<<
>>

§2. Перспективы включения преступления «терроризм» в Римский статут Международного уголовного суда

Вопрос о терроризме, как преступлении, подсудном МУС, обсуждался еще на этапе становления международной криминальной юрисдикции. Так, в 1926 г. В. Пелла писал, что «... террористические акты, опасные для всего международного сообщества, если они не являются лишь политическим преступлением, ...

вносят тревогу (замешательство) в международные отношения.»[606]. По мнению ученого, это являлось достаточным основанием для включения терроризма в классификационный ряд международных преступлений. С ним был согласен Дж. Брайерли, который указывал, что международному уголовному суду должны быть подсудны не только дела о преступлениях против права войны, но и деяния, совершенные во время мира лицами, неподсудными суду того государства, на территории которого был факт преступления, например террористическая атака, совершенная иностранцами. Такие события, считает ученый, вызывают необходимость международных санкций, последствий более значимых, чем государственное судебное расследование[607].

Проект Римского Статута (далее - Статут, Римский статут), представленный на Дипломатической конференции в Риме в 1998г., в статье 5 предусматривал террористические преступления, под которыми подразумевал три самостоятельных состава.

Первый из них определялся как: «проведение, организация, денежная поддержка (sponsoring), содействие, финансирование (financing), поощрение, попустительство или сокрытие актов насилия против другого государства, направленных на лиц или имущество, создающих атмосферу террора, страха или неуверенности в умах общественных деятелей, социальных групп, широкой общественности или населения, по тем или иным соображениям и целям политического, философского, идеологического, расового, этнического, религиозного или иного подобного свойства, которое может быть приведено в их оправдание»[608].

Примечательно, что данная формулировка существенно отличается от закрепленной в Проекте Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества 1996 г.

и не ограничивается лишь ситуациями вооруженного конфликта. Содержание дефиниции, в части основных элементов, корреспондирует с определением терроризма, данном в Конвенции 1937 г. Лиги Наций.

Второй состав носил отсылочный характер и включал в себя правонарушения, предусмотренные секторальными Конвенциями, посвященными отдельным вопросам борьбы с терроризмом: Гаагской конвенцией 1970г., Монреальской конвенцией 1971г., Конвенцией о предотвращении и наказании преступлений против лиц, пользующихся международной защитой, в том числе дипломатических агентов 1973 г., Конвенцией о заложниках 1979 г., Римской конвенции 1988 г. и Римским Протоколом 1988 г.

Третье правонарушение предусматривало «использование огнестрельного оружия, иного оружия, взрывчатых веществ и опасных веществ в качестве средства для совершения неизбирательного насилия, приводящего к гибели лиц или сообществ людей или серьезному увечью, как индивидуальному, так и групповому, или причиняющего значительный ущерб имуществу».

Представленное для утверждения Дипломатической конференцией определение отличалось существенной проработкой и полнотой. Большинство дискуссионных элементов терроризма, как правового явления, нашли в нем свое отражение.

Всего в пользу данного определения понятия «Терроризм» высказались тридцать четыре государства (в том числе: Египет, Индия, Киргизстан, Нигерия, Пакистан, Новая Зеландия, Россия, Турция, Саудовская Аравия и др.[609]), преимущественно те, кто в своей историко-политической практике столкнулся с террористическими атаками. Обращает внимание, что абсолютное большинство государств, согласившихся с предложенным определением, не относятся к типичным представителям западноевропейской цивилизации. В списке согласившихся представлены лишь две европейские страны: Албания и Македония.

Отказ большинства ведущих мировых держав[610] от принятия дефиниции был вызван несколькими причинами. Так, США высказали точку зрения, что основной проблемой борьбы с терроризмом является не его уголовное преследование, а расследование и предупреждение данных актов.

Великобритания полагала, что терроризм как преступление, как правило, находится в рамках национальной юрисдикции, не обладает той степенью серьезности, чтобы его выносить на уровень международных судов. Также среди объяснений осторожного отношения к предложенной дефиниции терроризма можно назвать новизну понятия для международно-правового пространства; опасение политизации деяний и их последствий в случае инициации судебного преследования; отсутствие предварительной дискуссии по содержанию определения; слабую дифференциацию с национально-освободительным движением[611].

Среди государств, которые поддержали идею криминализации терроризма, также были разногласия в подходах к его определению. Алжир, Индия, Тунис и Турция высказывались за признание терроризма преступлением против человечности; наше государство предложило считать подсудными МУС только наиболее серьезные преступления террористического характера; Турция предлагала включить в понятие «терроризм» масштабные и длительные гонения в отношении гражданского населения; Албания утверждала о необходимости распространения норм о терроризме на государственно-организованные насильственные действия[612]; Египет заявил о позиции исламских государств, впоследствии выраженной в Конвенции Лиги арабских государств 1999 г., о недопущении считать террористическим национально-освободительное движение и призвал за модель дефиниции взять конвенционное определение.

Несмотря на то, что абсолютное большинство государств согласились с тем, что терроризм является серьезным преступлением, требующим международноправового реагирования, Дипломатическая конференция приняла решение отложить его включение в Римский статут до момента полного и четкого согласования на международном уровне его дефиниции[613]. Не все государства были согласны с подобным решением, так, Турция и Шри-Ланка воздержались от голосования по вопросу утверждения Римского статута, мотивировав свою позицию, в том числе, и исключением терроризма из проекта документа.

Таким образом, в рамках существующей международной уголовной правовой базы терроризм явно не признается международно-значимым преступлением. По мнению К. Силвермана, это является существенным упущением, так как Статут представляет собой «... окончательное и наиболее авторитетное выражение правовых взглядов большинства государств»[614]. По мнению Б. Сол, это стало следствием необходимости достижения межгосударственного соглашения и отражением существующего состояния международного обычного права. Исследователь считает, что основная функция Статута - это не создание новой правовой нормы, а придание определенности уже существующим правилам. При этом не исключена возможность появления новых преступлений, в том числе и терроризма, в Статутной системе[615].

К тому же вопрос о криминализации терроризма в МУС остался открытым: Заключительный акт Конференции 1998 г. призывает принять к сведению срочность включения терроризма в предметную юрисдикцию МУС и ставит это событие в зависимость от международного согласования дефиниции «терроризм»[616].

Однако, как представляется, Статут дает возможность уголовного преследования лица за акт терроризма. Сначала приведем доводы общего характера, свидетельствующие в пользу этого.

Во-первых, комплексный анализ статей Римского статута дает основания говорить, что при определенных обстоятельствах террористическое деяние может стать предметом судебного расследования в МУС.

