересмотр религиозного вопроса. На этих примерах отчетливо видно, как замечает один их известных современных европейских исследователей прав человека Ф. Фабрициус, «религиозная жизнь никогда не получает признания при помощи

«поверхностных измышлений догматичной схоластики», но только не в пределах опыта» [20, с.141].

В целом нужно отметить, что работа Т. Джефферсона «Заметки о штате

Виргиния», как верно заметил Н.Е. Гуннинхэм-младший, «утвердила за Джефферсоном репутацию «писателя, естествоиспытателя, ученого и теоретика в области политики»» [21, с.96]. По мнению М. Петерсона – биографа Т. Джефферсона, его книга по своему значению «должна считаться одним из наиболее важных литературных достижений американской мысли восемнадцатого столетия» [22, р.61], так как в ней он выступил сторонником

демократизации общества путем расширения прав и свобод населения, включая средние и низшие слои, индейцев, а также чернокожих, которые были рабами у представителей высших классов. Другой его труд – «Автобиография», включающая составленную им в 1776 году «Декларацию независимости», провозгласила образование Соединенных Штатов Америки. «Первая декларация прав человека», - так и называл ее К. Маркс [23, с.17]. Все это доказывает, что «оставаясь верным демократическим идеалам, Т. Джефферсон в практической политике нередко отходил от теории и действовал прагматически» [24, р.20,23]. Здесь невольно можно вспомнить слова и известного казахстанского юриста-ученого и правозащитника Н. Шайкенова, который в изданном во второй половине 90-х годов ХХ века в Республике коллективном труде как бы применительно к Т. Джефферсону и его деятельности писал: «закономерности взаимодействия теоретического и обыденного знаний таковы, что редкий мыслитель сперва совершает интеллектуальный прорыв, потом находит личное мужество выступить против привычного и всеобщего стереотипа, неизбежно обрекая себя на общественный остракизм» [25, с.3].

«В «Заметках о штате Виргиния» и «Автобиографии» Джефферсон говорил о незавершенном характере революционных преобразований в США, указывал на необходимость дальнейшей демократизации общественного строя»

[19, с.13]. Он одобрил в этой связи «выработанную Конституционным конвентом в 1787 г. федеральную конституцию при условии ее дополнения статьями о правах человека» [19, с.13]. Конституция – это «хорошая канва», но

она нуждается еще в «некоторых штрихах» в виде Билля о правах, гарантирующего основные свободы, - таково было заключение Т. Джефферсона [26, р.442]. Конечно, необходимость закрепления при принятии основного

закона страны подобного Конституционного акта была обусловлена и учетом уже имевшегося опыта. Речь в данном случае идет о Билле о правах, принятом в 1689 году в Великобритании, который не только узаконил конституционную монархию, но и ограничил при этом власть короля в законодательной и финансовой областях, а также установил некоторые гарантии прав личности против произвола королевской власти. «В конечном итоге эти «штрихи» были внесены, но случилось это не сразу. Вокруг ратификации конституции при ее

обсуждении отдельными штатами развернулась острая борьба между сторонниками конституции – федералистами и ее противниками –

антифедералистами. Завершилась она принятием конгрессом США в 1791 г. Билля о правах, состоявшим из 10 поправок к первоначальному тексту конституции» [19, с.13]. Вместе с ним они составляют основу ныне действующей американской конституции. Этому процессу предшествовало

утверждение данных поправок законодательными органами штатов, которые осуществляли его в период с 1789 по 1791 гг.

Права и свободы человека, провозглашенные в вышеназванных актах, а также накопленный в практике их применения с учетом англосаксонских традиций опыт, оказали существенное влияние на появление в 1789 году в системе международного права документа, известного под названием

«Декларация прав человека и гражданина». В дальнейшем сама она «оказала огромное влияние на процессы борьбы против «старого режима» во всем мире, за повсеместное признание и защиту прав человека и гражданина» [7, с.7] и, как следует полагать, «все последующее развитие теории и практики в области прав человека и гражданина, правовой государственности, господства права, так или иначе, испытывало и продолжает испытывать на себе позитивное влияние этого исторического документа» [7, с.7]. «Надо твердо усвоить,- писал французский профессор А. Рамбо,- «что Великая французская революція состояла въ деклараціи правъ, редактированной въ 1789 г. и дополненной въ

1793 г., и во всъехъ попыткахъ, дълавшихся съ цълью осуществленія этой деклараціи» [27, с.5]. Национальное собрание сначала «выработало Декларацію правъ человѣка и гражданина – краткиій сводъ принциповъ революціи,

