Понятие и цели толкования

Применение международного договора неразрывно связано с его толкованием. Не истолковав правильно международный дого­вор, невозможно правильно его применить. В то же время эти два процесса должны быть разделены, поскольку, как справедливо заме­тил Д.

Правильно истолковать международный договор — значит ус­тановить то, о чем согласились стороны в момент заключения дого­вора, выяснить их согласованную волю, выраженную в постановле­ниях договора. Таким образом, толкование международного договора есть выяснение и разъяснение правильного смысла договора (его содержания) в целях наиболее правильного его применения, а зна­чит, и осуществления.

Толкованию международных договоров уделяется большое вни­мание как в советской, так и в зарубежной литературе. Так, в послед­ние годы за рубежом были опубликованы лекции известного ирак­ского международника М. Ясина, прочитанные в Гаагской академии международного права, работы итальянского юриста А. Леонетти, западногерманских ученых В. Плазе и М. Хильфа, австрийского юриста В. Ланга и др.^[121] Вопросы толкования международных догово­ров подробно рассматриваются в упоминавшихся работах И. Синк­лера, П. Ретера, Т Элайеса, посвященных праву договоров.

Из новых советских работ по этому вопросу следует отметить работы В. И. Евинтова, О. И. Лукашук и А. В. Головина, которые внесли ценный вклад в теорию толкования международных догово­ров.

В буржуазной науке международного права можно выделить несколько направлений в выяснении природы и целей толкования международных договоров. Одни юристы считают, что целью толко­вания является выяснение намерений сторон при заключении дого­вора. Поскольку эти намерения не всегда полностью выражены в договорном тексте, то сторонники этого направления (их иногда называют «субъективистами») большое значение при толковании придают кроме текста различным вспомогательным материалам, в частности материалам конференций, на которых был разработан и принят данный международный договор (так называемые travaux preparatoires). Иногда сторонники такого подхода обосновывают даже ведущую по сравнению с договорным текстом роль таких материа­лов при выяснении воли государств в момент заключения междуна­родного договора. Другие теоретики, так называемые «текстуалис- ты», видят главную цель толкования международных договоров в выяснении смысла самого текста договора путем его анализа, так как именно в нем выражены согласованные намерения сторон. Они счи­тают, что имеют большое значение лишь те намерения, которые зафиксированы в договорном тексте. Только они имеют юридичес­кое значение и могут быть поэтому предметом и целью толкования. Намерения, оставшиеся за пределами договорного текста, никакого юридического значения не имеют, а потому подвергаться толкова­нию не должны.

Наконец, третьи ученые главную цель толкования видят в уяс­нении объекта и целей международного договора. Есть среди них и такие, которые считают, что путем толкования можно изменить со­держание договора в целях его приспособления к изменившимся обстоятельствам. По существу, сторонники этой крайней точки зре­ния (так называемые «функционалисты») отрицают значение и на­мерений, и текстов договоров, то есть обосновывают произвол в международных отношениях под видом толкования международных договоров^[123].

Несмотря на различия всех этих направлений, общим является то, что каждое из них придает первостепенное значение одной ка­кой-либо задаче толкования и недооценивает другие. Это наложило отпечаток и на работу Венской конференции по праву договоров, когда она рассматривала соответствующие статьи конвенции. В ос­новном на конференции столкнулись два подхода: «субъективист­ский» и «текстуалистский». «Функциональный» подход отстаивала только делегация США в своей поправке, и он как абсолютно непри­емлемый был отвергнут подавляющим большинством государств^[124]. В результате в ст. 32 Венской конвенции было установлено, что текст международного договора должен считаться аутентичным выра­жением намерений сторон, то есть задачей толкования является вы­яснение содержания согласованной воли сторон, как она выражена в договорном тексте. Таким образом, в Венской конвенции предпочте­ние отдано договорному тексту как материальному выражению воли договаривающихся государств, но в то же время установлено, что термины договора должны толковаться «в свете объекта и целей договора» (ст. 31) и что для выяснения намерений сторон возможно обращение к дополнительным средствам толкования, в том числе к подготовительным материалам, и обстоятельствам заключения дого­вора (ст. 32).

Проблема толкования международно-правовых норм вообще и норм, вытекающих из международных договоров в частности, слож­на. Этот вопрос особенно сложен тем, что он связан непосредственно с законами развития языка и мышления.

В настоящее время в связи с распространением в буржуазной философии и языкознании семантического идеализма, который про­ник и в буржуазную юридическую науку, последней все чаще отри­цается роль языка в проявлении и согласовании воль государств в международном договоре.

Буржуазные философы и юристы (Г. Кельзен, А. Альварес, М. Хильф, Г. Шварценбергер и др.) говорят об условности, несовер­шенстве, двусмысленности языка. Так, западногерманский юрист М. Хильф, утверждая о неизбежности расхождений текстов догово­ров, составленных на разных языках, пишет, что это происходит потому, что человеческий язык не в состоянии полностью выразить мысли человека или отразить действительность.

В свое время нами уже отмечалась ненаучность такого подхода и подчеркивалась первостепенная, решающая роль языка в проявле­нии и согласовании воль государств в международном договоре. Впоследствии эта идея нашла свое развитие и детальную научную разработку в диссертации и монографии В. И. Евинтова, посвящен­ной многоязычным договорам. Опираясь на достижения советского языкознания, основанного на марксистско-ленинской материалис­тической философии, автор указывает, что в международном праве, и в частности при составлении аутентичных текстов договоров на разных языках, в принципе существует возможность получить адек­ватные по смыслу тексты. При этом нужно различать юридическую равнозначность (аутентичность) текстов многоязычного договора и их языковую равнозначность.

