<<
>>

Подходы к определению допустимости доказательств в отечественной уголовно-процессуальной науке и правоохранительной деятельности

Обзор мнений отечественных учёных по вопросу допустимости доказательств уже проводился в соответствующих диссертационных исследованиях, в том числе И.С. Абдуллиной, И.В. Абросимова, П.И.

Гребенкина, А.А. Гридчина, Д.В. Зеленского, Н.М.Кипниса, Е.А. Маркиной, Э.А. Меринова, В.И. Толмосова. Вместе с тем, практически всегда без внимания остается период русской истории до появления Устава уголовного судопроизводства 1864 года, взгляды дореволюционных ученых излагаются поверхностно, не анализируются законоположения первых лет советской власти.

Мы ставим задачу не собрать разноплановые определения допустимости доказательств, а показать эволюцию теоретических и практических взглядов на данный процессуальный институт, в том числе, с учётом нормативных изменений.

В качестве обобщения изученной нами литературы и нормативных источников мы предлагаем выделить следующие этапы формирования представлений о допустимости доказательств в уголовном процессе России.

1. Формирование казуальных правил допустимости доказательств в нормативных актах и практике уголовного процесса. Правовая категория допустимости доказательств отсутствовала в сугубо утилитарных и казуальных сборниках древнерусского законодательства. Мы согласны с исследователями древнерусского права в том, что русскому правовому мышлению были свойственны конкретность, опора на житейский опыт и всеобщее понимание определенных базовых правил при отсутствии их нормативного закрепления[18].

Из этого следует, что определенные правовые принципы были известны на житейском уровне и не нуждались в отдельном нормативном провозглашении, тогда как нормативно должны были быть закреплены как раз конкретные правовые установления, в отношении которых могли возникнуть противоречия, например, размер штрафа за совершенное правонарушение.

Следует признать, что большое значение в судопроизводстве имели нормы церковного права и, вообще, представления о суде с точки зрения церкви.

А.П. Куницын, например, указывает, что «не все нравственные качества свидетелей определены гражданскими законами, но оные весьма точно изложены в Новгородском Номоканоне... свидетелями могли быть люди правдивые, богобоязненные, нарочитые, не злонамеренные и суровые, но добропорядочного поведения, не состоявшие с подсудимым во вражде или тяжбе»[19] [20].

Мы полагаем, что древнерусскому праву были известны следующие идеи доказательственного права, сегодня традиционно рассматриваемые в рамках института допустимости доказательств.

А) формализация показаний свидетеля. Первоначально присяга была способом проверки доказательства, причем, отрицательным - присягала сторона, оспаривающая доказательство: в пункте 3 договора Руси с Византией 911 года содержится следующее установление: «если же какому- либо (доказательству) не станут верить, то пусть присягнет та сторона, которая домогается, чтобы ему (доказательству) не доверяли» .

Вместе с тем, в п. договора Руси с Византией 944 года содержится положение, изменяющее смысл присяги: если не найдется убежавший челядин, «то пусть присягнут наши русские - христиане в соответствии с их верой, а нехристиане - по их обычаю, и тогда возьмут от нас в соответствии с установленной ранее расценкой - 2 штуки драгоценной ткани за челядина» . В данном случае присяга является не средством подкрепления имеющихся доказательств, а способом доказывания при отсутствии доказательств - по сути, принесение присяги порождало правовую презумпцию того, что раб действительно сбежал и русские купцы не имеют возможности его найти, но сбежал он к византийцам, которые на основании одной лишь присяги возмещают русским ущерб. При этом поздние памятники указывают на особую (религиозную) форму присяги - крестоцелование. Регламентация же данной процедуры доходила до того, что «крест для судебного целования предписано было употреблять только деревянный, с написанным на нем распятьем и «деяньми», на медных же крестах присягать воспрещалось»[21] [22] [23].

Б) формальная теория доказательств. Формальные требования к доказательствам заключаются в том, что законодатель устанавливает силу доказательств и предписывает исключительные доказательства для доказывания определенных фактов. Например, в том же договоре Руси с Византией 911 года предусмотрено (ст. 12), что факт похищения челядина можно установить с его слов или со слов его хозяев (купцов).