Статья 7 (2) (а) Статута, посвященная преступлениям против человечности, устанавливает правило о наказуемости многократно совершенных актов нападений по указанию или при содействии государства, организации, политической структуры. Согласно отчетам работы Дипломатической

конференции, организации были включены в диспозицию статьи специально для криминализации террористических организаций (групп). Таким образом, террористические структуры, действия которых укладываются в квалификацию преступлений против человечности, могут быть подсудны МУС по данной статье.

По мнению авторов проекта Статута, террористические акции в контексте ст. 7 могут быть осуществлены как во время вооруженных конфликтов, так и в мирной обстановке. Необходимым условием обвинения в совершении терактов по статье 7 Статута является также соблюдение юрисдикции и ограничений, выработанных для МУС[617].

Помимо статьи 7 косвенное указание на возможную подведомственность дел о терроризме содержит статья 10 Статута, которая гласит: « ... ничто в настоящем Акте не должно толковаться как ограничение или ущербное понимание или иным образом обедняющее существующие нормы

международного права». Бывший председателем двух трибуналов ad hoc (МТБЮ и СТЛ) А. Кассезе считал, что это свидетельствует о праве международного суда выходить за рамки конкретных положений Статута о преступлениях, частично учитывать сложившееся обычное право и договорные нормы. В том числе это имеет отношение и к возможности осуществления юрисдикции в отношении террористических атак[618].

Кроме того, согласно ст. 13 (b) Статута, основанием для возникновения юрисдикции МУС может стать решение СБ ООН, вынесенное на основании главы VII Устава ООН. В соответствии с правилами данной главы, СБ ООН уполномочен определять существование любой угрозы миру, любого нарушения мира или акта агрессии и делает рекомендации или решает, какие меры следует предпринять для поддержания или восстановления международного мира и безопасности (ст. 39 Устава). С учетом сложившейся резолютивной практики, а также толкования понятия «угроза миру, любые нарушения мира»[619], уверенно можно предположить, что террористический акт может побудить СБ ООН принять соответствующее решение и поручить МУС принять дело к производству.

Во-вторых, в международно-уголовном судопроизводстве уже есть примеры судебных актов в отношении физических лиц за акты терроризма, вынесенные не на основании действующих статутных норм, а в соответствии со сложившимися обычаями международного права. Подобными примерами могут послужить ранее приведенные в работе дело генерала С.

Галича (2003 г., МТБЮ)[620], Предварительное решение по факту террористического нападения на бывшего премьер-министра Ливана Р. Харири (2011г., СТЛ)[621].

Правда, данные решения, вынесенные за пределами юрисдикции МУС, не создают общего международного прецедента. Кроме того, можно заметить, что преступления в МУС расследуются и осуждаются на основании статей 6, 7, 8 Римского Статута, в которых четко указаны возможные составы, и которые не предусматривают террористические акты. А. Кассезе считает эти аргументы неубедительными в связи с устоявшейся международно-правовой традицией, позволяющей судьям международных судов выходить за рамки позитивных материальных норм, если того требует реализация «Духа и целей Статута»[622].

Практика работы международных судов, прежде всего ad hoc, неоднократно демонстрировала реальность подобного подхода[623]. Например, Апелляционная Камера МТБЮ в деле Милитинович и др. высказалась, что некодифицированное обычное международное право способно обеспечить «обоснованное уведомление» (в данном контексте - знание правовой нормы. Мой комментарий - Н.Ч.), которое может повлечь индивидуальную уголовную ответственность[624]. Т. Отой считает, что международное уголовное право по умолчанию создает режим для подавления и предотвращения терроризма; фактически Статут криминализирует формы поведения, которые исторически внутренним законодательством считаются террористическими[625]. Схожей точки зрения придерживаются М. ди Филиппо, К. Силверман, говоря, что неблагоразумно считать, будто терроризм априори выходит за рамки юрисдикции МУС[626].

Третьим доводом в пользу существующей возможности подсудности терроризма МУС можно назвать неоднократно высказываемые позиции судей международных судов о правотворческом характере их деятельности, отсутствии жесткой связи в формировании решений с существующей материально-правовой

базой[627].

Наконец, практика работы 2014 - 2016 гг. анализируемого судебного органа доказывает реальность перспективы осуждения в нем за террористические преступления. Приведем только два примера, очевидно иллюстрирующие представленный тезис.

В Докладе МУС для ГА ООН о его деятельности за 2014-2015 гг. (август 2015 г.), говорится о работе Канцелярии Прокурора по отслеживанию преступлений, совершенных боевиками и вооруженными группами в Ливии. На основании проведенного анализа Канцелярия призвала «к установлению ответственности за применение насилия против гражданских лиц и гражданских институтов Исламским государством Ирака и Леванта (ИГИЛ) (также известного под названием «Даиш») и другими действующими в Ливии сторонами... Канцелярия считает, что юрисдикция Суда в отношении Ливии, предоставляемая в резолюции 1970 (2011), prima facie распространяется на такие преступления»[628].

Думается, что в этом случае МУС формально вышел за пределы поручения СБ ООН, дважды данного в его резолюциях 1970 (2011)[629], 2213 (2015)[630]. Совет Безопасности, оценивая ситуацию в Ливии, осуждал поведение, прежде всего, правительства. Об этом свидетельствует и круг лиц, в отношении которых проводились судебные мероприятия в МУС (Муаммар Каддафи и его сын Саиф аль-Ислам Каддафи), об этом же говорится и в Предварительном решении МУС, вынесенном 10 декабря 2014 г. по делу Саифа аль-Ислам Каддафи[631]. Распространение своей юрисдикции на преступления, совершенные террористической организацией, в данной ситуации видится не достаточно обоснованным шагом со стороны Канцелярии Прокурора МУС, не подтвержденным правовым основанием, предусмотренным в Статуте.

Второй показательный пример - это начавшийся 26 сентября 2015 г. судебный процесс над Ахмадом аль-Махди аль-Факи, бывшим одним из лидеров «Ансар Дин» - террористической группировки, связанной с Аль Каидой, обвиняемым в военном преступлении: уничтожении десяти религиозных памятников в 2012 г. в Тимбукту (Мали) - объекте всемирного наследия ЮНЕСКО[632].

В данном случае обращает внимание привлечение к ответственности террориста как военного преступника. Очевидно, что террористические атаки могут осуществляться с широким применением оружия. Но достаточно ли адекватно применение ст. 8 Статута для квалификации уничтожения исторических памятников с террористическими целями? Причинение вреда цивилизационно значимым объектам, особенно религиозным, в ходе теракта всегда происходит с заранее четко продуманной целью: оскорбить важнейшие для данного социума чувства, вывести общество из духовного равновесия, и, на фоне этого, создать ощущение безнадежности, незащищенности, дискомфорта и паники. В случае военного вмешательства прежде всего преследуется цель ослабления военной мощи противника, его политическая, экономическая и моральная дискредитация. В рассматриваемой ситуации очевидна была именно террористическая цель деяния (Тимбукту находился в руках другой террористической группировки, которая идейно никак не была связана со взорванными мавзолеями и мечетью, представлявшими культурно-социальную ценность). Думается, что в данном случае МУС вынужденно применил эту норму в связи с отсутствием в Статуте более корректного для этого случая правила.