сдълавшійся съ тѣхъ поръ политическимъ и социальнымъ евангеліемъ новой

Франціи» [27, с.76]. Документ этот по праву стоит в одном ряду со всеми важнейшими политико-правовыми актами. Его не только историческое, но и юридическое значение заключается в том, что в нем впервые были систематизированы права отдельного человека и гражданина, а также принципы, которые легли в основу современного правового статуса личности: равноправие, естественный характер и неотъемлемость прав человека, народный суверенитет, верховенство закона, право человека на личную свободу, неприкосновенность, свобода совести и выражение мыслей и мнений, презумпция невиновности и др. (ст.ст. 1,2,3,5,7,11,9) [28] Сегодня в соответствии с преамбулой Конституции Франции (V Французской Республики) от 4 октября 1958 года она является в широком смысле ее составной частью [29, с.80], или же, как вполне уместно отметил известный советский/российский юрист и ученый А.А. Мишин, хотя «в тексте Конституции Французской республики 1958 г. ничего не сказано о правах личности, а только подтверждена Декларация человека и гражданина 1789 г. и преамбула предыдущей Конституции 1946 г.» [30, с.58], «за этой скромной отсылочной нормой стоят документы с богатейшим Конституционно-правовым содержанием» [30, с.58]. При этом он предлагал достаточным процитировать ст. 16 Декларации: «всякое общество, в котором не обеспечено пользование правами и не проведено разделение властей, не конституционно» [28]. Однако самое существенное значение этого документа состоит в том, что «права и свободы человека, провозглашенные в нем, приобрели общемировое значение и стали императивами обновления и гуманизации «общественных и государственных порядков» [7, с.6].

Постепенно передовые американская и европейская политико-правовые мысли XVIII века и последовавшие за ними революционные события

(например, Великая Французская буржуазная революция) получают свое распространение и в других странах, в частности в царской России и Швейцарии. Последовательными сторонниками естественно-правовых идей о всеобщем равенстве, о неотчуждаемых правах индивидов в России с философско-правовых позиций становится А.Н. Радищев и Н.А. Бердяев, а с точки зрения международного права Ф.Ф. Мартенс. Критикуя российское

самодержавие и крепостничество А.Н. Радищев далее развивает

«представления о свободе и равенстве всех людей в естественном состоянии, о договорном происхождении государства, о неотчуждаемых правах человека на всю жизнь, собственность, равный суд, свободу мысли и слова, о суверенитете народа и его праве свергнуть несправедливый строй» [31, с.130, 176, 177, 437]. Н.А. Бердяев же разрабатывая концепцию христианского персонализма исходит из того, что она вовсе «не означает эгоцентрической изоляции» [32, с.254], а обосновывает, что «личность в человеке есть его независимость по отношению к материальному миру, который есть материал для работы духа» [32, с.254]. Позже Ф.Ф. Мартенс, являясь юристом-международником и профессором Петербургского университета в своей знаменитой фундаментальной работе писал, что «все образованные государства признают за человеком как таковым, безотносительно к его подданству или национальности, известные основные права, которые неразрывно связаны с человеческой личностью» [33, с.327]. Ранее мнение о том, что естественные права «должны быть уважаемы как в мирное, так и в военное время», утверждал швейцарский ученый И. Блюнгли [34, с.316].

Середина XIX века характеризуется тем, что «происходит изменение философско-правовых взглядов на границы государственного вмешательства в жизнь общества…» [8], а на международно-правовом уровне преобладает

«точка зрения о законности вмешательства в дела других государств и правомерности интервенции по мотивам «гуманности» для защиты основных прав и свобод человека…» [6, с.419]. Последнее суждение при этом

оправдывается обоснованием или оговоркой, если только христианское население необразованных народов «подвергается варварскому гонению и избиению» [33, с.298]. Законность применения доктрины гуманитарной

интервенции лишь против нецивилизованных народов поддерживают в то время и позже и другие юристы (например, кроме Ф. Мартенса это и Н.А. Захаров [35, с.134]). Вместе с тем ряд ученых, среди которых и немецкий специалист Ф. Лист считали, что «право на «гуманитарную» интервенцию возникает не в одностороннем порядке, а в результате решения группы государств» [36, с.87]. Профессор Берлинского университета развивая свою мысль писал, что «нельзя согласиться с тем, что право вмешательства

существует также и в том случае, когда, по мнению отдельного государства, даже вполне основательному, вторжение представляется для охраны общих

интересов человечества…» [36, с.87]. Исходя из этого «право вмешательства может быть представлено совместно нескольким государствам» [36, с.87], которое можно назвать коллективным вмешательством [36, с.87]. Английский юрист-международник Я. Броунли анализируя в основном практику