Каждый язык имеет свои особенности, свой словарный фонд, грамматические и другие законы. Но эти различия не являются препятствием для принципиальной возможности составления аде­кватных текстов договоров на разных языках. Эта адекватность пред­полагает закрепление одинакового правового смысла в текстах на разных языках, хотя этот смысл и передается способами, присущи­ми каждому из этих языков. Устанавливая юридическую аутентич­ность, то есть равную юридическую силу текстов международного договора на разных языках, государства закрепляют и языковую адекватность. Последствием этого является презумпция одинаково­го значения договорных текстов на разных языках. Эта презумпция обеспечивает стабильность международного договора и единообраз­ное понимание всех его текстов. И хотя в языковом отношении, как будет показано ниже, могут быть иногда расхождения, употребление различных слов в текстах на разных языках, то есть абсолютного терминологического совпадения может не быть, все же юридической и языковой адекватности таких текстов в подавляющем большин­стве случаев достичь можно.

Дело в том, что юридическая однозначность не всегда совпадает с языковой однозначностью. Как пишет В. И. Евинтов, «для обеспе­чения правовой аутентичности текстов на разных языках, составля­ющих единый текст договора, необходимо стремиться находить не обязательно однозначные термины, но семантико-правовые эквива­ленты (выделено мной. — А. Т.) на разных языках, соответствующих друг другу в рамках данного договора»^[126]. В качестве примеров он приводит употребляемое в Уставе ООН (ст. 51) выражение «неотъем­лемое право на самооборону», которое на английском языке звучит как «внутренне свойственное» (inherent right), а во французском — как «естественное право законной обороны» (droit naturale de legitime defence). Несмотря на такие языковые различия, эти термины выра­жают одно и то же международно-правовое понятие, которое на русском языке известно как «неотъемлемое право на самооборону». Эти различия в данном случае не могут быть причиной разногласий при толковании Устава ООН.

Другой пример — употребление в ст. 4 Устава ООН слова «постановления», а в других статьях — «решения» как равнознач­ных. Можно было бы привести примеры и из других международ­ных договоров, когда отсутствуют буквальные совпадения текстов, составленных на разных языках. Однако было бы неправильным считать, что достижение буквального совпадения разноязычных тек­стов всегда гарантирует от смысловых несоответствий и разногла­сий по поводу толкования международного договора. По различным причинам как языкового, так и юридического характера термины, выраженные похожими словами на разных языках, могут понимать­ся по-разному, хотя внешне они будут эквивалентными, например понятие «публичный порядок» во французском (ordre public) и в английском (public order) языках и системах права.

Встречающиеся языковые и смысловые несоответствия текстов международных договоров, составленных на разных языках, приве­ли буржуазных ученых, стоящих на позициях семантического идеа­лизма, к противопоставлению международного договора как согла­шения воль его субъектов и договора как документа, в котором это соглашение изложено в виде текста.

Все рассуждения буржуазных юристов, противопоставляющих содержание, сущность договора и его форму (текст, язык и т. п.), идеалистичны и антинаучны, не говоря уже о том, что они направле­ны на оправдание произвольного отказа империалистических госу­дарств от международных договоров. Эти рассуждения построены на необоснованном отрыве и противопоставлении «буквы» догово­ра, его словесных формулировок и его «духа», то есть действитель­ной воли государств, что в корне неверно.

Реальность воли и согласование государственных воль в меж­дународном договоре проявляются именно в его тексте, языке. Меж­ду волей и языком в договоре существуют неразрывная связь и единство. Конечно, могут быть и бывают случаи, когда формулиров­ки международного договора недостаточно ясны для установления истинной воли договаривающихся по всем пунктам. В империалис­тических международных договорах главная причина указанного обстоятельства коренится в том, что их составители нередко умыш­ленно употребляют абстрактные термины вроде «свободный мир», «Западное полушарие», сложные и неточные формулировки, кото­рые облегчают произвольное толкование их в пользу наиболее силь­ных участников договора^[130]. Формулировки агрессивных договоров, таких как, например, договор о создании НАТО, носят нарочито общий, протокольный характер.

Однако на основании отдельных фактов нельзя делать общий теоретический вывод о двусмысленности каждого положения, каж­дой нормы во всяком международном договоре. Наоборот, этот факт показывает, что подобные неясности создаются в определенных целях, и они по возможности должны устраняться при облечении воли до­говаривающихся сторон в материальную словесную оболочку, то есть при составлении текста международного договора. Марксистско- ленинская теория исходит из того, что существуют объективные критерии правильного толкования норм международного права, игно­рирование которых ведет к искажению истинной воли государства, выраженной в международном договоре. Выяснить эти критерии — важная задача, которую успешно решает советская наука междуна­родного права в специальных исследованиях, упоминавшихся выше.

Поскольку толкование международного договора является од­ним из случаев толкования юридической, нормы, то к нему могут быть применены все приемы толкования, известные в теории права и внутригосударственной практике, за исключением тех, которые противоречат самому существу международного права как права межгосударственного, основанного на добровольном соглашении су­веренных субъектов.

2.