Таким образом, в настоящее время вопрос о потенциальной криминализации актов, ранее не бывших предметом рассмотрения МУС, в том числе и терроризма, на основании норм обычного права может считаться открытым. Подобное положение свидетельствует об опасной тенденции международного уголовного судопроизводства, ранее уже отмеченной в данной в работе: о переходе от конвенционного (статутного) материально-правового основания обвинения лиц в совершении преступлений к обычно-правовому, не согласованному в межгосударственной среде и во многом являющемся выражением субъективного мнения состава суда, выносящего обвинительный приговор.

Критика подобного положения дел уже нашла свое отражение в отечественной и зарубежной научно-правовой литературе. О.Н. Ведерникова пишет о неприемлемости практики применения неопределенных, оценочных положений Римского статута, позволяющих судьям широко использовать свое судейское усмотрение, выносить решения без четких сформулированных критериев и оснований[633]. Д. Хант называет судебное правотворчество МУС вызывающим «глубокие подозрения» и недоверие со стороны многих государств и покушающимся на их монопольное право создания международных правовых норм[634]. В ноябре 2016 г. было издано распоряжение президента В.В. Путина о намерении Российской Федерации не стать участником Римского статута МУС[635]. Основанием для него послужило то, что МУС не оправдал возложенных на него надежд и не стал подлинно независимым, авторитетным органом правосудия; его работа неэффективна и однобока[636].

Стоит отметить, что в отечественной правовой науке существует дискуссия о плюсах и минусах присоединения России к Статуту, о необходимости его ратификации.[637] Данная тема требует самостоятельного и вдумчивого изучения, что выходит за рамки настоящего исследования. Однако представляется, что сейчас можно высказать суждение, что выявленная тенденция привлечения к уголовной ответственности на основании субъективного, возможно, выработанного под влиянием политической конъюнктуры, судейского суждения, привязки международно-правового обычая к источникам судопроизводства по Римскому Статуту является на данном этапе дополнительным доводом критического отношения к перспективам присоединения России к Статуту.

Таким образом, подводя промежуточный итог, можно сказать, что в отношении преступления террористического характера в международно-правовом пространстве сложилась неоднозначная ситуация. С одной стороны, все существующие договоры, безусловно, требуют национальной криминализации терроризма, что, по мнению Р. Янг, является показателем согласованного подхода международного сообщества по созданию перекрывающейся сети национальных органов уголовной юстиции, направленных на борьбу с террористическими актами. Это, как считает Р. Янг, достаточно объясняет исключение терроризма из юрисдикции МУС[638].

С другой стороны, международный судебный орган потенциально способен привлечь к уголовной ответственности за террористические акты, используя собственные полномочия и наработанную практику применения прецедентного и конвенционного права. Такая ситуация, в условиях несогласованности дефинитивных признаков терроризма, не может считаться приемлемой. Требуется четко установить пределы международных судебных полномочий в отношении преследования террористических деяний, максимально конкретизировать составы преступлений, способных стать предметом рассмотрения в международных судах.

Стоит ли закрепить преступление «терроризм» в юрисдикции МУС? Для ответа на этот вопрос требуется сначала рассмотреть, как соотносятся правила Статута о юрисдикции МУС и конвенционные положения о национальной подсудности террористических преступлений.

В преамбуле к Статуту подчеркнуто, что МУС дополняет национальные системы уголовной юстиции. Соответственно, в случае включения преступления «терроризм» в предметную компетенцию международного суда, должен сохраниться национальный приоритет привлечения виновных лиц к ответственности, что не потребует внесения изменений в конвенционную антитеррористическую систему.

Положения преамбулы дополняются и конкретизируются иными нормами данного акта. Ст. 12 Статута гласит, что Суд может осуществлять свою юрисдикцию при соблюдении следующих условий:

1) если одно или несколько из государств являются участниками Статута или признают юрисдикцию Суда;

2) преступление совершено на территории такого государства (борту морского или воздушного судна государства регистрации) или его гражданином.

Эти правила позволяют начинать судебное разбирательство в отношении деяний, совершенных за пределами конвенционного пространства Статута.

Аналогичная ситуация может наступить и в случае реализации полномочий СБ ООН по ст. 13 (b). МУС вправе осуществлять судебную власть не только в отношении лиц, находящихся в политико-правовой связи с государством - участником Статута, но в отношении любого другого лица, если его поведение, по мнению СБ ООН, будет угрожать миру и безопасности. Кроме того, юрисдикционная власть МУС не ограничивается территорией государств- участников.

При определенных обстоятельствах МУС может возбудить дело по поводу ситуации в любой точке Земного шара. В пользу этого свидетельствует:

- возбуждение в МУС судопроизводства по поводу ситуации в Дарфуре (Судан)[639] в условиях, когда преступления не были совершены ни на территории государства-участника Статута, ни гражданами государства-участника. Основанием для этого стала резолюция СБ ООН 1593 (2005), в которой определено, что положение в Судане продолжает представлять угрозу международному миру и безопасности[640];

- возбуждение в МУС судопроизводства по поводу ситуации в Ливии, которая, как и Судан, не является участником Статута, в соответствии с резолюцией СБ ООН, в которой принято решение «передать вопрос о ситуации в Ливийской Арабской Джамахирии в период с 15 февраля 2011 года на рассмотрение Прокурора Международного уголовного суда»[641]. Основанием этого послужили выводы СБ ООН, что широкомасштабные и систематические нападения на гражданское население, происходящие в настоящее время в

Ливийской Арабской Джамахирии, могут квалифицироваться как преступления против человечности.

Все эти обстоятельства позволяют осторожно относиться к высказанному мнению, что в настоящее время нет правовых оснований для признания у МУС универсальной юрисдикции[642]. Анализ Статута, практики его действия показывает, что можно говорить о постепенном процессе ее становления de-facto и о возможности ее признания de-jure в перспективе. Распространение юрисдикции МУС за пределы круга государств, принявших для себя правила Статута, находит поддержку и в научных кругах. А.Х Абашидзе пишет о сложившемся универсальном и erga omnes характере юрисдикции МУС в отношении международных преступлений как деяний, нарушающих нормы jus cogens[643].