В ст. 2 Русской Правды (краткая редакция) указано, что при наличии телесных повреждений (следов крови и синяков) показания свидетелей не требуются3 (можно провести параллель с англосаксонской теорией наилучшего доказательства, когда из множества доказательств, подтверждающих один и тот же факт, нужно выбрать наиболее полное, а остальные суд вправе отказаться исследовать). При этом в той же статье указано, что при отсутствии повреждений и показаний свидетелей - «делу конец», то есть никто не может быть обвинен лишь на основании заявления потерпевшего. Ст. 10 Русской Правды (краткая редакция) предусматривает необходимость для осуждения за «пихание человека от себя или к себе» показаний двух свидетелей, но иноземец-потерпевший может присягнуть сам. Неравное отношение к доказательствам вины русича и иноземца видно и из ст. 18 Русской Правды (пространная редакция): для снятия подозрения в убийстве с русича необходимы показания семи свидетелей, тогда как для иноземца достаточно двух свидетелей (видимо, иноземец, не обзаведшийся социальными связями, просто не смог бы найти большее число свидетелей)[24] [25] [26]. В ст. 66 Русской Правды устанавливается формальное требование к свидетелям: на свидетельство холопа ссылаться нельзя, но по необходимости можно сослаться лишь на показания боярского тиуна (из всех разновидностей холопов). Новгородская судная грамота исключает из числа свидетелей не только холопов, но и псковитян, то есть лиц, не являющихся гражданами Великого Новгорода (ст. 22) . Та же статья запрещает «послуха на послуха», то есть, по-видимому, допускаемого англосаксонским правом свидетеля о репутации свидетеля.

Псковская судная грамота подобных ограничений не содержит, однако запрещает доверять показаниям вора, то есть бывшего преступника (ст. 60) , что вполне соответствует римскому праву и его институту лиц, не имевших права быть свидетелем в суде (intestabHitas). Однако в более позднем нормативном акте - Судебнике 1497

года - даже такая, пусть несовершенная, но «теория доказательств» сменилась поединком, не только сторон друг с другом, но и со свидетелем, в опровержение его показаний[27] [28] [29] (ст. 48). Впрочем, определенную

«формализацию» поединка вводит Судебник 1550 года: «биться на поле бойцу с бойцом или небойцу с небойцом, а бойцу с небойцом не биться» (ст. 14).

В) допустимость показаний с чужих слов. В современном уголовном процессе показания с чужих слов прямо названы недопустимым доказательством, вместе с тем, в Псковской судной грамоте указано: следует «опросить и избитого..., заявлял ли он о случившемся (кому-нибудь), чтобы он мог сослаться на тех, кому он заявлял» (ст. 20), таким образом, допускается доказывание того обстоятельства, что потерпевший сообщил кому-либо о преступлении.

Г) допустимость показаний обвиняемого. В Судебнике 1550 года впервые решается вопрос о признании обвиняемого, в том числе, и под пыткой (ст. 52)[30]. Сакраментальная фраза «скажет на себя сам» освобождает от дальнейшего доказывания по делу, что делает признательные показания подсудимого не только допустимым, но и исключительным доказательством по делу. В Уставной книге Разбойного приказа 1616 - 1617 года содержится еще одно ограничение допустимости показаний обвиняемого: «что с третьей пытки и идучи к казни будут говорить - тем показаниям не верить» (ст. 57)[31], следовательно, устанавливался формальный предел правдивости показаний, так, под влиянием третьей пытки и скорой казни, как полагал законодатель, обвиняемый вряд ли даст правдивые показания.

Д) влияние репутации подсудимого на исход дела.

Обстоятельства, характеризующие личность обвиняемого, хотя и подлежат выяснению при производстве по уголовному делу, однако не могут радикально повлиять на судебное решение, тем более, не являются доказательством по делу. Вместе с тем, Судебник 1589 года знает понятие «ведомый лихой человек», которого можно казнить и без прямых улик (ст. 113)1.

Указанные правовые идеи изложены в нормативных актах очень отрывочно и казуально, вместе с тем, некоторые их этих правил в несколько измененном и обобщенном виде дошли до наших дней.

2. Правовая консолидация института допустимости доказательств. Памятники древнерусского права и права русской государственности вплоть до XVI века практически не содержат развитого уголовно-процессуального и доказательственного права. Требования к доказательствам хаотичны и казуальны. Вместе с тем, мы полагаем возможным рассматривать в качестве первого источника права, в котором произошла историческая консолидация требований к доказательствам на довольно высоком техническом уровне, Соборное уложение 1649 года. Именно в этом памятнике русского права содержатся первые обобщенные процессуальные требования к доказательствам, их форме и содержанию, которые в совокупности можно рассматривать как целостный институт допустимости доказательств в уголовном процессе.

Дальнейшее развитие права предполагало двоякий процесс: детализацию требований к доказательствам и обобщение таких требований в плане юридической техники, например, требования к показаниям свидетелей устанавливались не исходя из сословной их принадлежности, но вообще - ко всем свидетелям, которых заслушивает суд.