европейских государств в этой области в XIX веке, вообще пришел к выводу о том, что «в действительности ни одна интервенция не происходила в гуманных целях, за исключением, пожалуй, оккупации Сирии в 1860-1861 гг.» [37, р.339,

340] Францией под предлогом защиты христиан-маронитов от

«нецивилизованного» мусульманского населения. Поэтому, лишь отдельные ученые, и в особенности А. Гефтер, утверждали, что если то или иное

государство нарушает права и свободы собственных граждан, «то следует с ним прекратить всякие отношения», но ни в коем случае «вмешиваться силой оружия в его внутренние дела» [38, с.99]. Что касается в этой связи различий цивилизаций как носителей региональной традиционной культуры и, что очень важно, ислама как религии, которая сформировала ближневосточную цивилизацию и фикх-мусульманское право, то его недопонимание христианами

– «образованными» народами и их отдельными представителями-учеными в большей степени заключалось в том, что человек, исповедующий ислам,

сообразовывал свое поведение исключительно с интересами других

правоверных, а право, основанное на его нормах и принципах было «призвано детально регулировать не только внешнее поведение мусульман, но и лежащую в основе их постулатов внутреннюю мотивацию» [8].

Указанный отрезок времени XIX века и его последующие периоды

одновременно имеют и такую особенность, как закрепление в основных законах отдельных государств норм, регулирующих сотрудничество в области защиты прав человека и положений, определяющих объем прав и свобод конкретного гражданина (индивида), вопросы экстрадиции и права убежища. Они, к примеру, находят свое отражение в Конституционной хартии Португалии 1826 г., Основном статусе Италии 1848 г., Конституции Дании

1866 г., Конституции Японии 1889 г.

В конце XIX – начале XX веков новое юридическое звучание, осмысление и распространение в мире получает концепция правового государства – особая форма организации и функционирования публичной политической власти. В этот период она «обретает те черты, свойства и характеристики, без которых цивилизованное общество не может существовать: гуманизм (приоритет прав человека по отношению к власти); демократичность (преодоление отчуждения личности от государства, создание массовой социальной базы); нравственность (равноправие и справедливость); ограничение его всевластия (разделение властей, создание сдержек и противовесов)» [8]. Отсюда становится понятным, как писал казахский юрист и ученый С. Узбекулы, что «права человека и их эффективная защита со стороны государства – одна из самых актуальных проблем идеи правового государства» [39, б.10]. Он в этой связи обращает внимание на наименее изученные взгляды относительно принципов правового государства Абая – великого казахского мыслителя и общественного деятеля, и не только носителя литературных, исторических, педагогических, культурных, этических, эстетических, логических идей и суждений, но и крупнейшего юриста, государствоведа и теоретика права, который «в 1885 году на Чарском чрезвычайном съезде биев (судей) составил текст Ереже (Постановление), вошедший в историю под названием «Закон, написанный Абаем» [40].

Центральной, основополагающей идеей правового государства по Абаю является «защита прав человека, их реальная гарантированность государством» [40]. Он писал, что «все люди равны от природы» [40], от самого факта своего рождения. И «здесь он, следуя концепции западноевропейских мыслителей об естественных правах» не только «привносит ее в казахскую степь» [40], но и

«доказывает ее необходимость для казахского общества» [39, б.10]. По этому поводу он пишет: «Человеку человечество – друг. Это потому, что твое рождение, воспитание, нужда, несчастье – вся твоя природа, место, откуда ты взялся и куда ты должен идти, вся твоя судьба одинакова с судьбой всех остальных людей» [41, с.297]. Также он выступал за разделение властей в государстве и за независимость судебной власти; считал, что приоритетной функцией государства с демократическим режимом должна быть действительное обеспечение прав человека и верховенство закона; был противником вопиющих фактов произвола, беззакония и нарушений прав человека.

Таким образом, Абай, «опережая свое время, высказал ряд оригинальных суждений по вопросу формирования некоторых принципов правового

государства» [40]. При этом, однако, очевидно и то, что в современных

юридических и политических реалиях «правовое государство по своей сути может признаваться таковым лишь при условии, что оно обеспечивает безопасность граждан, охрану и защиту их прав и законных интересов, эффективное восстановление в правах» [4, с.323], то есть речь идет о том, насколько в действительности действенно обеспечивается защита прав человека и гражданина в конкретном государстве. В этом аспекте, безусловно,

«испытание действенности норм по правам человека зависит от того, имеется

ли в наличии реальный механизм защиты по реализации как позитивных, так и естественных прав» [4, с.324]. В это же время следует не забывать и о том, что

«конечно, проблема гарантий прав и свобод личности – очень существенная

проблема» [42, с.214], но она, как писал В.С. Нерсесянц, «является лишь одной из сторон концепции правового государства, т.е. частью этой концепции» [42, с.214], поэтому «так ее и надо воспринимать» [42, с.214].

