Идол театра или теорий

Четвертую категорию историографии T, Шанин называет "теорией среднего уровня" и относит к ней себя, но следует помнить, что речь идет об идолах театра или теорий. Легче причислить себя к уже известному направлению, чем остаться без означенно- сти позиций, ибо от этого часто зависит место в профессиональном сообществе, публикации, карьера, поддержка, сторонники, возможность передать свои знания ученикам и продолжателям, академические и жизненные блага.

Если в теориях прогресса все предопределено, в теориях заговора все субъективно и случайно, а у агностиков непостижим смысл исторического процесса, то скептицизм к такоЙ историографии естественен. C исследовательской точки зрения такая историография не выходит за пределы необходимого изучения. Возможно, это говорит в пользу достаточности теорий, не знающих о своей обусловленности и ограниченности. A возможно, и нет. Как в театре одну и ту же пьесу играют разные труппы, так и историки, признающие объективно-субъективный и обратимый характер связей реальности и познания, должны признать возможность я долговечность многих теорий, содержащих частичные, а подчас и обширные фрагменты истины, но не единственную верность какой-либо из теорий.

Теодор Шанин в своем блестящем обосновании подходов к истории сгруппировал эти подходы в четыре рубрики:

• объективно-субъективный подход, диалектику видения меняющейся истории, которая должна становиться все детальнее, прозрачнее, досто-

вернее и в конечном счете правдивее. Хотя нет правды вообще. Есть правда участников и последователей, наблюдателей и посторонних с разными степенями приближения к истине. T. Шанин отдает предпочтение такому видению истории. Хотя также называет:

• теорию заговоров (конспирологию),

• теорию провидения (божественного плана) и

• теорию случайности (относительности).

Так, в пещере конспирологии до сих пор сидят очень поздние славянофилы, почвенники и сторонники исконно-посконного всех мастей, черносотенцы, пациенты и клиенты специализированных служб и клиник, доктринеры и сектанты, националисты и антисемиты.

Вышедшие из пещеры вновь приняли прогресс B его реальном измерении. Среди историков крестьянства это ярые поборники фермерского, коммерческого сельского хозяйства. Предпочтение других путей они объясняют заговором люмпенов деревни и бюрократов города. Правдоподобия не занимать, но результат анализа ограничен его посылками. Новое из истории не извлечешь: виноватые виновны, жертвы напрасны, исправить нельзя, но можно начать с чистого листа. Будто "прогнали индейцев и отстроили фермы". Ho ведь были же колхозы, а до них общины, остались элементы коллективной психологии. Уничтожение основ деревни также может выглядеть заговором. Вопрос сводится к тому, чей заговор лучше и какой из них следует поддерживать?

Прогрессист может указать на равную реакционность дворян и крестьян, но, как правило, этого

не делает по идеологическим соображениям. Конспиролог говорит о дворянах и крестьянах как жертвах заговора. Агностик, пожалуй, согласится с неисповедимостью путей в будущее и заменяемостью знамен и ярлыков. Поскольку все в равной степени и правы и не правы, a истина одинаково доступна и недоступна. Сторонник субъект- обьектной связи событий и групп оказывается в сложном положении.

Bo времена Вэкона спорили эмпирики и рационалисты, противники и сторонники Аристотеля, B XK веке о социальных судьбах заговорили западники и славянофилы, после реформы 1861 года - народники и марксисты, в советской историографии - используя термин эстетика M.A. Лифшица, многочисленные школки "вопрекистов" и "благодаристов". B зависимости от оценок явления, которое то ли способствовало, то ли препятствовало реализации замыслов субъекта исторического действия.

И все же случайные перечисления бэконовских идолов театра не должны заслонить главного преимущества той историографии, которая не обращается к идее всеобщего магистрального пути прогресса, не является квинтэссенцией заговорщической историографии и не склонна к абсолютной непознаваемости сущностей в истории.

"Это не определение законов истории, а анализ заложенных в ней альтернатив. Это взгляд, который не принимает как данное марша человечества к единому стереотипу, осознавая возможность параллельных путей от многогранного прошлого к разному и многогранному будущему общества и людей. Это историческая социоло-

гия, особенности и внимание которой сфокусированы на перекличке, противоречивости, взаимосвязи и взаи- мопереходе "объективного " и "субъективного" в их обратной связи и особо ее выражения как "уроков истории" в массовом, так и элитном познании. B этом взгляде, конечно, заложены свои "идолы”, которые нужно держать во внимании - в особенности опасность потерять видение важности "объективного" в его СВЯЗЯХ C "субъективным" и "интерсубъективным", опасность сползти на позиции, делающие познание единственным критерием причинности исторического процесса"².