зо

Рассмотрим подробнее, какие требования к доказательствам этого периода можно рассматривать в качестве первичных основ допустимости доказательств в уголовном процессе России.

A) требования к письменным доказательствам. Применительно к судебным записям (протоколам) Соборное уложение 1649 года указывает: «а черненья бы и между строк приписки и скребления в тех записках не было» (Глава X, статья Il)[32] [33], это правило, по сути, применяется и сейчас.

В ст. 5 гл. IV Устава воинского указано, что для того, чтобы принять в качестве доказательства купецкие книги (по сути, бухгалтерские записи), нужно, чтобы в каждый почтовый день было записано число.

Б) срок собирания доказательств. «Да и судьям... у истца и ответчика письменных ссылок и никаких писем после суда не приимати, опричь того, что в суде подано» (Соборное уложение 1649 года, глава X, статья 22), фактически утверждается недопустимость доказательств, представленных суду после рассмотрения дела.

B) процедура принесения присяги (крестного целования). В

Соборном уложении этому вопросу посвящена отдельная глава, согласно которой к присяге должны быть допущены лишь лица старше двадцати лет, в крайнем случае - не меньше пятнадцати (глава XIV, статья 1), иноверцев приводить к присяге согласно их вере (глава XIV, статья 2).

Ст. 6 гл. III Устава воинского предусматривает, что принесение присяги свидетелем возможно и после дачи им показаний, главное, чтобы присяга была принесена в тот же день, а в ст. 7 той же главы имеется правило, что в случае согласия на то истца и ответчика суд может освободить

свидетеля от принесения присяги, в этом случае, сказанное им будет рассматриваться наравне с другими показаниями.

Г) правила допроса свидетелей. Впервые устанавливается правило о необходимости личного допроса лицом, ведущим процесс, свидетелей порознь и письменной записи показаний: «и обыскивати тех всяких чинов людьми с лица на лицо, расспрашивая всякого человека порознь, и обыскные речи велеть сыщикам писать при себе, а заочно... в обыск писать не велеть». Впервые указывается на желательность собственноручного изложения показаний: «велети обыскные речи писать обыскным людям самим» (Соборное уложение 1649 года, глава X, статья 161). Однако Соборное уложение запрещает допрашивать супругу истца или ответчика (Соборное уложение 1649 года, глава X, статья 177). Ст. 9 гл. III Устава воинского предусматривает, что свидетели - знатные особы или немощные - могут быть допрошены на дому помощником судьи (асессором) и секретарем, данное правило и сегодня есть в уголовном процессе Германии и Испании.

Д) правила оценки показаний свидетелей. Важно, чтобы свидетели подтвердили показания истца (заявителя) буквально слово в слово: «а те люди по допросу скажут не против его ссылки, или и против его ссылки, да не все во одну речь, хотя один не по нем скажет, или они скажут, что про то дело ничего не ведают: и его тем обвинити по тому, что он на тех людей сам слался из воли, а они сказали не против его ссылки» (Соборное уложение 1649 года, глава X, статья 160).

Ст. 2 гл. III Устава воинского запрещает выступать в качестве свидетелей в суде, в частности, клятвопреступникам, анафематствованным (проклятым), тем, кто портит межевые знаки, изгнанные из государства, преступники, родственники или иждивенцы одной из сторон. Вместе с тем, ст. 13 той же главы устанавливает формальные правила оценки показаний свидетелей: «свидетель мужского пола паче женска, и знатный паче худаго, ученый неученаго и духовный светскаго человека почтен бывает».

Е) собирание вещественных доказательств. Соборное уложение для того, чтобы принять поличное в качестве доказательства вины обвиняемого, устанавливает требование: «поличное у него вымут с приставом и с понятыми» (Соборное уложение 1649 года, глава XXI, статья 50), также и в отношении обыска: «кто у кого в дому сведает поличное, и похочет то поличное выняти, и ему на то поличное взятии из приказу пристава, а приставу взять с собой понятых, сторонних людей, добрых, кому мочно верити, и поличное выняти с теми людьми» (Соборное уложение 1649 года, глава XXI, статья 87).

В конце данного периода, в XVIII веке появились и доктринальные мнения по рассматриваемым вопросам. Правила о доказательствах расценивались как обобщение житейской практики: «общие формулы, во всяком случае, полезны судье, как совет опыта.., чем более высокое нравственное и учебное образование судей соответствует высокому их назначению, тем более законы должны предоставлять им власти в применении судебных доказательств»[34] [35] [36].