В начале, вернее в первом десятилетии ХХ века или после окончания первой мировой войны и распада Османской, Российской и Германской империй, а также образования новых суверенных государств, и что немаловажно, создания Лиги Наций, в рамках международного права преимущественно между европейскими государствами разрабатываются и подписываются договоры, предусматривающие меры для защиты прав этнических, религиозных и языковых меньшинств. Необходимость таких

соглашений, как считали ведущие державы того времени, состояла не только «в том, чтобы способствовать сохранению политической стабильности в мире, в

котором национальное сознание окончательно вытеснило религиозное» [5, с.12], но и была обусловлена тем, что своевременное закрепление статуса этнических меньшинств помогало избежать повода для интервенции со стороны государства, где данная этническая группа находилась у власти или

составляла большинство населения и для нее была небезразлична участь своих соплеменников» [5, с.12, 13].

В таких договорах, участниками которых являлись Австрия, Албания, Венгрия, Ирак, Греция, Польша, Румыния, Турция, Литва, Латвия, Эстония, Финляндия, Чехословакия и Югославия, закреплялись в основном такие гражданские и политические права и свободы, как «равенство обращения и

недискриминации, право на гражданство, право пользования родным языком, права в культурной сфере, включая создание соответствующей инфраструктуры, в том числе школ, где обучение должно было происходить на языке меньшинств, компактно проживающих на данной территории, равная государственная финансовая поддержка таких школ и др.» [5, с.13], создавшие в совокупности для меньшинств специальный правовой режим. К примеру, согласно ст. 2 Малого Версальского трактата от 28 июня 1919 г. с Польшей, польское правительство обязалось «предоставить всем жителям Польши полную и совершенную защиту их жизни и их свободы без различия происхождения, национальности, языка, расы или религии» [43, с.330-337]. Статья же 8 Договора гласила, что «польские граждане, принадлежащие к меньшинствам этническим, по религии или языку будут пользоваться тем же режимом и теми же правовыми и фактическими гарантиями, что и другие польские граждане» [43, с.330-337]. Примечательно, что обязательства государств по этому договору, как и по аналогии с другими международными актами по защите тех или иных групп меньшинств, были поставлены под гарантию Лиги Наций.

Однако, нельзя это не отметить, обладали такие соглашения и некоторыми существенными недостатками, что и было в принципе характерно для того времени. Прежде всего, как уже нетрудно догадаться, хотя почти все

эти договоры заключались формально в рамках Лиги Наций, в действительности, как по кругу участников, так и по степени открытости они не нашли всеобъемлющего, многостороннего характера. Далее «главные союзные

и объединившиеся державы не брали на себя никаких обязательств о предоставлении меньшинствам, проживающим на их территории, тех же прав, что и всем своим гражданам» [6, с.422]. Они согласились выступать «лишь в

роли гарантов созданной системы и не были связаны какими-либо обязательствами перед Лигой Наций» [6, с.422]. Поэтому и не удивительно, что

«некоторые государства-члены Лиги Наций расценивали договоры о меньшинствах как неравноправные, несовместимые с суверенитетом государств и открывающие лазейки для вмешательства в их внутренние дела» [6, с.422].

В итоге все эти негативные аспекты, оценки и упреки привели к такому

последствию, что «государства-члены Лиги Наций даже не ставили перед собой задачу выработать универсальный международный документ, который содержал бы положения об уважении и соблюдении хотя бы элементарных прав и свобод человека» [6, с.423]. Не являлась в этой связи исключением и система национального права. Например, попытки в начале ХХ века «даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов» в Манифесте 17 октября 1905 г. не могли изменить ситуацию в России, «дать ей новые правовые ориентиры – права человека и свободу личности» [8]. Правда, с установлением в 1917 году «диктатуры пролетариата» положение с правами человека, обусловленное идеологическими и классическими подходами, в России немного улучшилось. В частности,

«было провозглашено право наций на самоопределение (Декларация прав народов России), принята Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа, опубликовано Обращение ко всем трудящимся-мусульманам России и Востока» [44, с.137]. Кроме того, церковь была «отделена от государства, принят Кодекс законов о браке» [44, с.137]. Но вместе с тем у такого строя имелась и обратная сторона: преследуя цель немедленно создать новое, коммунистическое общество, в России, как пишет в своей работе Дж.Н. Хазард,