Дореволюционная, советская и современная, в том числе украинская, историография повстанческих крестьянских движений повторяет основные схемы объяснений. Удобство заключается в том, что такая классификация по методологическим основаниям не идеолошчна, не политична и не ангажирована в вульгарном смысле. Глубинно она отвечает на вопросы: откуда приходят наши знания и в каких именно знаниях нуждаются социальные группы,. отдающие предпочтения теориям прогресса, заговора, построениям агностиков или сторонников обратной связи познаваемого и познающего (можно было бы назвать это субъект-объектным детерминизмом, но последнее слово неудачно закрепленной за ним линейностью связи "объект-субъект").

Историография на своем материале предлагает распространение различных подходов к истории на процессы участия народных масс в решающих событиях преобразования реальности. Историю государства лучше рассматривать вместе с анализом поведения его граящан, особенно когда это поведение революционно или реакционно, героично или трусливо, активно или пассивно-выжидательно, словом, когда даже антигосударственное и преступ-

ное поведение масс свидетельствует о реальном влиянии на судьбы институтов и общностей.

Разумеется, нет общности без мифа. Ho верно и обратное. Мифы бывают разные, большей частью, увы, деформирующие сознание. Наука также не свободна от них и не является зеркальным отражением того, что есть. A потому роль сопоставления текстов и фактов, подходов и способов, методик и комплексов, методологий и практик постоянно возрастает, а наивные рассказы историй от первого лица уходят в сферу культуры, которая чаще также склоняется к полифониям.

Историк отвечает на вопрос, что именно было и почему было так, а не иначе. Владея материалом прошлого, он воображает, что владеет будущим. A рядом открытая неизбежность побуждений к переосмыслению уже случившегося.

Заданность историографических схем зачастую мешает увидеть изменение конфигурации сторон треугольника: капитализм - государство - крестьянство. Крестьянство удалялось от государства медленно, но после русско-японской войны чуть быстрее, а в ходе мировой войны ~ стремительно. При этом восхождение к капитализму в сельском хозяйстве, фермерскому пути, хуторам и отрубам, выходу из общины и тому подобным новшествам не только раскалывало сознание крестьян, что отмечали все партии, но и сближало их в попытке взять свое по максимуму, чего элиты и контрэлиты не предвидели или не хотели предвидеть из страха перед Жакерией или из доктринальных предпочтений выкладок Каутского и Плеханова.

Поиск истины и отклонения чужой правды не лишает историографа возможности объемного ви-

дения объективно-субъективных предпосылок событий. Хотя субъективный элемент и ведет к интерференции взглядов и подходов, результат ВЫГЛЯДИТ уже большим, чем простое эмпирическое обобщение. Это не перечисление точек зрения, а построение максимально полной картины возможных смысловых координат, выяснение в этих координатах событийной суммы, доступной историку. Разрабатывая план в соответствии с замыслом, историограф может сказать о том, что еще предстоит сделать для установления новых связей между фактами, отношений фактов и документов, соотношений факторов и закономерностей в рамках целостной картины исторического видения.

Принято говорить о разных оптиках, в которых отдельные детали по-разному различимы. Тема невооруженного исследовательского глаза, глаза без оптики совершенно особая, но следует избавиться от иллюзии, что такой глаз видит историю лучше, чем вооруженный методами, подходами, процедурами.

Только бесконечно приближаясь к полному и всестороннему осознанию действия социальных сил в определенных ситуациях, в их исторической конкретности, мы и движемся от историографии к исторической реальности, данной нам в источниках и трудах историков, умножая вопросы и получая ответы, свидетельствующие о нашем собственном поиске, то есть о пути самой исторической науки к истине истории.

Историологиические источники могут дать ответы совсем не на те вопросы, которые задает исследователь

Еще одним аспектом является развитие самой исторической науки, история истории или теория истории исторической науки. Ee можно назвать uc- ториолошей. Прогресс в этой области позволяет соотносить знания историков различных поколений, не только сопоставляя их, но и помещая в контекст решения задач, которые сами историки перед собой не ставили. Иногда, и это знает каждый, источники дают ответы совсем на другие вопросы, чем те, которые задает исследователь, считая методологически верным следовать вопроснику. He является ли возможность переформулировки тем выстраданным знанием? Отразит ли это еще не выраженные стороны предмета исследования?

Историологические исследования возвращают нас к задачам исторической науки. Так, философ истории Л.П. Карсавин, полагал, что история есть процесс исторического бытия и наука о нем. "Нет развития без субъекта", и таковой не может быть суммой частей. Субъект развития включает все развитие, он развивающийся субъект, объемлющий и содержащий все развитие.³

Объективное и психическое даны в связи, иначе история была бы произволом субъекта или жесткой фатальной детерминацией, что одинаково неправдоподобно. Внешнее для историка - символ, аббревиатура, знак внутреннего.