Имелась и противоположная точка зрения: «положительные законы не определяют и не могут с точностью определить всех возможных доказательств уголовных преступлений» . Такое мнение неслучайно в атмосфере бессистемности и низкого уровня абстракции положений о доказательствах, так, если в законе нельзя перечислить даже видов доказательств, то как можно определить их свойства и требования к ним, исходя из такой точки зрения, вопрос о допустимости доказательств вообще не следует поднимать.

3. Воззрения на допустимость доказательств с 1864 по 1917 годы.

Устав уголовного судопроизводства 1864 года не знает такого термина, как

допустимость доказательств. Однако существует понятие, противоположное допустимости, - подложные доказательства, обнаружение которых является основанием к пересмотру дела по вновь открывшимся обстоятельствам (ст. 180), напротив, доказательства истинные, правильные именуются достоверными (ст. 425). В ст. 382 Устава указано: «вещественные доказательства должны быть, по возможности, перенумерованы, уложены, запечатаны и приобщены к делу». Добавление «по возможности» выражает желательность, но не обязательность такой процессуальной формы закрепления вещественных доказательств, следовательно, в данном случае, нарушение процессуальной формы не является основанием для признания доказательства недопустимым.

Вместе с тем, определенные формальности Устав полагает обязательными: «осмотры, освидетельствования и обыски производятся в присутствии не менее двух понятых и тех участвующих в деле лиц, которые явятся к сим действиям без предварительного вызова» (ст. 108).

Сведения же о совершенных процессуальных действиях заносятся в протокол «вкратце» (ст. 142), отсюда, видимо, берет начало отечественная традиция не дословной, а конспективной записи хода процесса в протоколах следственных и судебных действий, что в корне расходится C англосаксонской традицией.

Устав уголовного судопроизводства представляет собой полноценный уголовно-процессуальный кодифицированный акт, с детальной регламентацией процедур собирания и исследования доказательств, вместе с тем, основной чертой закона является его практичность - ввиду этого в тексте устава почти не встречаются абстрактные понятия (например, допустимость доказательств), не выделяются как общие идеи принципы уголовного судопроизводства, вместе с тем, они легко реконструируются на основе установлений по частным вопросам.

Доктринальное мнение по поводу допустимости доказательств в период действия Устава уголовного судопроизводства 1864 года уже сложилось. В частности, известный дореволюционный теоретик уголовного процесса И.Я. Фойницкий считал, что допустимость доказательств способствует выделению из доказательственного материала «ненадежного, могущего ввести суд в заблуждение. Эта ненадежность может корениться или в излишней отдаленности данного доказательства от подлежащего доказыванию обстоятельства, так что установление связи между ними крайне трудно и рискованно, или в подозрительности источника доказательства»[37]. Таким образом, критериями допустимости (пока что доктринальными) признается отсутствие закрепленного соответствия производного доказательства первоначальному (формальный критерий) и подозрительность источника доказательства (критерий, по сути, материальный, поскольку связывается со способностями восприятия свидетелями обстоятельств дела). Анализируя современный ему закон, И.Я. Фойницкий выделяет правила собирания и представления суду доказательств, обеспечивающие их достоверность, а как следствие, и допустимость[38].

Таким образом, можно сказать, что в дореволюционной России допустимость доказательств на доктринальном уровне понималась как удостоверенное соответствие первоначальных доказательств производным и правильность отображения действительности в сознании свидетеля.

Л.Е. Владимиров термин «допустимость доказательств» даёт в переводе с английского языка (admissibility of evidence), подчеркивая тем самым свойственность данной терминологии больше английскому, чем русскому праву. Однако он приводит верное разграничение понятий силы и допустимости доказательств: «о допустимости доказательств судит судья, о силе допущенных доказательств - присяжные заседатели»[39].

В указанный период уголовно-процессуальный закон в известной степени беллетризуется: издаются популярные сочинения с истолкованием наиболее популярных правовых норм, нередки и советы следователям: «если он (следователь) последует нашему совету, спросит свидетеля, невзирая на отвод, под присягою, это нисколько не повредит никому, потому что в суде, при определении силы доказательств и улик, показание свидетеля, хоть бы он был спрошен под присягою, может быть отвергнуто и не принято за доказательство»[40] [41] [42].

Происходит консолидация и толкование судебной практики, в частности, к безусловно существенным нарушениям норм уголовного процесса суд вышестоящей инстанции относил «допрос свидетеля без вызова

3

к тому сторон» .