Международно-правовая борьба с терроризмом должна носить глобальный характер и не зависеть от количества государств-участников каждой антитеррористической конвенции и от качества выполнения ими взятых обязательств уголовно-правового характера. В этом аспекте МУС способен стать эффективным механизмом реализации единой общемировой стратегии, нацеленной на безусловное осуждение любого, кто причастен к преступной террористической деятельности. Подчеркнем, что в любом случае,

подведомственными МУС могут считаться только такие варианты

террористических преступлений, которые по своим характеристикам могут быть отнесены к международным преступлениям. Как представляется, таковыми могут считаться деяния, которые совершаются либо с государственной поддержкой, либо организованными транснациональными террористическими группировками. Предложенный подход согласуется с главной целью международной уголовной юрисдикции: обеспечение неотвратимости наказания за совершение тяжких преступлений по международному праву[644].

А. Кассезе, как последовательный сторонник идеи международной юрисдикции, называл четыре основных ее преимущества перед внутренними национальными судами.

Во-первых, отсутствие обязательности территориальной или гражданственной связи между государством, от имени которого действует суд, и подсудимым, что дает более широкую возможность реализации принципа неизбежности наказания.

Во-вторых, международные суды находятся в лучшей позиции с точки зрения знания и применения международного права, а значит, они наиболее подходящие органы для рассмотрения международных преступлений, представляющих серьезные нарушения международного права.

В-третьих, международные суды более беспристрастны, чем национальные

суды.

В-четвертых, у международных судов больше возможностей расследовать преступления с проведением следственных действий во многих странах[645].

Из всех названных преимуществ второе и третье вызывают сомнения: практика работы международных судов показывает, что они также подвержены судебным ошибкам, неправильному или субъективному толкованию норм права, попыткам обосновать свои решения исходя из сформировавшейся у судей национальной (цивилизационной) системы ценностей.

Пятое преимущество не носит правового характера, отражает социальнополитическую задачу, причем, как представляется, более выражающую авторскую, чем общепринятую, точку зрения на миссию международных судов.

Таким образом, по мнению диссертанта, можно согласиться с тем, что МУС выигрывает по сравнению с национальными судами в части реализации принципа неизбежности наказания международных преступлений и возможностей их расследования.

Можно выделить еще один плюс в пользу включения терроризма в юрисдикцию МУС. Международный суд сможет проводить расследование и осуждение в отношении масштабных, действующих на территории нескольких стран, возможно, пользующихся поддержкой их правительств, организованных террористических группировок, таких как ИГИЛ, Аль-Каида, Талибан, Хизб-ут- Тахрир и т.п. В государственном пространстве затруднено, если вообще возможно, привлечение к уголовной ответственности подобных структур и их участников. Особенности национального закона не предполагают

всеохватывающего реагирования на деяния глобальных преступных институтов. В сфере компетенции внутренних правоохранительных органов могут оказаться лишь фрагменты, но не вся криминальная сеть в целом.

Думается, что террористические деяния, совершенные международными организованными группировками, могут быть подсудны МУС. Это, возможно, будет обеспечивать комплексное, всестороннее, объективное рассмотрение дела, учет всех обстоятельств, максимально обеспечивать права жертв

террористической атаки, создаст более устойчивые основания для назначения справедливого наказания.

Идея наделения МУС антитеррористическим мандатом находит поддержку в научном сообществе. Так, Р. Сиверт предлагал использовать МУС как универсальный суд для террористов[646]. Схожую точку зрения высказывали А. Ильин[647], Р.А. Елисеев[648]. Для этого необходимо дополнить п. 2 ст. 12 Статута еще одной ситуацией, при наличии которой МУС целесообразно принять дело к своему производству: если преступление совершено на территории нескольких государств-участников Статута и характер совершенного преступления не может четко установить юрисдикционный приоритет одного государства. Попутно выразим отрицательное отношение к мнению, что террористическим преступлениям свойственна универсальная юрисдикция, позволяющая не выдавать преступников другому государству, осуждать их по своим национальным законам[649].

В качестве контрдоводов распространения компетенции МУС на террористические преступления можно обозначить следующие аргументы.

Во-первых, на данном этапе своего существования МУС не показал должной эффективности и значимой роли в осуждении международных преступлений[650]. Этот судебный орган не обладает собственными ресурсами для оперативного расследования, поиска подозреваемых, выявления доказательств по делу. Все это приходится осуществлять в рамках процедуры сотрудничества с государствами-участниками Статута (ст. 86 Статута). Такое положение существенно затягивает, прибавляет тяжеловесности судопроизводству. На 2016 г., согласно Докладу МУС для ГА ООН, были запланированы судебные действия одновременно всего по четырем уголовным делам - беспрецедентному, по мнению Суда, объему работы[651]. За 2015 г. МУС не вынес ни одного приговора по-существу, лишь по двум делам состоялось рассмотрение в апелляционном порядке. Представляется, что такая динамика не может рассматриваться ни как показатель успешной борьбы с тягчайшими преступлениями, угрожающими всеобщему миру, безопасности и благополучию, ни как успешная реализация заявленной в преамбуле к Статуту цели - [ликвидация] безнаказанности лиц, совершающих такие преступления, и тем самым способствование предупреждению подобных преступлений. Соответственно, включение в компетенцию МУС террористических преступлений вряд ли будет способствовать их быстрому и показательному осуждению.

Тем не менее представляется, что срок работы МУС пока не позволяет дать однозначную негативную оценку его деятельности. Масштабность и уникальность данного проекта позволяет предполагать достаточно длительный и сложный процесс раскачки и формирования в нем по-настоящему эффективно работающих структурных элементов. Для сравнения: Европейскому Суду по правам человека потребовалось почти 50 лет, чтобы заработать по-настоящему «на полную мощность»[652].

Во-вторых, сейчас, несмотря на достаточно представительное участие государств в МУС (на февраль 2018 г. участниками Статута являются 123 государства)[653], в этот круг не входит ряд крупных государств, в том числе США и Россия - два крупнейших игрока, позиционирующих себя в качестве лидеров антитеррористической борьбы в глобальном масштабе. Это в значительной мере подрывает доверие к процедурам международного судебного органа.

При этом показательно, что США почти на официальном уровне признают, что основанием для отказа от участия в МУС послужили государственные интересы, неприемлемость даже потенциальной угрозы привлечения граждан США к уголовной ответственности по неамериканским законам. Именно такую позицию занимает, например, специальный советник генерального юрисконсульта Министерства Обороны США Дж. Голдсмит, который назвал США «мировым жандармом, ... с политической волей на подавление непокорных угнетателей»[654]. Этому же автору принадлежит следующее высказывание: «... Причина, почему США выступают против МУС - это то, что их уникальные международные полицейские обязательства станут основой для политически мотивированных преследований в непонятном суде»[655].

В 2002 году в связи с началом деятельности МУС Конгресс США принял «Акт о защите американских военнослужащих», который его оппоненты переименовали в «Акт о вторжении в Гаагу». Основанием для такого одиозного названия стали исключительные полномочия Президента США, в частности право использовать «все необходимые и возможные средства» для освобождения задержанных или заключенных по поручению суда представителей персонала США или союзников. Этот Акт также запрещает любое сотрудничество (в том числе в виде финансовой поддержки) МУС, военную помощь странам, которые поддерживают МУС (кроме основных стран НАТО)[656].