«к юристам относились с недоверием – подозрительный класс: старые судьи и судебная процедура были ликвидированы» [45, р.152], а «вновь созданные суды выносили решения вне формальной процедуры, в соответствии с революционной совестью и правосознанием, в интересах власти рабочих и крестьян» [45, р.152]. В дальнейшем ситуация существенно не изменилась: с образованием СССР и проведением с 1921 по 1928 гг. так называемой «новой экономической политики» «частным лицам было запрещено занятие коммерцией, и нарушение запрета каралось уголовным правом как спекуляция» [46]. Это коллективное мнение М. Шамбре, Х. Вронского и Г. Лаззерля подтверждают в своем совместном научном труде другие западные специалисты Р. Давид и К. Жоффре-Спинози, которые отмечают, что частная собственность в России/СССР «была перекрещена в «личную собственность»; это подчеркивало, что в той степени, в какой она допускается, личная собственность должна служить удовлетворению собственных нужд и не может быть источником трудового дохода» [44, с.139].

С принятием Конституций 1936 и 1977 гг. и вплоть до прекращения существования СССР сохраняется status quo, однако отпадает «диктатура пролетариата», «но государство, далекое от отмирания, сильно и мощно как никогда; оно стало общенародным» [47, с.5]. При этом «советское право также

не отмерло, оно более обширно и императивно, чем когда либо» [47, с.5]. Основываясь на идеях и принципах социализма, последнее, как писала Е.А. Лукашева, представляет собой «эффективное средство воздействия на сознание и поведение личности, способствующее преодолению негативных явлений, противоречащих нормам и принципам социалистического строя» [48, с.5]. Поэтому оно должно было бы «быть внутренне согласованным, точно соответствовать достигнутому этапу развития общества, освобождаться от устаревших и противоречивых норм и институтов» [48, с.5].

Академик С.Н. Сабикенов подчеркивает, что «в современном мире права и свободы человека перестали быть только внутренним делом государства, теперь это объект внимания всего международного сообщества» [49, с.2], и, при этом по его утверждению, «защита прав человека не может рассматриваться как задача, противоречащая другим основным задачам, имеющим важность для современного демократического общества» [49, с.2]. Соответственно,

«соблюдение принципов в области прав человека фактически может быть достигнуто раньше по сравнению с задачами, которые в большей степени зависят от структурных изменений в обществе» [49, с.2]. Подобное аксиологическое измерение прав и свобод человека в современной юридической литературе получило свое адекватное признание [50, с.190]. Так,

например, известно утверждение: «Права человека – это универсальная ценность, позволяющая «измерять» все важнейшие явления и события, происходящие в обществе и мире» [7, с.254]. Не менее яркий пример такого признания представляет собой название главы III «Права человека как высшая конституционная ценность» в фундаментальном сравнительно-правовом исследовании, посвященном конституционному развитию в XXI в. [51, с.15]. По мнению А.Х. Абашидзе и А.О. Гольтяева в нормах и стандартах в области прав человека «... Отражен комплекс традиционных ценностей человечества – категорий, которые были воплощены в религиозных учениях, философских дискурсах, общественных устоях, обычаях, да и просто в повседневной жизни различных обществ, народов и цивилизации... Эти ценности настолько сильны и укоренены, что представляют собой нравственной императив для многих и многих людей» [52, с.4].

На основе изложенного можно сделать вывод о том, что обеспечение и защита прав и основных свобод человека, в том числе различных категорий меньшинств, имея не столько международно-правовую, сколько внутригосударственную природу, в случае ненадлежащего регулирования, фактически превращается в серьезную проблему, и следовательно, может создать угрозу не только интересам в рамках национальной безопасности, но и состоянию и стабильности международного мира и безопасности. В.Я. Неказаков в этом контексте убежден в том, что прежде всего «без аксиологического базиса система прав человека может не только утратить свою устойчивость, но и трансформироваться («выродиться») в свою противоположность, в особенности когда забывается либо умаляется самая главная ценность – Человек, его жизнь и свобода» [50, с.190]. Вместе с тем, как видно отчетливо из приведенных примеров, рассматриваемый вопрос, по компетентному мнению С.Ж. Айдарбаева, «не может быть эффективно решен без использования комплексного подхода, выражающегося в задействовании … всего арсенала, как внутренних, так и международно-правовых средств и методов» [53, с.3].

Иначе, чем в указанное время, складывается ситуация с правами человека в период, предшествовавшая окончанию Второй мировой войны и созданию Организации Объединенных Наций. Рассмотрим этот аспект вопроса в

следующем разделе работы.