Субъективное же возвращает нас к факту социально-психическому. Ha этом уровне социальные отношения, классы, право, государство выступают

психическими реальностями. Цифры для исследователя лишь знаки этих реальностей. Предмет истории у Карсавина всегда "психическое", и только на основе психического возможен исторический синтез.⁴ Вступив на почву причинности, нужно идти к конкретным субъектам. Повторяемости конкретно- разъединенных фактов в истории нет, а сосуществование каких-либо явлений не доказывает их причинной связи.

Важно понять, что субъект не является системой или формой. Природа момента - это единство его бытия и небытия, поэтому в истории он не может быть ничем иным, как субъектом развития⁵.

Понятия причинности, системы, изменения не фикции разума, а реальность, но в ее умалении. Иногда указание на них лишь сводится к обнаружению таинственной причиняющей связи явлений мира, и не более того.

История имеет дело с событиями, которые никогда в точности не повторятся... Детали не являются самоценными, а конкретизации спорны, но попытки передать атмосферу происходящего в истории особенно ценны, поскольку психически-социальные факты помогают проникнуть в событие. Реконструкция собьггий - одна из задач историка⁶.

По словам Л.П. Карсавина, параллель Маркса между классовым самосознанием и мешком картофеля - точна. Он пишет:

"Горячим защитникам принципа организации замечу, что она существует не тогда, когда есть написанная бумажка или зал для общих собраний, а тогда, когда в миросозерцании как сознании членов группы есть идея организации". Увлеченный классовым сознанием человек уходит в свою идеологию. Ho из исторических индивидуальностей ни одна не достигает полноты пазнития

Легко признать выражения вроде "борьба классов" метафорическими, говорит философ о таковом выражении, добавляя: \'\'...надо еще показать: как без него обойтись"⁷.

Без подобных обобщений история превращается в груду фактов.

Человечество как всеединый, вневременный и внепространственный развивающийся субъект пугает воспитанное на позитивизме европейское сознание. Ho наряду с законами развития или законами истории существует такой всеединый субъект, как человечество. B законосообразности истории и дана реальность этого субъекта. Нельзя говорить лишь о законах группы, народа, культуры или цивилизации, поскольку ряд обобщений останется неполным⁸.

Карсавин считает, что книги по истории костюма, земледельческих орудий и на другие подобные темы утомительны и бессвязны, поскольку история как наука предполагает рассказ о субъекте. Субъект может быть понят как отдельный индивид, но субъективный фактор всегда общность.

Факторы растут как грибы, но исследователь не может уходить в бесконечность. Систематические методы в истории являются вспомогательными и не заменят работу историка. Чем шире кругозор, тем больше наблюдаемых нами индивидуализаций, но не на количестве строится основной вывод⁹.

Историк интересен, когда вскрывает диалектику явлений, но скучен, когда занимается умножением копий (экземплификацией) событий исторического развития. По словам Карсавина, он напоминал бы Ньютона, занявшегося экземплификацией закона всемирного тяготения. При всяком падающем ябло- ке он бы говорил: "А это и есть частный случай открытого мною закона\\ Потом он распространил бы свои наблюдения на груши, сливы, другие плоды, и мы бы, наверное, заключает Карсавин, от него сбежали¹⁰.

\'Чтобы стать историком, необходимо проделать "черновую работу", пережить годы искуса, изучать источники, пока они не "заговорят", пока в них не явит себя само историческое"¹¹.

Бесполезное мероприятие - модное нынче - всеобщая история, написанная группой специалистов, считает Карсавин,

"Исторический "синтез" всегда индивидуален"¹³.

Оценка события, процесса или личности была названа Максом Вебером "отнесением к ценности". Возникла опасность подмены истории социологией. Ho чтобы отказаться от ценностей, нужно их иметь. Социология тут не судья, считает Карсавин, "хвостик явления в ценности, а голова наружу!" - восклицает он. Мыслимо, чтобы анархист изучал историю государственности, а государственник эпоху временного правительства, но немыслимо, чтобы они подходили к предмету исследования, не ВИДЯ B нем никакой ценности¹³.

Опасны "научные" открытия, являющиеся идеологией или псевдорелигией.

"Мы ждем от историка не фактов, в добывании которьк ввдят свою высшую цель только не умеющие исторически мыслить профессионалы, без устали роющиеся в архивах. Мы ждем от него умственной работы - нового понимания и освещения"¹⁴.