При этом США жестко придерживаются идеи допустимости совершения любых действий в целях доставки на свою территорию подозреваемых в совершении преступлений против государственных интересов, в том числе и в случае терроризма, из любой точки мира. Соединенные Штаты расценивают, что их мировые «полицейские полномочия» дают им право на это[657].

Примером подобного перемещения является заключение в Гуантанамо 22 уйгуров, взятых на территории Пакистана во время военной операции США в Афганистане в 2001 г. Несмотря на то, что уже в 2002г. американское правительство сняло с лишенных свободы без суда и следствия уйгуров все обвинения в терроризме и признало их «не представляющими опасности для государства»[658], они, на основании решения окружного суда District of Columbia[659], оставались в тюрьме еще длительное время. Последние 3 уйгурских «псевдотеррориста» были выпущены на свободу 31 декабря 2014 г. после более чем тринадцатилетнего незаконного содержания под стражей[660].

Подобная практика государственного поведения грубо нарушает международно-правовой порядок. Еще в 1949 г. МС ООН высказался о недопущении вмешательства во внутренние дела государства с целью сбора доказательств, расценив подобное как проявление политики силы[661]. В 1960 г. в связи с перемещением Израилем нацистского преступника А. Эйхмана с территории Аргентины СБ ООН высказался, что «подобные действия нарушают суверенитет государства - члена ООН ... могут в случае их повторения поставить под угрозу международный мир и безопасность»[662]. Все эти приведенные позиции авторитетных международных органов в полной мере экстраполируются в целях оценки поведения США. Можно согласиться, что такие действия ставят под угрозу международный мир и безопасность. В.В. Устинов, Е.Г. Ляхов ранее указывали, что присущие Соединенным Штатам традиции участия в глобальных правоотношениях особенно опасны в связи с противодействием терроризму[663].

Проанализированный случай незаконного перемещения и лишения свободы чужих граждан - по национальности уйгуров, по государственной

принадлежности - китайцев, по голословному обвинению, получивший в прессе показательное название «заключенные абсурда»[664], хорошо иллюстрирует отношение США не только к нормам международного права прав человека, но и к перспективам сотрудничества в целях создания международной уголовной юрисдикции против терроризма. Политика США в этом направлении ориентирована на концентрации в своих руках универсальной юрисдикции по максимальному количеству дел. Прогнозировать, что это государство займет более разумную, менее эгоистическую позицию в случае передачи

террористических преступлений в компетенцию международного суда пока оснований нет.

Отсутствие США в подобном соглашении, при условии участия в нем большого и авторитетного круга иных государств, как представляется, не сможет фатальным образом сказаться на судьбе мировой контртеррористической борьбы. Соединенные Штаты не смогут игнорировать установленный мировым сообществом правопорядок, будут вынуждены искать компромиссные варианты, приспосабливаться к ситуации, в которой их политико-правовая вседозволенность приобретет ограниченные контуры.

В отечественной научной литературе ранее высказывалась позиция о необходимости создания антитеррористического суда ad hoc, который позволит государствам расширить сотрудничество в сфере борьбы с терроризмом[665]. Думается, что создание еще одного международного специализированного трибунала не отвечает вектору общеправового мирового развития, будет утяжелять структуру международного судопроизводства. В.Л. Толстых указывал, что пролиферация международных судов ведет к конкуренции юрисдикций, к противоречащим друг другу интерпретациям норм международного права, к умалению роли МС ООН в определении границ универсального международного права[666].

Более правильным, отвечающим целям формирования общемирового пространства безопасности и правопорядка, будет придание статуса антитеррористического судебного органа МУС. В целях эффективного противодействия терроризму требуется четко определить круг террористических деяний, совершение которых будет подпадать под компетенцию МУС.

Еще один аспект, который нуждается в разъяснении в связи с перспективами закрепления терроризма в Статуте МУС - это его статус как преступления, находящегося в компетенции данного международного суда. Этот орган, как это указано в преамбуле ст.1 Статута, предназначен исключительно для осуществления юрисдикции в отношении «... лиц, ответственных за самые серьезные преступления, вызывающие озабоченность международного сообщества». В связи с этим возникает вопрос: соответствует ли степень общественной опасности терроризма требуемой для подсудности МУС? Статут, используя оценочную формулировку, не конкретизирует юридический статус подведомственных МУС преступлений, тем самым оставляя ему возможность de lege lata принимать к производству дела, не являющиеся международными преступлениями.

Идея о том, что исследуемый феномен должен рассматриваться как международное преступление, нарушающее интересы не только отдельных индивидов и государств, но и всего человечества, достаточно популярна в науке международного права. Основные аргументы, высказываемые авторами, сводятся к тому, что юрисдикция МУС повысит всеобщее осуждение террористических актов и будет способствовать укреплению отказа от терроризма как средства политического участия[667]. Д. Моэкли видит обоснование специального

международного режима преследования терроризма в необходимости в его решительного и символического осуждения со стороны международного сообщества. По мнению исследователя, нет необходимости искать причины в новизне этого явления и в том, что оно требует социальной реакции (корректировки) на правовом уровне[668]. Таким образом, большинство авторов обосновывают криминализацию терроризма в МУС внешними, формальными факторами, а не сущностными чертами, характеризующими его как тяжелейшее преступное деяние.

С другой стороны, высказывается точка зрения, что corpus delicti терроризма соизмерим с составом преступления против человечности и составом военного преступления. Этой позиции придерживается, например, А.В. Мардоян,

указывая, что квалифицирующие признаки международной формы терроризма позволяют отнести его в разряд преступлений по общему международному праву[669]. М.А. Саркисян считает обоснованным говорить о включении (в опосредованном варианте через преступление против человечности и преступление агрессии) преступления международного терроризма в юрисдикцию МУС[670].

У. Шабас критикует подобные суждения, считает, что мнение о том, что международное преследование должно быть обусловлено лишь тяжестью преступления или требованием международной реакции, имеет свои недостатки: большой ряд опасных преступлений, таких как убийство, изнасилование и сексуальное насилие над детьми также «осуждаются» мировым сообществом, но пока нет оснований для придания им статуса международных преступлений[671].

У. Шабас предлагает иной критерий для международной криминализации деяний: «они совершаются государствами, или, вернее, людьми, которые занимают руководящие и контрольные должности внутри государств»[672]. По этой причине, считает автор, такие преступления обычно избегают национального судебного преследования. «Другие преступления, такие как убийство, изнасилование и сексуальное насилие в отношении детей, не требуют интернационализации, потому что государство, как правило, почти всегда готово к их осуждению и преследованию»[673]. Близкую точку зрения выражал А. Кассезе[674].