В это время особой критике подвергается стадия предварительного следствия по новому Уставу уголовного судопроизводства, в частности, обязанность следователя собирать и оправдательные, и обвинительные доказательства: «едва ли мыслимо для одного лица быть в деле и обвинителем, и защитником. Эти функции принципиально противоположны и не согласимы, особенно в том случае, когда они сосредоточены в лице, принимающих активное участие в собирании доказательств, обличающих и

4

оправдывающих» .

Д.Г. Тальберт полагал, что необходимо сократить количество посредников между информацией и судьей: «чем большее число лиц

существует между судьей и предметом, подлежащим исследованию, тем более, по общему правилу, увеличиваются шансы ошибочного, неправильного понимания дела»[43] [44], однако, сознавая невозможность рассмотрения дела сразу же судьей по русскому уголовному процессу, предлагал установить жесткие правила собирания доказательств, чтобы доказательство сохранилось до суда в неизменном виде.

Либерализация уголовного судопроизводства, создание юридических факультетов в университетах страны вызвали во второй половине XIX века рост теоретических уголовно-процессуальных исследований, в том числе, и по вопросу допустимости доказательств. Ориентируясь на прогрессивный для того времени процессуальный закон, правовые наработки зарубежных государств, исследователи имели возможность сопоставить различные требования к доказательствам, которые делают возможным их принятие судом. Вместе с тем, вопрос о теоретическом обосновании допустимости доказательств не стоял так остро, поскольку в силу определенной нравственной тенденции органов, ведущих процесс, свидетелей, экспертов, случаи фальсификации доказательств, грубого нарушения процессуальных требований к ним обнаруживались довольно редко, нарушения закона могли последовать по неведению, ввиду чего развитой теории и нормативного закрепления правил о допустимости доказательств не требовалось, вопросы, связанные с допустимостью доказательств, оставлялись на благоусмотрение судей.

4. Представления советского периода о допустимости доказательств. Характерной чертой нового государственного строя было резко выраженное неприятие старой «буржуазной» системы судопроизводства: Декретом ВЦИК о суде № 1 провозглашено прекращение функционирования судов, деятельности мировых судей, упразднены институты судебных следователей, прокуратуры и адвокатуры.

Разработать сколь бы то ни было конкретные правила

судопроизводства в сжатые сроки новая власть не имела возможности, тем более что нормы уголовного процесса, детализированные и политически не ангажированные, содержались в царских судебных уставах. Принимая это во внимание, советская власть в ст. 8 Декрета ВЦИК о суде № 2[45] [46] [47] установила: «судопроизводство как по гражданским, так и по уголовным делам происходит по правилам судебных уставов 1864 года постольку, поскольку таковые не отменены декретами Центрального Исполнительного Комитета Рабочих, Солдатских, Крестьянских и Казачьих Депутатов и Совета Народных Комиссаров и не противоречат правосознанию трудящихся классов. В этом последнем случае в решениях и приговорах должны быть указаны мотивы отмены судом устарелых или буржуазных законов».

Одним из важных преобразований, касающихся вопросов допустимости доказательств, стала отмена присяги: ст. 25 Инструкции об организации и действии Местных Народных Судов указывает, что «принесение присяги свидетелями, экспертами и сторонами отменяется. Взамен этого свидетели и эксперты предваряются об общей ответственности за ложные показания», именно с этого времени в отечественном процессуальном праве возникает явление подписки о предупреждении за ответственность за отказ от дачи показаний и за дачу ложных показаний.

Несколько детализирует порядок судопроизводства Положение о Народном суде РСФСР , в частности, ст. 68 которого определяет, что «показания свидетелей записываются вкратце в протокол, который подписывается ими; свидетели остаются в зале заседания до освобождения их Судом. Если свидетель неграмотен, об этом отмечается в протоколе».

Данным же Положением запрещено ссылаться в судебных решениях и приговорах на буржуазные нормы права, следовательно, имплементации судебных уставов в систему советского права не произошло, однако же процедурные правила, в частности, допроса свидетелей, вплоть до буквальных выражений схожи с правилами Устава, как, например, выражение о записи показаний свидетелей в протокол «вкратце».

УПК РСФСР 1923 года стал первым кодифицированным уголовнопроцессуальным актом данного периода, в котором содержалось и определение доказательств, и их перечень, были обозначены также требования к их собиранию.

В соответствии со ст. 57 УПК РСФСР 1923 г.[48], суд не ограничен никакими формальными доказательствами и от него зависит, по обстоятельствам дела, допустить те или иные доказательства или потребовать их от третьих лиц для которых такое требование обязательно.

В данном случае выражение «допустить доказательства» относится, скорее всего, не к формализованным требованиям, а к относимости доказательств: суд должен решить, какие именно сведения имеют отношение к обстоятельствам дела.