Если придерживаться данной позиции, то придется согласиться с тем, что юрисдикции МУС должны подлежать только те варианты террористического преступления, которые тесно связаны с государственной деятельностью. Перечень подобных деяний, от совершения которых должны воздерживаться государства, достаточно полно назван в п.п. 1, 2 резолюции 1373 (2001) СБ ООН. Документ запрещает, прежде всего, поддержку, предоставление убежища, финансирование организаций или лиц, замешанных в террористических актах.

Кроме того, в резолюции установлены требования предотвращать и пресекать финансирование террористических актов; заблокировать средства и другие финансовые активы или экономические ресурсы лиц, которые совершают или пытаются совершить террористические акты; не допускать, чтобы те, кто финансирует, планирует, оказывает содействие или совершает террористические акты, использовали свою территорию в этих целях против других государств или их граждан; предотвращать передвижение террористов или террористических групп с помощью эффективного пограничного контроля и контроля за выдачей документов.

Все эти, несомненно, требующие международной реакции действия, должны расцениваться как преступные. Если в них замешаны должностные лица государства, то необходимо установление как международно-правовой ответственности для государства, так и индивидуальной уголовной ответственности для виновных субъектов. При этом юрисдикция МУС в отношении физических лиц возможна по общим правилам, предусмотренным ст.ст. 13,14, 17, 20 Статута.

Однако данного объема запрещенного террористического поведения не достаточно для того, чтобы выстроить оптимальный интернациональный судебный механизм противодействия исследуемому феномену. Важно в диспозицию статьи, посвященной терроризму, включить иные, сложные для внутринационального преследования, международные формы. Таковыми предлагаем считать террористические деяния, совершаемые группировками, внесенными в санкционный перечень СБ ООН. Таким образом, подводя промежуточный итог, отметим, что основаниями для включения терроризма в структуру преступлений, подпадающих под юрисдикцию МУС, должны считаться, во-первых, необходимость привлечения к ответственности участников крупных международных террористических организаций, и, во-вторых, требование пресечения наиболее злостных вариантов государственной поддержки терроризма. Причем, последнее логично передавать под юрисдикцию МУС по правилам п. b ст. 13 Статута, через решение СБ ООН. При этом подлежит учитывать общие правила возникновения подсудности МУС, изложенные в ст.1 Статута.

Есть два важных позитивных последствия, которые возникнут в результате признания юрисдикции МУС в отношении таких террористических преступлений: наложение обязанностей на государства в отношении взаимной правовой помощи в расследовании, преследовании и выдаче таких преступлений; игнорирование традиционных правил, касающихся иммунитета защищенных в обычных условиях глав государств и других высокопоставленных должностных лиц[675].

Важно учитывать, что МУС правомочен рассматривать только наиболее серьезные преступления. На современном этапе развития международного права пока не выработана единая общепризнанная концепция международного преступления/ преступления международного характера. Исследователи расходятся в оценках и критериях отнесения различных деяний к этим категориям. Р.А. Каламкарян, Ю.И. Мигачев в качестве основных черт международного преступления называют нарушение государством международного обязательства, столь основополагающего для обеспечения жизненно важных интересов международного сообщества, что его нарушение рассматривается как преступление перед международным сообществом в целом[676]. И.Н. Лебединец называет международными преступлениями особо опасные для человеческой цивилизации нарушения основных принципов и норм международного права[677]. Е.И. Грубова выделяет два признака, которые по ее мнению позволяют отнести деяния к группе международных: во-первых, признание деянием, обладающим повышенной степенью общественной опасности и особо опасным характером, во-вторых, - закрепление данного деяния на уровне международного документа (конвенции, декларации)[678]. С.В. Черниченко писал, что термин «международное преступление» метафоричен, обозначает нарушение не уголовного, а международного права[679].

Формально терроризм не включен в названную категорию преступлений. Существующая международно-правовая база причисляет его к категории деяний международного («конвенционного») характера. Такой вывод следует из анализа положений Всеобъемлющей конвенции, блока универсальных антитеррористических конвенций, п. 2 (е) резолюции 1373 (2001) СБ ООН, отчета КМП о подготовке проекта Римского статута[680], отчета Подготовительного комитета по организации МУС[681]. Такой же точки зрения придерживается внушительное число ученых, специалистов в областях международного права, уголовного права, международного уголовного права[682].

В то же время авторитетной выглядит группа специалистов, считающих, что это - международное преступление[683]. Сторонников данной версии отличает широкое понимание названной категории, включение в нее различных возможных вариантов преступлений с международным элементом, в том числе пиратства[684], незаконного оборота ядерного оружия[685].

Представляется верным считать терроризм с транснациональным элементом преступлением международного характера, предусмотренным международными договорами и посягающим на стабильные межгосударственные отношения и мирное сотрудничество, нарушающим права и законные интересы государств, различных социальных групп, отдельных граждан и юридических лиц. В пользу этого говорит договорной характер устанавливаемой ответственности, характер общественных отношений, находящихся под террористическим прицелом.

При этом можно выделить группу деяний, общественная опасность которых может потребовать международно-правового участия. К этой категории, как было сказано выше, должны быть отнесены деяния, связанные с государственным участием в терроризме и с поведением международных террористических организаций. Представляется, что эти варианты террористического поведения, в силу значимости объекта уголовно-правовой охраны и общественной опасности самого деяния, представляют собой, используя терминологию В.Н. Кудрявцева, «международные преступления на стадии становления»[686], опасные для всего мирового сообщества в целом. Это обстоятельство позволяет включить их в юрисдикцию МУС. Все остальные преступления террористического характера должны оставаться в пределах национальной юрисдикции. В ином случае этот судебный орган оказался бы переполненным делами менее тяжкого характера, для рассмотрения которых он целевым образом не предназначен.

В настоящее время в ст. 5 Статута установлена ответственность за преступление геноцида, преступления против человечности; военные преступления; преступление агрессии[687]. Должен ли терроризм стать составной частью уже выделенных серьезных преступлений в Статуте, либо требуется его закрепление в качестве самостоятельной статьи?

Р.А. Адельханян подчеркивал, что одно и то же деяние может одновременно образовывать составы различных классов международных преступлений[688]. Действительно, в Римском статуте убийство, насильственное перемещение и исчезновение, причинение серьезных телесных повреждений или серьезного психического ущерба и т.п. имеют, в зависимости от обстоятельств их совершения, специфическую квалификацию. Все указанные деяния могут присутствовать и в объективной стороне террористического преступления. Соответственно, терроризм формально способен подпадать под уже существующие запретительные нормы Статута. Подобное, как уже было сказано выше, наблюдается в практике работы МУС.

Существующая в международном праве дискуссия о сущности феномена терроризма, неоднозначная практика привлечения к ответственности за террористические деяния породили различные научные мнения об их месте в структуре запрещенных МУС преступлений.

Часть авторов, среди которых Н.И. Костенко[689], С.В. Глотова[690], М. Бьерс и др.[691], называют терроризм разновидностью преступления против человечности. Аналогичную позицию сформулировала Парламентская Ассамблея СЕ в 2004 г.[692], Управление ООН по наркотикам и преступности[693]. М. ди Филиппо готов поддержать названную точку зрения, при условии, что МУС даст широкое толкование категории потенциальных преступников. По его мнению, признание самостоятельного характера за террористическим преступлением - это слишком революционный шаг[694].

А. Кассезе признает возможность осуждения за террористические акты как за преступление против человечности, по ст. 7 Статута, при соблюдении ряда условий:

1. Совпадение поведенческого элемента с деяниями, поименованными в ст. 7.

2. Соответствие основным требованиям данной категории преступления. В частности, теракт должен быть частью широкомасштабного или системного нападения.

3. Наличие умышленного (сознательного) характера деяния, осуществляемого в рамках «широкомасштабного или системного нападения».

4. Нападение должно быть направленно против гражданских лиц (некомбатантов). Однако, по мнению А. Кассезе, данная квалификация может быть распространена и на комбатантов, если нападение на них осуществлялось не в связи с выполнением ими воинских обязанностей (как это случилось, например, при нападении на Пентагон 11сентября 2001 г.)[695].

Однако признание терроризма субкатегорией преступлений против человечности имеет серьезные недостатки.

Во-первых, в этом случае под юрисдикцию МУС будут подпадать не все возможные варианты террористических деяний. Действующая редакция п. 1 ст. 7 Статута предполагает 11 возможных вариантов действий, из которых потенциально способны стать террористическими: убийство (а), истребление (b), преследование любой идентифицируемой группы или общности по политическим, расовым, национальным, этническим, культурным, религиозным, гендерным ... или другим мотивам, которые повсеместно признаны недопустимыми согласно международному праву. (h), насильственное исчезновение людей (i), другие бесчеловечные деяния аналогичного характера, заключающиеся в умышленном причинении сильных страданий или серьезных телесных повреждений или серьезного ущерба психическому или физическому здоровью (к).

Такого поведенческого объема не достаточно, чтобы описать все возможные варианты террористического действия. Очевидно, что за рамками квалификации преступлений против человечности остаются атаки, совершенные против имущества, в том числе его отдельных разновидностей, требующих специального режима защиты (культурных и религиозных объектов, особо опасных в эксплуатации и требующих экологического контроля предприятий и т.п.), деяния, связанные с киберпространством, финансовыми операциями, вербовкой, пропагандой, различными формами участия в террористической организации. А. Кассезе, высказываясь в пользу признания терроризма преступлением против человечности, тем не менее, признавал справедливость позиции, что группа террористических преступлений включает в себя не только разнообразные террористические атаки, но и те, которые призваны поддержать деятельность террористических организаций[696].

Во-вторых, это будет способствовать сохранению смыслового разрыва между двумя международно-правовыми категориями: «терроризм мирного времени» - понимаемый преимущественно как самостоятельное преступление, и «военный терроризм», который еще со времен Нюрнбергского трибунала расценивается исключительно как метод криминального поведения.

В-третьих, это не решает в полной мере вопроса о субъектном составе жертв терроризма. Природа преступлений против человечности требует режима защиты прав и законных интересов только гражданского населения (физических лиц). За рамками правового пространства, в случае включения терроризма в ст. 7 Статута, остаются главные мишени террористического внимания: государства, международные и транснациональные организации, все международное сообщество в целом.

В-четвертых, в этом случае не учитывается важнейший признак терроризма, обусловливающий его исключительную общественную опасность и создающий главную угрозу для мира и безопасности в международном масштабе. Для терроризма, как это неоднократно указывалось ранее, характерны целевая, мотивированная деятельность, заявленный посыл, связанный с переформатированием мироустройства, изменением глобальной политикоправовой архитектуры. Привлечение к ответственности только на основании внешних, формальных признаков преступного деяния, без учета субъективных элементов влечет за собой неполноту и необъективность судебного решения, игнорирование важнейших обстоятельств, которые должны учитываться при формировании приговора.

В-пятых, диспозиция ст. 7 Статута предполагает, что деяния должны совершаться в рамках широкомасштабного или систематического нападения. Этот признак слабо применим к террористическим атакам, которые, как правило, носят разовый характер. Если говорить об иных формах террористического участия, то их характеристика не представляется возможной с использованием категорий масштаба или системности нападения. Организация, закупка вооружения, публичные призывы к совершению терактов - все то, что определяет незаконную деятельность террористических организаций, формально не укладываются в состав преступления ст. 7 Статута.

Наконец, в-шестых, разночтения в конвенционных определениях терроризма и террористических преступлений создают почву для опасного по своим последствиям вольного судейского толкования обстоятельств при квалификации деяния. Несмотря на то, что п. 2 ст. 22 Статута требует точного толкования и невозможности применения аналогии, практика работы МУС и иных международных судов показывает, что это правило не всегда срабатывает в полной мере. Как следствие, возможны нарушение прав обвиняемого (подсудимого), вынесение неправомерного приговора.

Таким образом, признание терроризма вариантом преступления против человечности не создает адекватной правовой базы для его международного судебного преследования.

Исследуемый феномен обладает рядом существенных признаков, которые выделяют его из круга иных уголовно-правовых явлений. В соответствии с обязательностью действия принципа non bis in idem (ст. 20 Статута) привлечение

к ответственности должно происходить по тому составу преступления, который содержит более специфические элементы, не поглощаемые элементами других составов. Поэтому привлечение к ответственности за терроризм должно осуществляться как за самостоятельное дискретное преступление. В пользу этого свидетельствуют: наличие общих для разных версий терроризма конструктивных признаков; единый субъективный элемент, имеющий решающее значение; требование криминализации пока еще не охваченных Статутом форм террористического поведения. М. ди Филиппо считает, что придание самостоятельного характера дискретному преступлению «терроризм» оправданно только в том случае, если оно служит целям, которые не достигаются с помощью [запрещения] других международных преступлений[697]. Близкую позицию высказывает А. Коен[698]. Представляется, что выявленные обстоятельства

позволяют говорить об обоснованности нашего предложения. Сторонниками самостоятельного состава преступления в международном уголовном праве являются Р.А. Каламкарян, М.В. Короткова, Б. Сол, И. Аппо, А. Коен, С. Лим[699].

А. Кассезе прогнозировал, что эволюция международного общественного сознания может повлечь автономизацию преступления «терроризм», признание за ним самостоятельного характера в позитивном или обычном праве[700]. Подобная трансформация уже случилась, например, с геноцидом, который, будучи изначально подкатегорией преступления против человечности, постепенно приобрел статус самостоятельного международного преступления, с четкими формами, отличными от «родительского класса» преступления против человечности[701].