В советский период уголовного процесса впервые ярко проявилось противоречие между допустимостью и достоверностью доказательств как формальной и материальной их характеристикой. В.И. Ленин, подвергая критике излишнюю формализацию судопроизводства, писал: «судьи- чиновники заботятся больше всего о том, чтобы дело было гладко по бумагам: только бы в бумагах было всё в порядке, а больше ни до чего нет дела чиновнику... От этого так безобразно много бывает всегда в чиновничьих судах бумажной волокиты, сутяжничества и крючкотворства: написал как-нибудь не так в бумаге, не сумел когда следует занести в протокол - пропало дело, хотя бы и справедливо было дело»[49] [50], однако же «крючкотворство» и «протоколы» оказались ненужными ввиду отправления правосудия на основе революционного правосознания.

Сфабрикованные уголовные дела против «врагов народа» отвечали всем требованиям действовавшего тогда немногословного процессуального закона, в делах можно было увидеть заверенные протоколы допроса, опознания, которые, однако, не содержали достоверных сведений . Можно заключить, что до периода «оттепели» и принятия УПК РСФСР 1960 года институт допустимости доказательств «работал» на благо социалистической законности, а процессуальные требования к доказательствам служили единственной задаче - фиксации вины обвиняемого, даже в ущерб защите его прав.

Новый УПК РСФСР 1960 года не содержал понятия допустимости или недопустимых доказательств, однако устанавливал достаточно детальные правила производства следственных действий, перечень доказательств и порядок их исследования в суде. Вместе с тем, в указанном кодексе отсутствовали процессуальные правила оспаривания доказательств, полученных с нарушением закона, ст. 315 кодекса предписывала суду изложить в описательной части приговора доказательства, на которых основаны выводы суда и мотивы, по которым суд отверг другие доказательства, однако самостоятельной процедуры исключения недопустимых доказательств или решения вопроса о допустимости доказательства кодексом предусмотрено не было.

Перейдем к обзору доктринальных мнений о допустимости доказательств ученых советского периода.

В сочинении А.Я. Вышинского «Теория судебных доказательств в советском праве» речь о допустимости доказательств вовсе не ведется, однако же А.Я. Вышинский недвусмысленно указывает на то, что «формальные требования закона могут в некоторых случаях вступить в противоречие с требованиями живой жизни, с живыми интересами общества и отдельного человека»[51] [52] [53], но является ли это противоречие основанием не исполнять не совсем подходящие в конкретном деле процессуальные требования?

М.С. Строгович полагал, что «способность доказательства как источника сведений о факте быть средством установления этого факта называется допустимость доказательств»2. В указанном определении (довольно запутанном) излагается верная мысль о том, что у каждого факта может быть несколько источников познания, и допустимость доказательств - свойство источника, а не самого факта.

Эта мысль получила развитие в трудах Ф.Н. Фаткуллина, который утверждал, что «допустимость является характеристикой не конкретных сведений о фактах, не самих судебных доказательств, а их источников. Она связана прежде всего с теми или иными свойствами носителя фактической информации и форм их получения» . В данном случае детализируется мысль о том, что допустимость - свойство не самих доказательств (в смысле, сведений), а их процессуальной формы, поскольку один и тот факт может быть установлен через множество доказательств, среди которых возможны как допустимые, так и недопустимые.

Вместе с тем, такая позиция несколько однобока, поскольку не рассматривает ограничения допустимости доказательств исходя из их содержания, например, запрет исследования определенных сведений (о прежних судимостях) в уголовном процессе. К сущностным требованиям относится и запрет показаний с чужих слов.

Теоретики позднего советского периода вступали в полемику с материальным подходом к допустимости доказательств в «капиталистических странах», в частности, на страницах монографии «Теория доказательств в советском уголовном процессе» под редакцией Н.В. Жогина: «Уитмор и ряд других буржуазных юристов пытались провести различие между условиями допустимости вещественных доказательств и документов, с одной стороны, и свидетельских показаний (включая показания обвиняемого и экспертов) - с другой. Основой для такого разграничения служило утверждение о том, что если закон нарушен при допросе, то в определенных случаях вопрос о допустимости доказательств может встать. Применительно же к «немым свидетелям» нарушение правил собирания никогда не влияет на достоверность изъятого предмета или документа»[54].