* * *

Подводя итоги параграфа, сформулируем основные выводы.

Несмотря на то, что Римский статут пока не предусматривает возможность привлечения к ответственности за терроризм на основании специальной нормы, МУС de facto расследует некоторые виды террористических преступлений. При этом материальным основанием для уголовного преследования могут стать либо уже имеющиеся запретительные правила Статута, либо международные обычноправовые нормы, преимущественно конвенционной природы. Причинами такого положения стали, во-первых, нерешенность вопроса о включении терроризма в структуру запрещённых МУС деяний; во-вторых, транснациональная несогласованность понятия «терроризм».

В работе отмечена общая для всех международных судов, в том числе и МУС, тенденция привлечения к ответственности за террористические деяния на основании международно-правовых обычаев, субъективного судейского толкования норм международного права. Такая практика не может быть положительно оценена. В уголовном пространстве требуется четкая и безусловная реализация принципиальных правил, в том числе тех, которые устанавливают общепризнанные минимальные стандарты обеспечения прав обвиняемых: Non bis in idem, Nullum crimen sine lege, Poena necesse est. Для эффективной, правомерной и системной борьбы с террором в общемировых масштабах необходимо конкретизировать пределы международных судебных полномочий в отношении преследования террористических деяний, согласовать составы преступлений, способных стать предметом рассмотрения в МУС. Конвенционная природа ответственности за террористические преступления с транснациональным элементом, особенности объекта преступного посягательства позволяют идентифицировать эту группу как преступления международного характера. Представляется возможным признать террористические деяния, связанные с государственным участием в терроризме и с поведением международных террористических организаций, подлежащими осуждению в МУС. Специфика таких террористических деяний обусловливает необходимость выделения их в самостоятельную категорию, подсудную МУС. Обе категории дел относятся к особо тяжким, с международными последствиями, преступлениям, которые сложно или даже невозможно качественно и полно расследовать и осудить с помощью национальной судебной процедуры.

В случае выявления фактов государственной поддержки террористических преступлений решение о возбуждении дела в МУС должно приниматься в соответствии с правилами п. b ст. 13 Статута, путем принятия соответствующего решения СБ ООН.

Дискретность международного терроризма определяет многосоставную структуру диспозиции статьи Статута. Исходя из вышеизложенного, предлагается включить в Римский Статут статью следующего содержания:

Терроризм.

1. Для целей настоящего Статута «Терроризм» означает любое из названных ниже деяний, когда они совершаются или высказана реальная угроза их совершения, с использованием любых средств, незаконно и умышленно, с целью чтобы запугать население, признанную социальную, этническую, религиозную группу или заставить правительство или международную организацию совершить какое-либо действие или воздержаться от его совершения, когда они предусмотрены секторальными Конвенциями, посвященными отдельным вопросам борьбы с терроризмом (Согласно Приложению), Всеобъемлющей конвенцией о международном терроризме, в том числе:

a) причинение смерти или тяжкого телесного повреждения, в том числе психологического вреда, любому гражданскому лицу или любому другому лицу, не принимающему активного участия в военных действиях в ситуации вооруженного конфликта; или

b) взятие заложников; или

c) причинение серьезного ущерба государственному или частному имуществу, имуществу международной организации, включая места общественного пользования, государственные или правительственные объекты, систему общественного транспорта, объекты инфраструктуры или окружающей среды; или

d) причинение серьезного ущерба памятникам культуры, культовым сооружениям и постройкам, имеющим большое значение для данной социальной, этнической, религиозной общности или государства; или

e) денежная поддержка (sponsoring), финансирование {financing), поощрение, попустительство или сокрытие деяний, названных в пункте 1 (а)и (b) настоящей статьи; или

f) организация преступных групп, руководство ими, участие в них, планирование их деятельности (интеллектуальное авторство); или

g) пропаганда и популяризация терроризма, его идей, практики[702]; или

h) вербовка физических лиц, обучение их с целью совершения одного из преступлений, указанных в пункте 1 настоящей статьи.

2. Суд обладает юрисдикцией в отношении террористических преступлений, когда они:

a) совершены при участии или поддержке или ином другом активном содействии государства, государственных органов власти, должностных лиц государства с использованием их служебного положения; или

b) совершены представителями запрещенной в установленном порядке международной террористической организации.

<< | >>
Источник: ЧЕРНЯДЬЕВА Наталья Алексеевна. СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ И ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ МЕЖДУНАРОДНО-ПРАВОВОЙ БОРЬБЫ С ТЕРРОРИЗМОМ. ДИССЕРТАЦИЯ на соискание ученой степени доктора юридических наук. Москва - 2018. 2018

Еще по теме §2. Перспективы включения преступления «терроризм» в Римский статут Международного уголовного суда:

  1. § 2.4. План действий ООН по обеспечению безопасности журналистов и проблеме безнаказанности
  2. ВВЕДЕНИЕ
  3. СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
  4. § 1. Правомерность лишения жизни в ходе вооруженного конфликта
  5. ОГЛАВЛЕНИЕ
  6. ВВЕДЕНИЕ
  7. §2. Тенденции развития международно-правовой борьбы с терроризмом в проекте Всеобъемлющей конвенции о международном терроризме
  8. §2. Перспективы включения преступления «терроризм» в Римский статут Международного уголовного суда
  9. Список использованной литературы
  10. СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ
- Авторское право - Аграрное право - Адвокатура - Административное право - Административный процесс - Антимонопольно-конкурентное право - Арбитражный (хозяйственный) процесс - Аудит - Банковская система - Банковское право - Бизнес - Бухгалтерский учет - Вещное право - Государственное право и управление - Гражданское право и процесс - Денежное обращение, финансы и кредит - Деньги - Дипломатическое и консульское право - Договорное право - Жилищное право - Земельное право - Избирательное право - Инвестиционное право - Информационное право - Исполнительное производство - История - История государства и права - История политических и правовых учений - Конкурсное право - Конституционное право - Корпоративное право - Криминалистика - Криминология - Маркетинг - Медицинское право - Международное право - Менеджмент - Муниципальное право - Налоговое право - Наследственное право - Нотариат - Обязательственное право - Оперативно-розыскная деятельность - Права человека - Право зарубежных стран - Право социального обеспечения - Правоведение - Правоохранительная деятельность - Предпринимательское право - Семейное право - Страховое право - Судопроизводство - Таможенное право - Теория государства и права - Трудовое право - Уголовно-исполнительное право - Уголовное право - Уголовный процесс - Философия - Финансовое право - Хозяйственное право - Хозяйственный процесс - Экологическое право - Экономика - Ювенальное право - Юридическая деятельность - Юридическая техника - Юридические лица -