В данных условиях, ориентируясь на марксистско-ленинский подход, формализованная допустимость доказательств считалась единственно возможной, а рассмотрение сущностных характеристик доказательств оставлялось проверке на относимость: «относимые фактические данные должны соответствовать всем предъявляемым законом требованиям к порядку и условиям собирания доказательств соответствующего вида»[55]. Теоретики этого периода также пришли к мнению о том, что допустимость доказательств - это граница формирования собственного убеждения суда, за которую суд не вправе выйти, даже если он убежден в достоверности доказательства[56]. Таким образом, допустимость воспринимается как формальное требование к доказательству, имеющее императивную силу и не подлежащее преодолению даже силой внутреннего убеждения суда. Данная точка зрения и сейчас распространена среди ученых[57].

Н.В. Сибилева предлагала, ко всему прочему, оценивать допустимость доказательств с точки зрения нравственности: «требования этической допустимости вытекают из обязанности лица, производящего дознание, следователя, прокурора, суда, не унижать честь и достоинство личности»[58], к этическому критерию в этом случае относится, например, недопустимость получения показаний путем угроз, насилия, иных незаконных мер.

Начала полноценного теоретического осмысления института допустимости доказательств были положены именно в это время, однако научная дискуссия велась в рамках расширения круга следственных действий, с помощью которых могут быть собраны доказательства (например, следственный эксперимент), позволительности отдельных научных методик (одорология, полиграф). Допустимость доказательств не рассматривалась в качестве гарантии прав человека и гражданина в уголовном процессе, процессуальные правила ддя признания доказательства недопустимым отсутствовали.

5. Современные трактовки института допустимости доказательств. Современное понимание допустимости доказательств сформировано различными правовыми школами и нашло закрепление в Конституции Российской Федерации[59] и Уголовно-процессуальном кодексе РФ 2001 года[60].

Ч. 2 ст. 50 Конституции РФ устанавливает, что «при осуществлении правосудия не допускается использование доказательств, полученных с нарушением федерального закона». Однако в данной статье не говорится, что требования о соблюдении закона являются требованиями к допустимости. Об этом прямо говорится лишь в ч. 3 ст. 7 УПК РФ, характеризующей принцип законности, а также в ч. 1 ст. 75 УПК РФ.

Легальное закрепление института допустимости положило начало новой дискуссии о допустимости в уголовном процессе, так, Н.М. Кипнис считает, что «правила, регулирующие допустимость доказательств, являются одним из элементов процессуальной формы»[61], заведомо отводя допустимости удостоверительный, служебный характер. Ю.Г. Орлов полагал, что смешивать допустимость с относимостью и достоверностью не стоит. Допустимость - формальная характеристика доказательства, соотносящаяся с принципом законности уголовного процесса[62]. В зависимость от процессуальной формы ставит допустимость и С.А. Шейфер, указывая на одно важное обстоятельство: свойства допустимости и достоверности - не одно и то же, и достоверность, относящаяся к сущностной характеристике доказательства, не обеспечивается допустимостью как формальным признаком доказательства[63].

В.В. Золотых определяет допустимость доказательств как

«возможность (позволительность) использования доказательства в процессе доказывания обстоятельств, имеющих значение для правильного разрешения дела»[64]. Подобная точка зрения уже высказывалась ранее: «допустимость доказательств означает правопригодность их к использованию в уголовном процессе в качестве юридических фактов-аргументов»[65].

Исследователи феномена допустимости доказательств во всех процессуальных отраслях российского права делают упор на требования к форме доказательства, в частности, М.К. Треушников указывает, что «в гражданском и арбитражном процессах допустимость рассматривается так же, как и в уголовном процессе, как формализованное правило, безотносительное к достоинствам, качеству содержащейся в средствах доказывания информации»[66].

На перечислении формализованных требований к доказательству основано и следующее определение: «допустимость доказательства - это его пригодность с точки зрения законности источника, методов и приемов получения доказательств»[67].

Попытки расширить понятие допустимости доказательств за пределы процессуальной формы были не очень удачными.

А.В. Кудрявцева полагает, что понятие допустимости доказательств следует «связывать не только с процессуальной формой доказательств, но и с их содержанием, а точнее, с такой характеристикой доказательств, как достоверность»[68], следовательно, критерием для признания доказательства недопустимым должны быть не только процессуальные нарушения, но и сомнения в достоверности доказательства. Верная мысль А.В. Кудрявцевой о том, что требования к допустимости доказательств - это, в том числе, требования к содержанию доказательства, закончилась неверным уравнением допустимости и достоверности.

В диссертации А.В. Меринова обращено внимание на условия, которые необходимы для признания доказательства недопустимыми, автором предложено разделить основания для классификации доказательств на условно-оценочные (которые «сами по себе не порождают у субъектов судопроизводства неустранимых сомнений в их достоверности и относимости, а проведенные дополнительные проверочные действия смогут устранить сомнения в истинности полученной информации») и безусловные, «которые влекут признание доказательств недопустимыми без каких-либо дополнительных условий»[69].

Ранее в диссертационном исследовании Е.А. Маркиной обосновывалось следующее положение: «одним из основных критериев, определяющих допустимо ли доказательство или его следует признать недопустимым, является характер нарушения, имевшего место при получении этого доказательства. Если оно получено с незначительным отступлением от установленного порядка, которое не затронуло права и законные интересы участников процесса, не повлияло и не могло повлиять на достоверность полученных сведений, то такое доказательство может быть использовано при доказывании по уголовному делу»[70] [71].

Значительный объем диссертационного исследования Е[.И. Еребенкина посвящен классификации нарушений закона, которые влекут или не влекут

3

признание доказательство недопустимым .

Несмотря на правомерно поднятый вопрос о том, какое именно нарушение уголовно-процессуальных норм необходимо для признания доказательства недопустимым, означенные авторы указывают на «неустранимые сомнения в достоверности и относимости» доказательств для признания их недопустимыми, то есть фактически отождествляют допустимость, относимость и достоверность.

В этом смысле удачно утверждение о том, что «правила допустимости являются полностью искусственными, они выводятся людьми не из опыта правильного рассуждения, а из опыта правильного правосудия»[72].

Мы же предлагаем обратить внимание на несколько иной аспект допустимости доказательств: требования к доказательству могут предъявляться как его процессуальной форме, так и к содержанию, допустимость доказательств не гарантирует ни достоверность, ни относимость доказательства, не реализуется через указанные свойства доказательства.

1.2.2.

<< | >>
Источник: Ерпылёв Иван Владимирович. РЕАЛИЗАЦИЯ ИНСТИТУТА ДОПУСТИМОСТИ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ В УГОЛОВНОМ ПРОЦЕССЕ И ПРАВООХРАНИТЕЛЬНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ РОССИИ И ЗАРУБЕЖНЫХ ГОСУДАРСТВ (СРАВНИТЕЛЬНО-ПРАВОВОЙ АНАЛИЗ). Диссертация на соискание ученой степени кандидата юридических наук. Москва - 2015. 2015

Еще по теме Подходы к определению допустимости доказательств в отечественной уголовно-процессуальной науке и правоохранительной деятельности:

  1. §2. История развития норм о подложности судебного доказательства в российском процессуальном законодательстве
  2. Раздел I. Характеристика деятельности следователя как основа для разработки тактических приемов
  3. § 1. Стадия возбуждения уголовного дела как элемент уголовнопроцессуального механизма противодействия преступлениям террористического характера: общие проблемы нормативно-правового регулирования и доктринального толкования
  4. § 3. Правовое положение субъектов доказывания и система уголовно-процессуальных отношений между ними на стадии предварительного расследования уголовных дел о преступлениях террористического характера
  5. § 1. Проблемы уголовно-правового регулирования правомерного причинения вреда при проведении оперативно-разыскных мероприятий
  6. § 1. Экспертиза и иные формы использования специальных знаний в континентальном и англо-американском уголовном процессе.
  7. 3.1. Источники российского уголовного права как основа функционирования его системы
  8. 2.2. Административно-юрисдикционная деятельность участкового уполномоченного полиции в курортном регионе
  9. Протоколы следственных действий как источники доказательств в уголовном процессе
  10. Подходы к определению допустимости доказательств в отечественной уголовно-процессуальной науке и правоохранительной деятельности
  11. § 1. Получениедоказательств в рамках стадии возбуждения уголовного дела
  12. § 1. Уточнение (модернизация) информационного подхода к пониманию уголовно-процессуальных доказательств
  13. § 3. Общетеоретические основы использования в уголовно процессуальном доказывании информации о фактах в электронном виде
  14. § 1. Использование информации, представленной в электронном виде, для выявления и раскрытия преступлений в стадии возбуждения уголовного дела
  15. § 2. Характеристика элементов, образующих уголовно-правовой ме- ханизм охраны прав и свобод пациента
  16. § 2. Реализация уголовно-правового механизма предупреждения пре- ступных посягательств на права и свободы пациента
  17. 2.4 Гражданский иск как способ обеспечения защиты имущественных и неимущественных прав потерпевшего - юридического лица в уголовном процессе
  18. § 2. Уголовно-процессуальная форма информационных технологий, используемых для собирания, проверки и оценки доказательств
  19. § 5. О перспективах реформирования уголовного процесса на базе внедрения информационных технологий
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -